Первая часть

Вторая часть

ЛЕКСИКОН РУССКОЙ ИДЕИ

Логика нашего общения, надеюсь, понятна читателю. Сначала я познакомил его с главными героями нашей отрасли знания (истории Русской идеи), т.е. с «Европейским выбором» декабристов и его вековой соперницей, самой ее величеством Русской идеей: сперва с первым ее воплощением -- николаевской Официальной народностью -- затем со Славянофильством, сменившим ее в этом качестве в постниколаевской России. Еще более основательно познакомились мы с Самодержцем, создавшим по лекалам Русской идеи тот самый «архаический старый режим», которому суждено было (вспомним Н.В.Рязановского) «обрушиться в пожаре 1917 года». И, конечно, с русскими европейцами, с Чаадаевым, предсказавшим губительность нового в его время обычая «любить родину на манер самоедов» и с Соловьевым, которому удалось в одной краткой формуле очертить путь к «самоуничтожению» великой страны, оказавшейся в плену Русской идеи. Осталось нам теперь прежде, чем перейти к хронологическому изложению этого рокового пути, познакомиться с лексиконом Русской идеи, т.е. с основными ее понятиями, с ее, если хотите, языком. Кое что из этих понятий подхватили мы уже по ходу дела, знаем и про Антиевропейское особнячество, и про Национальный эгоизм, и про Лестницу Соловьева.. Но некоторые ключевые термины, без которых нам в дальнейшем не обойтись, пока темны. Например,

ИДЕЯ-ГЕГЕМОН

Этот термин позаимствовал я у знаменитого итальянского диссидента Антонио Грамши. К слову, интереснейшим он был человеком, диссидентом, если можно так выразиться, вдвойне. И для фашистов в Италии был он persona non grata, и для коммунистов. Крупнейший теоретик марксизма, бывший генсек КПИ, Грамши провел последнее десятилетие жизни в фашистской тюрьме (он умер в 1937). И именно в «Тюремных дневниках» бросил он вызов священной корове ленинизма, теории, согласно которой победить в борьбе за власть могут лишь «партии нового типа» наподобие большевистской.

Грамши противопоставил этому другой опыт. В эпоху реакции, наступившую после мировой войны и победы большевиков в России (он называл ее «междуцарствием», interregnum), ИДЕИ (политическая мифология, если хотите), полагал Грамши, важнее устройства партий. Диссидентская идея, завоевавшая умы, овладела в 1922 году властью в Италии. И так же выиграл схватку в идейной войне в 1933-м национал-социализм в Германии. Именно этот феномен политической мифологии, овладевшей умами, и назвал Грамши Идеей-гегемоном.

В применении к России все было,конечно, сложнее. Славянофильство, которое никогда не было партией, тем более «нового типа», всего лишь диссидентской поначалу котерией, хотя и добилось в постниколаевские времена статуса идеи-гегемона (в том смысле, что одолело в умах большинства декабристскую идею «европейского выбора» и, по сути, продиктовало курс страны на три поколения вперед), государственной властью не овладело. И тем не менее сумело завести страну в тупик и до самого крушения петровской России власть его над умами оставалась практически безраздельной.

Один пример не оставит в этом сомнений. Попробуйте как-нибудь иначе объяснить, почему в июле 1914 года вполне уже западнический истеблишмент в Петербурге, оказавшись перед критическим выбором, принял именно славянофильское решение – ввязаться в ненужную России и гибельную для нее войну. Ровно ведь ничего не стояло для России в этой войне на кону. Ничего, то есть, кроме славянофильских фикций, – давно уже утраченного русскго влияния на Балканах, Константинополя и креста на Св. Софии. Даже крест уже на Путиловских заводах успели изготовить. Чем еще, подумайте, можно было оправдать смертельный риск, на который пошла тогда Россия, если не мощью идеи-гегемона, бессознательно усвоенного, как и предсказывал Соловьев, не только ее сторонниками, но и ее оппонентами?

С другой стороны объясняет нам мысль Грамши, почему потерпели поражение в 1825 году декабристы в России и в 1848-м революция в Европе. В обоих случаях не завоевала еще тогда идея Конституции большинство образованного класса, не стала идеей-гегемоном. И вообще, выходит, не может добиться успеха никакое общественное движение, не сокрушив сперва оппонентов в войне идей. Вот такой вывод. А теперь

НАПОЛЕОНОВСКИЙ КОМПЛЕКС РОССИИ

Будем справедливы, речь здесь не о какой-то специфически русской, но об общеевропейской болезни. Страдали ею в свое время все сильные государства, которым выпало историческое несчастье когда-либо побывать на сверхдержавном Олимпе, тем более дважды. Просто никто, кроме России, не строит в современной Европе наполеоновских мифологем вроде «Русского мира» или «Большого рывка» (см. материалы Изборского клуба) и нигде не охватывает зта политическая мифология, подобно лесному пожару, большинство населения страны. Хотя в прошлом такое и случалось. Особенно во Франции, которая может служить своего рода образцом – и первой жертвой – наполеоновского комплекса.

Именно ведь ее император первым кроил и перекраивал, как хотел, Европу. И никто, кроме укрывшейся за Ламаншем Англии, не смел ему перечить. Но даже гениальный Наполеон не смог бы ответить, зачем это нужно было Франции и к чему были все его триумфы, если понадобилось для них положить на европейских и русских полях целое поколение французской молодежи и ровно ничего не осталось от всей этой помпы, кроме безымянных могил неоплаканных солдат в чужих далеких краях.

Еще удивительней, однако,что даже столь очевидная тщета сверхдержавных триумфов ни на минуту не остановила последователей Наполеона, один за другим встававших в череду за «первое место в ряду царств вселенной», -- ни Николая I, ни Наполеона III, ни Вильгельма II, ни Гитлера, ни Сталина, ни даже Буша. Несмотря даже на то, что и последнему простаку давно уже ясно: не имеет эта вожделенная сверхдержавность постоянной прописки, кочует из страны в страну, с континента на континент, подобно древним номадам. Странная, согласитесь, особенность нашего мира.

Тем более странная, что болезнь эта имеет коварное свойство давать рецидивы и за первичной ее фазой неминуемо следует вторая, еще более жестокая. Речь о пронзительной национальной тоске по УТРАЧЕННОЙ сверхдержавности. Разве не она, эта неистовая тоска, привела на место Наполeона I Наполеона III, на место Вильгельма II Гитлера, на место Николая I Сталина? Если первичная фаза болезни опирается просто на ПРАВО СИЛЬНОГО, то ключевое слово второй –РЕВАНШ.

То же самое, если хотите, происходит со страной, побывавшей на сверхдержавном Олимпе (и неминуемо разжалованной после этого в рядовые), , что с человеком, потерявшим, допустим, руку. Руки нет, а она все болит. Человек понимает, что боль эта фантомная, но разве становится она от этого менее мучительной? Точно так же переживает ФАНТОМНЫЙ НАПОЛЕОНОВСКИЙ КОМЛЕКС каждая бывшая сверхдержава. Только, в отличие от человека, одержима она страстью вернуть утраченное. И, как правило, ей это на время удается. Лишь для того, впрочем, чтобы вновь его потерять.

ВТОРИЧНАЯ СВЕРХДЕРЖАВНОСТЬ

Быстрее всех справилась с этим Германия. Уже полтора десятилетия спустя после крушения первого Рейха Гитлер стал, подобно Наполеону, хозяином континента. Но и триумф его оказался самым кратковременным. И кончился для Германии страшно: победители поделили ее между собой.

Франции понадобилось для реванша три с половиной десятилетия. И Париж отдался «маленькому Наполеону» с восторгом, и на какие-нибудь два десятилетия он действительно оказался самым влиятельным политиком Европы. Но и этот опыт вторичной сверхдержавности кончился плохо: капитуляцией во франко-прусской войне, гражданской войной и оккупацией.

Медленней всех раскачивалась Россия. Бедные славянофилы, реванш, по сути, и стал для них Русской идеей, но так и не пришлось им его увидеть. Понятно почему. Чем очевиднее завоевывала мир русская культура, тем быстрее толкала страну к «самоуничтожению» Русская идея. И чем жарче разгорались фантомные славянофильские страсти, тем комичнее, как мы еще увидим, они выглядели. Понадобилась великая революция, свежая кровь; «мужицкое царство», маячившее с петровских времен за спиной петербургского истеблишмента, должно было сменить захиревшее царское самодержавие, чтобы исполнилась славянофильская грёза.

Но час пришел – и почти столетие после Крымской капитуляции -- сталинская Россия проглотила, не поперхнувшись, половину Европы. Конечно, то был всего лишь погодинский план-минимум, так сказать, -- «Великая Православная империя», как назвал ее, мы помним, в 1850-е в письме царю автор. И до тютчевской мечты о «православном папе в Риме, подданном русского императора в Константинополе» было ей, как до звезды небесной, далеко. Тем более до погодинского плана-максимум, до «универсальной империи», к которой Николай казался ему «ближе Карла V и Наполеона». Но все же какая-никакая, но сверхдержава была воссоздана. И опять, как при Николае, Европа перед ней трепетала.Беда была лишь в том, что, как и во всех других случаях, триумф ее был временным. Правда, время гниения посталинской империи затянулось на два поколения, но зато когда она, наконец, развалилась, ничего, кроме периферийной нефтегазовой колонки с атомными бомбами, от нее не осталось. .Короче, кончился однажды фантомный наполеоновский комплекс России точно так же, как французский или германский, -- пшиком.

ЗАЧЕМ ЛЕКСИКОН?

Коротко, затем, что без него невозможно будет нам разобраться не только в трагической истории постниколаевской России, в которой нам еще предстоит подробно разбираться в этом цикле Русской идеи, но и в цикле советском и, как мы сейчас увидим, постсоветском, вплоть до сегодняшнего дня

Подумайте, впервые ведь за полное несчастий столетие представился, наконец, России шанс стать нормальным постимперским государством. Шанс избавиться от векового своего одиночества и, подобно бывшим своим коллегам по сверхдержавному клубу, Франции и Германии, вступить равноправным членом в «великую семью европейскую», как завещал ей почти два века тому Чаадаев. Неразрешимые для нее после кошмарного советского опыта экзистенциональные проблемы сами собой разрешились бы, окажись она после второго за столетие крушения империи просто частью общеевропейского геополитического пространства.

Говорю я прежде всего о проблемах независимого суда, инновационной экономики и полупустой Сибири (как очевидного соблазна для авторитарного соседа с плотностью населения на порядок превышающей сибирскую). Немыслимо, казалось бы, даже представить себе перспективу более заманчивую. Но что-то помешало России воспользоваться этой уникальной возможностью. Что? Теперь, овладев лексиконом Русской идеи, мы энаем, как это «что-то» называется: фантомный наполеоновский комплекс.

Увы, не излечилась от него и сегодня Россия, несмотря на все ужасы распада империи, несмотря на то, что нет больше у нее за спиной могучего «мужицкого царства», благодаря которому преодолела она крушение петровской державы в 1917, несмотря даже на то, что стоит она на этот раз на пороге демографической катастрофы. Все еще фантазируют ее правители, конспирируют, обманывают себя идеей полубезумного «Большого рывка», все еще путают величину с величием. И все еще верит им большинство населения.

И, как положено в прошедшей марсистскую школу России, строится это на «научной» основе, на идее акад. С.Ю. Глазьева, советника президента по вопросам евразийской (имперской то есть) интеграции. Идея такая: «Мы стоим на пороге подъема большой повышательной волны [Н.Д. Кондратьева]». Оседлав ее первой, Россия снова будет впереди всех. Один лишь «большой рывок» для этого требуется.. Да, академик знает, что понадобится для этого рывка «грандиозное напряжение всех наших сил, мобилизация всех ресурсов». Ключевое слово здесь МОБИЛИЗАЦИЯ. И Изборский клуб, который он вдохновляет, строит планы этой мобилизации.

Одной лишь малости не хотят эти люди знать. Того, способна ли на такое «грандиозное напряжение» и тем более на новую мобилизацию страна, лишенная независимого суда и инновационной экономики, страна «взбесившего принтера», страна, которой впору позаботиться не столько о «большом рывке», сколько о выживании?

Как следует относиться образованной России ко всем этим планам? С негодованием? С яростью? С сарказмом? Я бы и сам как-нибудь так к ним относился, когда б не знал, что была уже в нашей истории идея-гегемон, которая однажды – на финишной прямой Российской империи, незадолго до ее «самоуничтожения» -- нечто подобное попробовала. И чем эта проба кончилась.

Я бы не счел свою задачу выполненной, когда б не познакомил здесь читателя с этим эпизодом истории Русской идеи, имеющим непосредственное отношение к ее лексикону. Относится он к третьему поколению вырождавшегося – согласно лестнице Соловьева – славянофильства, тогдашней, повторяю, идее-гегемону постниколаевской России. К тому времени, к 1890-м годам, самодержавие превратилось уже практически в полицейское государство. Во всяком случае Петр Бернгардович Струве назвал свою статью об этих годах «Россия под надзором полиции». А эпизод такой.

Лет за 20 до этого Иван Аксаков, лидер второго поколения славянофилов, с грустью объяснял свой переход на сторону реакции тем, что «середины больше нет», кто-то же должен защитить «русскую самобытность» от посягательств либералов. Третье поколение откровенно потешалось над этой робкой защитной тактикой. Его уже не интересовала «середина» между либералами и всевластием спецслужб: оно ПРЕДСТАВЛЯЛО спецслужбы. И вот что писал один из его лидеров Сергей Шарапов: «За самобытность приходилось еще недавно бороться Аксакову. Какая там самобытность, когда весь Запад уже успел понять, что не обороняться будет русский гений от западных нападений, а сам перевернет и подчинит себе все, новую культуру и идеалы внесет в мир, новую душу вдохнет в дряхляющее тело Запада».

Если кто-нибудь еще не понял, что такое фантомный наполеоновский комплекс, то вот он перед нами. За какие-то 20 лет эти люди полностью утратили связь с реальностью. «Большой рывок» уже совершился – в их помутившемся сознании. А они, не забудем, диктовали политический курс страны. Удивляться ли, что в июле 1914 года правительство приняло решение равносильное «самоуничтожению» петровской России?

Это ли не живой пример того, как смертельно опасно для страны позволить аналогичной идее Глазьева и его Изборского клуба стать гегемоном сегодняшней России? Остановить этот морок можем только мы, русские европейцы. Больше некому. Этому, необходимости жестокой идейной войны, учит нас прошлое, воплощенное в лексиконе Русской идеи.

ПОСЛЕДНЯЯ ОШИБКА ЦАРЯ

Часть первая

Лексикон лексиконом,однако, но хронологию Русской идеи тоже никто еще не отменял. И придется нам – несмотря на неминуемые отступления в наши дни или в советское прошлое, которое ожидает нас за ближайшим поворотом, -- следовать ее диктату. Мы оставили нашего самодержца, как помнит читатель, ободренным и обрадованным погодинским сценарием извечной, якобы, русской миссии «уничтожения варварского турецкого владычества в Европе». И готовым действовать незамедлительно. Царь, как известно, не был поклонником дипломатического протокола, почему и решил поначалу покончить с делом одним ударом, поставив Турцию – и Европу -- перед фактом.

В феврале 1853 года адмиралу Корнилову велено было подготовить флот к десанту в Босфор. Царская инструкция гласила:"Ежели флот в состоянии будет поднять в один раз 16 тысяч человек с 32 полевыми орудиями, при двух сотнях казаков, то сего достаточно будет, чтобы при неожиданном поялении не только завладеть Босфором, но и самим Царьградом. Буде число войск может быть еще усилено, тем более условий к удаче".

Надо полагать, что задуманный Николaем force majeure вызвал большой переполох в его окружении. Русские дипломаты хорошо помнили полубезумный царский Манифест 14 марта 1848 года, за который потом пришлось извиняться, и повторение скандала было сочтено нежелательным. Царя отговорили. Согласились на том, чтобы сделать султану предложение, которое он не смог бы принять ни при каких обстоятельствах. В канцеляриях принялись рыться в старинных архивах в поисках подходящего предлога. И, представьте, нашли пожелтевшую копию русско-турецкого договора еще екатерининских времен, 1774 года, в котором султан действительно разрешал России вступаться за его христианских подданных в Молдавии и Валахии. Правда, в том же Кучук Канарджийском договоре Россия гарантировала и независимость Крыма и теМ не менее в 1783 году его самовольно аннексировала.. В связи со столь грубым его нарушением договор считался утратившим силу. Но больше-то сослаться было не на что. .

На протяжении трех поколений договор пылился в архивах. Ни в одном из последующих русско-турецких трактатах, а их было много, о нем не упоминалось. Но то было прежде, когда русские цари, включая Николая, несмотря на "извечную миссию России", горой стояли за султана, защищая его как всякого легитимного государя от его мятежных подданных, включая православных. Другое дело в 1853-м, когда Блистательная Порта вдруг превратилась в «варварское владычество». Короче, султану напомнили, что император всероссийский считает себя лично ответственным также и за благосостояние его, султана, христианских подданных. И на этот раз не толькко в Молдавии и Валахии, а на всем протяжении Балкан вплоть до Адриатического моря. Русский царь, другими словами, предлагал себя в соправители турецкому султану.

Представьте для сравнения, что сказали бы в Петербурге, потребуй султан права представлять в России СВОИХ казанских, крымских и кавказских единоверцев. Международная дипломатия таких прецедентов не знала со времен Вестфальского договора 1648 года. Требование царя было столь очевидным нарушением тогдашнего миропорядка, что в европейских столицах решили: либо царь сошел с ума и живет в какой-то другой реальности, либо он так неуклюже провоцирует войну. Помня, однако, тот же архаический Манифест 14 марта, там готовились к худшему. И не зря. Потому что провокация составляла суть погодинского замысла. Вот пожалуйста: "По отношению к туркам мы находимся в самом благоприятном положении. Мы можем сказать, вы отказываетсь обещать нам действительное покровительство вашим христианам, так мы теперь потребуем освобождения славян – и пусть наш спор решит война".

Беспрецедентной эта провокация была и по другим, еще более важным причинам. Во-первых, после Наполеона Россия была непременным членом «концерта великих держав», коллективного, так сказать, руководства Европы. На практике это означало, что во всех критических ситуациях, где на карте стояла судьба того или иного государства, решения принимались «концертом». А тут вдруг обнаружилось, что у России есть особая, партикулярная «миссия», осуществить которую намеревалась она собственноручно – без согласия и тем более участия «концерта». Хуже того, состояла эта миссия ни больше ни меньше, чем в расчленении другой великой державы. Такое самовольство не дозволялось никому.

А во-вторых, Европа была до смерти перепугана этой николаевской сверхдержавной "миссией". И страх объединил в ней всех – от крайних консерваторов до крайних революционеров. Погодин сам цитировал Адольфа Тьера, известного историка и будущего президента Франции. В его изложении Тьер откровенно паниковал: «Европа простись со своей свободой, если Россия когда-нибудь получит в свою власть эти два пролива» (Босфор и Дарданеллы, контролируемые Турцией). Маркса Погодин, конечно, не цитировал, но в панике тот был ничуть не меньше ненавистному ему Тьера. «Если Россия овладеет Турцией,-- писал он, -- ее силы увеличатся почти вдвое, и она окажется сильнее всей остальной Европы вместе взятой. Такой исход дела был бы неописуемым несчастьем для революции ».

ПРОЛЕГОМЕНЫНо протесты Европы только убедили Николая, что он на правильном пути. «Наши враги только и ждут, -- подзуживал его Погодин, -- чтобы мы обробели от их угроз и отказались от миссии, нам предназначенной со времени основания нашего государства». Само собою, представление о бывших парнтнерах по "концерту", как о врагах, прямо вытекало из того морального обособления России от Европы, о котором говорил Чаадаев. Его опасение, что оно может перерасти в противостояние политическое, оправдывалось на глазах. В глазах Европы это был не только беспредел, но смертельно опасный беспредел. Если верить авторитетному мнению Тьера, защищая Турцию, она защищала свою свободу.

Почва для диалога исчезала из под ног. Петербургский бомонд шел освобождать православных братьев по вере, царь утверждался в своем сверхдержавном праве, Европа трепетала за свою свободу, как тут было договориться? События между тем развивались стремительно. 28 февраля 1853 года морской министр Александр Меншиков был отправлен в Стамбул с ультиматумом. На размышление было дано восемь дней. 1 марта Порта обратилась за посредничеством к «концерту». 7-го Меншиков отбыл из Стамбула с пустыми руками. 14 июня в Петергофе издан был царский Манифест, из которого Россия -- и мир -- узнали, что «Истощив все убеждения и с ними все меры миролюбивого удовлетворения наших справедливых требований, признали мы необходимым двинуть войска наши в придунайские княжества, дабы показать Порте, к чему может вести ее упорство».

Европейский «концерт» потребовал международной конференции без предварительных условий, считая, что начинать переговоры с оккупации турецкой территории (придунайские княжества были протекторатом Турции), было несколько, как бы это подипломатичней сказать, преждевременно. Царю давали время одуматься. Но, как писал впоследствии тот же Меншиков, «государь был словно пьян, никаких резонов не принимал, был убежден в своем всемогуществе». Русские войска не только не ушли из княжеств, но и переправились через Дунай.

И -- наткнулись на стойкое сопротивление турок. У тех было больше нарезных ружей и стреляли они лучше. После очередного сражения Николай был близок к отчаянию. «Ежели так будем тратить войска, -- писал он командущему М.Д. Горчакову, -- то убьем их дух и никаких резервов не хватит». Тут был, казалось, еще один повод одумвться: если его войска не могли один на один одолеть турок в поле, то как они будут выглядеть против европейских армий, если Европа всерьез рассердится? Не мог же он на самом деле вообразить, что ему позволят безнаказанно расчленить европейскую державу. Так, надо полагать, рассуждали европейские дипломаты. Но царь уже закусил удила. Тем более, что «патриотическая» публика была от войны в восторге.

«От всей России войне сочувствие, -- писал С.П. Шевырев, -- таких дивных и единодушных наборов еще не бывало, Посылают Апполонов Бельведерских... Крестовый поход. Война и война, нет слова на мир».По словам Анны Федоровны Тютчевой, хорошо осведомленной фрейлины цесаревны, жены наследника, «молодежь с восторгом рвется в бой. Великие князья Михаил и Николай в совершенном восторге». Более того, так чувствовал и сам цесаревич, будущий Александр II. Он тоже радовался, что «сбывается предсказание, которое предвещает на 54-й год освобождение Константинополя и восстановление храма Св. Софии». Чем это все должно было кончиться? Чаадаев и тут не ошибся, когда писал: «результат был тот, что в один прекрасный день авангард Европы очутился в Крыму».

ПОЩЕЧИНА «ДЖОНУ БУЛЮ»

Тем более неизбежен был этот результат, что Николай, которому позарез нужна было хоть какая-то громкая победа, способная затмить известия о вялотекущем конфликте на Дунае, сделал совсем уж непозволительную глупость: даже не посоветовавшись со своими дипломатами, он распорядился начать морскую аойну. Распорядился вопреки предостережению Англии, что она гарантировала туркам безопасность их портов. И 18 декабря адмирал Нахимов вошел на рейд Синопа – и потопил турецкий флот. «Патриотическая» публика была вне себя от восхищения синопской победой. Наивная, она была уверена, что уж эта победа «посбавит спеси у Джона Буля», как презрительно именовали тогда в России англичан.

«Нахимов молодец, -- писал Погодину С.Т.Асаков, -- истинный герой русскиий». Адресат был в экстазе: «Самая великая и торжественная минута наступила для нас, какой не бывало, может быть, с Полтавского и Бородинского дня». Патриотических стихов появилось несчетно, Тютчев, конечно, тоже отметился: Вставай же Русь! Уж близок час! Вставай Христовой службы ради! Уж не пора ль, перекрестясь, Ударить в колокол в Царьграде?Существуй в ту пору рейтинги общественного мнения, рейтинг царя без сомнения зашкалил бы за 90%.

На самом деле это было начало конца. Победа Нахимова сбросила в Лондоне антивоенное правительство тори. «Меня обвиняют в трусости, -- жаловался бывший премьер лорд Абердин русскому послу, -- в том, что я изменил Англии ради России. Я больше не могу бороться, я не смею показаться на улице». И правда, принца Альберта, мужа королевы Виктории, тоже антивоенного активиста, на улице освистали. И два дня спустя после Синопа у власти в Лондоне был далеко не столь щепетильный лорд Пальмерстон. И еще через две недели был подписан немыслимый до Синопа договор с Францией. Можно с уверенностью сказать, что все, что произошло дальше между Россией и Европой – гибель русского флота, высадка союзных войск в Крыму,штурм Севастополя, капитуляция России и «позорный мир» -- все произошло из-за нелепой пощечины, которую по дурости отвесил Николай «Джону Булю» -- при восторжественных рукоплесканиях «патриотической» публики.

Во всяком случае, когда в январе 1854 года вошла в Черное море англо-французская эскадра, ее командир приказал всем русским военным судам не сметь сниматься с якорей – под угрозой уничтожения. И не посмели. Куда было парусникам XVIII века против бронированных пароходов союзников? Но ведь и самый замшелый «патриот» мог бы догадаться что ничем другим декабрьский триумф Нахимова и не мог закончиться. И все-таки отдал царь роковой приказ своему адмиралу. Все-таки, вопреки всякой логике, продолжал пугать – и провоцировать – Европу. Поистине прав был Меншиков: «словно пьян» был в 1854 году Николай.

Но и тогда еще не поздно было предотвратить европейскую войну. 4 февраля в личном письме царю Наполеон III обещал, что в случае перемирия с Турцией и эвакуации русских войск из придунайских княжеств союзный флот немедленно покинет Черное море и инцидент можно будет считать исчерпанным. Явно не хотела Франция воевать из-за Турции. Николай ответил издевательски, что «Россия сумеет и в 1854 году показать себя такой же, какой она была в 1812». Ждите, мол, опять казаков в Париже. А когда лондонский и парижский кабинеты официально потребовали удаления русских войск из княжеств до 30 апреля, Нессельроде высокомерно заявил, что Его Величество не считает нужным им отвечать.

ИНТРИГА

Как видим, сомнений в том, кто спровоцировал эту последнюю ошибку царя, известную в потомстве как Крымская война, быть, казалось бы, не может. Все очевидно, все прозрачно, все документы на столе. И никто их не оспаривает, да и как их оспоришь? То, что следовал этот неожиданный и агрессивный поворот России из ее морального обособления от Европы при Николае, тоже вроде бы неоспоримо: возможность его перерастания в политическое противостояние предсказал еще Чаадаев. В моих терминах это означает, что «в уничтожении варварского турецкого владычества в Европе», в переделе, другими словами, Европы, Россия нашла, наконец, адекватную форму реализации своего наполеоновского комплекса. Можно оспаривать мои термины, но нельзя оспаривать факты.

Но – и в этом бесподобная интрига всей этой истории – консервативный сектор дореволюционной русской историографии и, что еще интереснее, вслед за ним историография советская КАТЕГОРИЧЕСКИ НАСТАИВАЛИ, что Крымскую войну развязала Европа. Приняли, иначе говоря, версию семьи Тютчевых, что от начала до конца была Крымская война заговором Европы против России. Что общего у этой фантастической версии с действительностью придется нам с читателем разбираться, уже в следующей части очерка.. 

ПОСЛЕДНЯЯ ОШИБКА ЦАРЯ

Часть вторая

По мере воцарения в СССР сталинизма популярным толкованием Крымской войны все больше становилась, как мы уже говорили, версия семейства Тютчевых, предложенная в середине XIX века. Звучала она примерно так: исконная миссия России «вырвать христианские народности из под власти гнусного ислама», привела к тому, что Европа «набросилась на нас как бешеная» (А.Ф.Тютчева). В результате «мы в схватке со всей Европой, объединившейся против нас общим союзом. Союз, впрочем, неверное выражение, настоящее слово заговор. В истории нет примера гнусности, замышленной и совершенной в таких масшабах» (Ф.И.Тютчев). Как свидельствуют документы, цитированные в первой части этого очерка, в тютчевской версии нет ни слова правды. Попробую показать это по пунктам.

Во-первых, в 1847 году издан был, как мы помним, «по высочайшей воле» рескрипт Министра народного просвещения, предписывавший России забыть о зарубежном славянстве, «уже окончившем свое историческое существование»? Правдободобно ли в таком случае, что Николай развязал войну, да что войну, крестовый поход (!), ради этого «уже несуществовавшего», по его мнению, славянства? Не логичнее ли предположить, что причиной войны были фиаско 1848-го и соблазнительный сценарий Погодина о переделе Европы?

Во вторых, коалицию против Наполеона 1813 года, тот же Тютчев почему-то назвал в письме Густаву Колбу, редактору Аугсбургской Allgemeine Zeitung, вовсе не заговором против Франции, тем более «гнусностью», а совсем даже наоборот "славной общеевропейской войной против тирана". Каким же, спрашивается, образом аналогичная коалиция 1853 года превратилась в его устах из "славной войны" в «гнусность»?

В третьих, отдав в декабре 1853 года приказ Нахимову потопить турецкий флот в Синопе, Николай "потопил", можно сказать, антивоенное правительство в Лондоне, создав таким образом англо-французскую коалицию собственными, если хотите, руками. Так логично ли винить в этом Европу?

В четвертых, Николай не вывел войска из придунайских княжеств, когда Наполеон III предложил ему в феврале 1854-го покончить дело миром. Одного ведь этого было достаточно, чтоб «заговор» не состоялся. Так кто был его инициатором этой "гнусности" – Европа или Россия?

В- пятых, наконец, самый очевидный, наивный даже, если хотите, вопрос: кто все это затеял? Кто – Россия или Европа -- собрался расчленить Оттоманскую империю, растянувшуюся от Египта до Балкан и включавшую практически весь Ближний Восток? И кто подстрекал на это Николая, соблазняя его перспективой неслыханного расширения царства русского ? Чьи, короче, это стихи: Семь внутренних морей и семь великих рек, От Нила до Невы,от Эльбы до Китая, От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная Вот царство русское?

Другое дело, что в 1854-м Николаю и впрямь было не до всех этих соблазнов. Он уже понял, что просчитался: двигаться вперед из-за яростного сопротивления турок оказалось труднее, чем он рассчитывал, а отступить в той атмосфере крестового похода и патриотической истерии, которую сам же он в стране и создал, означало бы потерять лицо. Ситуация вышла из под его контроля. Мог ли он забить отбой, когда для славянофилов, по свидетельству Б.Н.Чичерина, «это была священная война» и со дня на день ожидалась «окончательная победа нового молодого народа над одряхлевшим миром Запада»? Когда Погодин, отражая настроение перевозбужденной публики, увещевал Европу: «Оставьте нас в покое решить наш исторический спор с Магометом, спор у нас с ним Божий, а не человеческий»?

Ну подумайте, как мог в таких условиях отступить под давлением этого самого "одряхлевшего мира" Николай и как, с другой стороны, должна была звучать эта московитская абракадабра для европейского уха? На глазах ведь повторялся скандал Манифеста 14 марта 1848 года (помните: «Разумейте языци и покоряйтесь, яко с нами Бог!»?) – с той разницей, что на этот раз, уже развязав войну в Европе, Николай сам загнал себя в ловушку. Да, он в конечном счете отступил, когда в дело вмешалась Австрия, угрожая ударить во фланг наступающей русской армии. Но это было равносильно для него самоубийству. Вот он и ушел из жизни. Потому и говорю я об этой его провокации как о последней ошибке царя. Если эта ошибка вызовет у современного читателя какие-либо неуместные ассоциации, то все претензии к царю. Я лишь рассказываю, как зто было в середине XIX века.

И ужас этой ошибки еще усугублялся откровенным цинизмом Погодина. В отличие от экзальтированных славянофилов, он-то и не думал скрывать, что «наше счастие, а не беда, если с исполнением священного долга соединятся и вещественные выгоды и если, по мере побед над Магомедом, увеличится и наше политическое могущество». Чего вы от нас хотите, отвечал он на европейские призывы к здравому смыслу, «чтобы мы, пред увенчанием наших трудов и подвигов, выпустили из рук ЗАКОННУЮ ДОБЫЧУ? И в страхе от ваших угроз смиренно предоставили СВЯТОЕ ДЕЛО вашим барышникам?" (разрядка моя А.Я)?

РЕВАНШ РУССКОЙ ИДЕИ

Вот эту гремучую смесь "святого дела" и "законной добычи" и поднял в советское время на щит В.В.Кожинов, возродив тютчевскую версию о Крымской войне как о «заговоре против России». Но Кожинов был откровенным националистом, державником, чем-то вроде сегодняшнего Дугина, и вдобавок еще трубадуром Черной сотни, с него спрос невелик.

Но как быть с тем, что уже в постсоветское время почтенный проф. В.В.Ильин тоже трактовал николаевскую провокацию как «войну империалистической Европы против России», как ее «последний колониальный поход на Россию»? И с тем, что не менее почтенный проф. В.Н.Виноградов уверял публику, будто «причиной Крымской войны была отнюдь не мнимая [?] агрессия России против Османской империи». А что? Д-р исторических наук А.Н.Боханов объясняет, повторяя тютчевскую версию: «Интересы России добиться освобождения православных народов противоречили интересам других держав»?

У меня нет под рукой сочинений нынешнего министра культуры В.Р.Мединского, но все шансы за то, что та же мистификация фигурирует и в них. И едва ли можно усомниться, что она же будет повторена и в готовящемся едином учебнике истории России. Право, трудно отделаться от впечатления, что патриотическая истерия, затеянная Николаем I полтора столетия назад, продолжалась не только в советское время, она продолжается и в наши дни. Только,увы, не оказалось в советские времена – и, боюсь, нет сегодня – откровенного enfant terrible как М.П.Погодин, который честно признал бы до какой степени неотделима была в николаевской провокации «законная добыча» от «святого дела»

У меня нет, честно говоря, другого объяснения этой неожиданной мутации славянофильских страстей в совершенно им, казалось бы, чуждой им современной среде, кроме реванша Русской идеи. В стране, по-прежнему, как в царские времена, морально обособленной от Европы, тем более противопоставившей себя Европе, она неминуемо должна была в конце концов опять оказаться идеей-гегемоном, пусть на этот раз с подложным коммунистическим паспортом. Пожалуй, единственной партией, которая интуитивно поняла после крушения СССР, что и сам «коммунизм» преобразовался в сталинском СССР в Русскую идею, была зюгановская КПРФ.

Нет спора, Русская идея сильно с николаевских времен изменилась, впитав в себя радикальные элементы социализма, элементы, применимые и в других странах, но, по сути, осталась она тем, чем всегда была, -- вызовом европейской цивилизации, попыткой насильственно изменить мировой порядок, усадив на престолы зависимых от России стран русских великих князей в дореволюционные времена или коммунистических проконсулов -- в советские.

Да, руководясь этой идеей-гегемоном, Россия способна было усваивать вершки европейской цивилизации (и за счет них даже вскарабкиваться порою, как показал опыт СССР, на сверхдержавный Олимп). Но поскольку она принципиально отрицала ее «корешки», фундаментальные ее основы, обречена была российская (советская) империя в конечном счете снова и снова отставать и распадаться. Впрочем, мы уже вторглись на территорию дальнейших циклов этой работы, тех, что посвящены приключениям Русской идеи в советские и в постсоветские времена.«ПЯТАЯ КОЛОННА»Все, что осталось мне здесь, это разобраться в том, каким образом, при помощи каких аргументов удалось советским (и постсоветским) историкам взвалить вину за Крымскую войну на Европу. На поверку оказывается, что таких аргументов всего два. Первый, как мы уже говорили, заимствован у Тютчевых: Россия пыталась ОСВОБОДИТЬ угнетенных единоплеменников , а Европа ответила на нашу благородную попытку восстановить справедливость "колонивльным походом против России". На этот аргумент, как мы только что видели, уже ответил Погодин. Единственное, что было в нем фальшью, это умолчание о "законной добыче", на которую рассчитывала в результате такого "восстановления справедливости" Россия. А также о том, что понадобилось бы для этого перевернуть весь существовавший миропорядок, переделить Европу.

Второй аргумент сложнее. Тут требовалось доказать, что Европа сама толкнула Николая на войну против Турции при помощи своей "пятой колонны" глубоко внедренной в руководство России. На первый взгляд это выглядит каким-то конспирологическим абсурдом. Но тут и вытаскивался козырный туз -- независимое объективное исследование Крымской войны академика Е.В.Тарле. Первым, сколько я знаю, выдвинул этот аргумент тот же В.В. Кожинов. И в устах профессионального конспиролога звучал он вполне правдоподобно. Меня это мало сказать заинтересовало, завело.

Как в самом деле мог быть замешан в эту мистификацию изысканный интеллектуал, историк божьей милостью, человек, дороживший своей международной репутацией и осмелившийся в разгар дикой сталинской кампании против «безродных» публично попросить на лекции не делать ударение в его фамилии на последней букве (ТарлЕ). Не делать потому, что он не француз, а еврей. Я не могу, конечно, достоверно знать, почему Евгений Викторович согласился со вторым изданием своего двухтомника о Крымской войне именно в 1952 году, когда в стране бушевало «дело убийц в белых халатах» и сталинская паранойя достигла пика. Могу лишь предположить, что поверхностное толкование двухтомника могло очень даже понадобиться Сталину, если он и впрямь задумал «ночь длинных ножей» для своего ближайшего окружения.

Звучал бы при таком толковании двухтомник, как независимое историческое подтверждение, что царь во всей этой Крымской эпопее не виноват. Его обманули. Причем обманывали на протяжении многих месяцев именно ближайшие его сотрудники. Будь это правдой, Николай столкнулся с прямым предательством -- в Зимнем дворце (!) Соблазнительное, согласитесь, толкование. В особенности для Сталина, который всегда любил исторические аналогии.

Давал двухтомник Тарле повод для такого толкования? Без сомнения. Автор нашел бесспорные доказательства: русский посол в Лондоне доносили в Петербург, что Англия, покуда у руля в ней антивоенные тори, не вступит в союз с Францией. И это была чистейшая правда: не мог же посол предположить, что его государь по неизреченной своей глупости, а также по совершенному непониманию того, как работает парламентская система, "свергнет" благожелательное к России правительство. Тарле также нашел, что русские послы в Пруссии и в Австрии доносили, что ни та, не другая не намерены вмешиваться в русско-турецкую войну. И это тоже была правда: не могли же в Берлине и Вене предугадать, что речь пойдет о войне за расчленение Турции и передел Европы. Но можно себе представить, что сделал из этих донесений опытный конспиролог.

Русские послы сознательно дезинформировали царя, вот что. Причем делали это с благословения, а то и по прямому указанию самого канцлера Нессельроде, вернейшего оруженосца императора на протяжении десятилетий (Нессельроде руководил внешней политикой России с 1822 года, был чем-то вроде Молотова при Сталине). Мудрено ли, что Николай заключил из этого: с Турцией он может делать все, что ему заблагорасудится? Вот на каком абзаце из книги Тарле базировал свои заключения Кожинов: «И барон Бруннов в Лондоне, и Мейендорф в Вене, и даже Будберг а Берлине следовали указаниям своего-шефа-канцлера и писали иной раз не то, что видели их глаза и слышали их уши, а Нессельроде собирал эти сведения и подносил их Николаю».

Нормальный человек первым делом спросил бы, что могли выиграть от дезинформации императора все эти преуспевающие карьерные дипломаты и тем более их шеф, кроме стыда и позора, и, быть может, каторги. Зачем это было им нужно? Но для черносотенного конспиролога все было как на ладони. Дипломаты-то все, как на подбор, с НЕРУССКИМИ фамилиями, а Нессельроде, как он подозревал, был и вовсе немецкий еврей. Других доказательств, что царь имел дело с «пятой колонной» не требовалось. Нормального человека, однако, это должно было поставить в тупик.

Меня, признаюсь, поначалу поставило. Не помог и доклад Александра Дугина Изборском клубу, посвященный «пятой колонне» на вершине власти (на сегодняшнем, разумеется, материале). Напомню, Дугин – в прошлом выпускник черносотенной «Памяти» первых лет Перестройки, а ныне профессор социологии МГУ – лидер конспирологического крыла Изборского клуба. Вот его выкладки: «Нам подчас хотят изобразить, что пятая колонна только в либералах и в «маршах несогласных», но это лишь самая откровенная вершина айсберга. Более того, это ложная цель. Самые серьезные сети влияния, направленные на десуверенизацию России, находятся среди тех, кто близок Путину, кто с ним работает, кто предопределяет выработку его стратегии. Вот где настоящий заговор».

Короче, Сталин был прав, заключил Кожинов. «Заговорщиками» действительно были самые близкие к царю люди, работавшие бок о бок с ним. Разве не факт, что ревизия сталинской политики началась тотчас после его смерти (так же, как,заметим в скобках, началась она тотчас после смерти Николая). И все-таки Дугин лукавит. Ничего эти «близкие» при жизни царя не предопределяли. Не посмели бы. Во всяком случае никто в окружении Николая не посмел, пока он был жив, противоречить его решению наказать Турцию за то, что она не приняла его ультиматум, сколь бы нелепым он им не казался.

Другое дело, что наказать Турцию можно было, и не вызвав взрыв негодования и страха в Европе. Например, отняв у нее Карс или Эрзерум или оккупировав любую часть ее территории в Азии. Это и советовали ему авторитетные дипломаты с вполне русскими фамилиями, как А.Ф.Орлов или П.Д.Киселев.(Именно за это и рассердился на государя Меншиков и писал, как мы помним, что тот был «словно пьян и никаких резонов не принимал»).

А «резоны»-то были как как раз те, о каких доносили из европейских столиц дипломаты с нерусскими фамилиями: никто в Европе и пальцем не пошевелит, буде Николай накажет Турцию на азиатском театре. Бесспорную правду они доносили – в надежде, что у Нессельроде и Меншикова достанет влияния убедить Николая не повторять скандальную историю Манифеста 14 марта 1848 года, не начинать войну в Европе и тем более не бросить вызов Англии, уничтожив турецкий флот в порту Синопа, вопреки английским гарантиям. Увы, недостало у них влияния. Никаких резонов, включая донесения из европейских столиц, не принимал самодержец. И понятно почему. Желал он объявить городу и миру, что идет устанавливать «Новый порядок» в Европе, тот самый Novus nascitur ordo, о котором нашептал ему Погодин. И впрямь был «словно пьян».

А Тарле что ж, сосредоточившись на дипломатических документах, упустил он из виду как характер царя так и, что еще важнее, идейный его поворот после фиаско 1848 года, тот самый, что действительно предопределил его стратегию. Ошибся. И на старуху бывает проруха. Так или иначе, все без исключения аргументы советских историков о Крымской войне как о "заговор против России", как видим, оказываются шиты белыми нитками. И постсоветских тоже.

НЕЗАДАННЫЕ ВОПРОСЫ

Копья в прессе времен Великой реформы ломались главным образом из-за того, как освобождать крестьян – с выкупом или без выкупа, с существующим земельным наделом или с «нормальным», т.е. урезанным в пользу помещиков. Короче, из-за того, превратятся ли крестьяне в результате освобождения из крепостных рабов в «обеспеченное сельское сословие», как обещало правительство, или, напротив, «из белых негров в батраков с наделом», как предсказывали оппоненты.

И за громом этой полемики прошло как-то почти незамеченным, что «власть над личностью крестьянина сосредоточивается в мире»,т.е. в поземельной общнне. Другими словами,как заметил историк Великой реформы, «все те государственно-полицейские функции, которые при крепостном праве выполнял даровой полицмейстер,помещик,исполнять должна была община» .

Интересный человек поставлен был императором во главе крестьянского освобождения.Ещё недавно, при Николае, генерал Яков Ростовцев публично объяснял, что «совесть нужна человеку в частном домашнем быту, а на службе её заменяет высшее начальство». Теперь он писал: «Общинное устройство в настоящую минуту для России необходимо. Народу нужна ещё сильная власть,которая заменила бы власть помещика» Выходит, мир и впрямь предназначался на роль полицмейстера. В глазах закона крестьянин оставался мёртв . Он не был субъектом права или собственности, не был индивидом, человеком,если угодно. Субъектом был «коллектив», назовите его хоть миром ,хоть общиной, хоть колхозом.. Мудрено-ли , что историк реформы так коментировал это коллективное рабство «Мир как община времён Ивана Грозного гораздо больше выражал идею государева тягла ,чем право крестьян на самоуправление».

Ничего этого ,впрочем ,не узнали бы мы из писаний славянофилов. Именно в вопросе закрепощения крестьян общинам впервые испытали они свою силу как будущей «идеи – гегемона»..Ибо коллективизм, в котором без остатка тонула личность крестьянина ,как раз и был ,по их мнению, «высшим актом личной свободы».Как писал Алексей Хомяков,"мир для крестьянина есть как бы олицетворение его общественной совести, перед которым он выпрямляется духом; он поддерживает в нём чувство свободы, сознание его нравственного достоинства и все высшие побуждения, от которых мы ожидаем его возрождения».

Я не стану возражать,если читатель сочтёт,что в славянофильских тирадах явственно ощущается что-то от 1984 –го Джорджа Оруэлла: « Рабство- есть свобода». Особенно, если сопоставить их со свидетельством очевидца. Александр Энгельгардт был не только профессором, но и практикующим помещиком. В своих знаменитых «Письмах из деревни», бестселлере 1870-х, он буквально стер славянофильскиий миф с лица земли. Вот как выглядели «высшие побуждения» крестьянина в реальности.

«У крестьян крайне развит индивидуализм,эгоизм, стремление к эксплуатации. Зависть,недоверие друг к другу,подкапывание одного под другого,унижение слабого перед сильным, высокомерие сильного,поклонение богатству... Кулаческие идеалы царят в ней [в общине], каждый гордится быть щукой и стремится пожрать карася. Каждый крестьянин,если обстоятельства тому благоприятствуют,будет самым отличнейшим образом эксплуатировать другого,всё равно крестьянина или барина,будет выжимать из него сок,эксплуатировать его нужду». И это писал один из известнейших народников своего времени.

Не одни лишь эмпирические наблюдения,однако, противоречили славянофильскому мифу. Противоречила ему и наука. Крупнейший знаток истории русского крестьянства Борис Николаевич Чичерин с документами в руках доказал,что ,"нынешняя наша сельская община вовсе не исконная принадлежность русского народа, а явилась произведением крепостного права". В ответ славянофилы заклеймили Чичерина русофобом, «оклеветавшим древнюю Русь». Настоящая загадка,впрочем, в другом.

О ДВУХ РОССИЯХ

В том она, что никто не задал элементарный вопрос: куда идет страна, если крестьянина лишали гражданских прав в тот самый момент,когда образованная Россия эти права обретала (городские Думы,независимый суд, отмена телесных наказаний), страшно углубляя пропасть между двумя Россиями-- европейской и средневековой, петровской и московитской, увековечивая,по сути, «власть тьмы» над большинством русского народа? С прежде господской, а ныне общинной конюшней как главным средством просвещения? Великий вопрос о воссоединении России или, что то же самое, о европеизации страны, поставленный перед страной декабристами, был забыт напрочь. Вчерашние национал-либералы, славянофилы, оказались на поверку обыкновенными националистами .Во имя «искуственной самобытности» (выражение Владимира Соловьёва) они сжигали мосты между их собственной европейской Россией с её Пушкиным и Гоголем и неграмотным «мужицким царством», не подозревавшим ни о Пушкине,ни о Гоголе. Сжигали, другими словами, мосты между Россией и Европой.

Начиная с декабристов, либералы настаивали что одно лишь просвещение может уничтожить пропасть между двумя Россиями. Националисты, с другой стороны, утверждали, что никакой пропасти нет и ни в каком просвещении нужды нет. Ибо, если послушать Достоевского, "народ наш просветился уже давно, приняв в свою суть Христа и его учение". Тем более, что по вдохновенному утверждению Константина Аксакова, "вся мысль страны пребывает в ее простом народе" и, как свято верил Юрий Самарин, "единственный приют торизма в России черная изба крестьянина". И нисколько не смущало их,что, по словам Михаила Бакунина, "народ наш, пожалуй, груб, безграмотен, но зато в нем есть жизнь, есть сила, есть будущность -- он есть. А нас,собственно, нет, наша жизнь пуста и бесцельна". И словно вослицательный знак ставил после всего этого каскада песнопений "народу" и самоуничижения интеллигенции тот же Достоевский: "Мы, то есть интеллигентные слои нашего общества, теперь какой-то уж совсем чужой народик, очень маленький, очень ничтожненький".

Но вот парадокс: спросите сегодня любого грамотного человека, чем гордится перед миром Россия?. Крестьянской общиной? Черной избой крестьянина? "Христовым просвещением"? Или тем, что создано этим "ничтожненьким народиком", т.е. интеллигентами -- Толстым, Чеховым, Чайковским, Левитаном? Ответит ведь, не задумываясь Почему бы это, как вы думаете?. Еще один незаданный вопрос. Вернемся, однако, к нашим баранам.

Пользуясь своим преобладанием в редакционных комиссиях, славянофилы без особого труда навязали свой выбор не только правительству, и без того, как мы видели, мечтавшему о новом полицмейстере для крестьян,но и западникам. То был первый случай, когда национализм выступил в роли «идеи –гегемона», подчинив своему влиянию практически всю элиту страны. А «мужицкая Россия» что ж, мало того, что ее обобрали, так еще и заперли в своего рода гетто с его особыми средневековыми законами. Полвека должно было пройти прежде, чем Витте и Столыпин догадались спросить, не ведет ли такое своеобразное устройство страны к новой пугачевщине?

Ну ладно, славянофилы не задали этот судьбоносный вопрос на перекрестке 1850-60-х потому, что были пленниками своего московитского мифа. Но западники-то, русские европейцы, почему его не задали? Вот моё объяснение.Наследники нестяжателей XVI века, сочувствовавшие, как мы знаем, всем униженным и оскорблённым, западники тяжело переживали разгром европейской революции 1848 года. Они отчаянно искали свидельство, что – несмотря на победившую в Европе реакцию – у справедливого дела трудящихся все-таки есть будущее. И с помощью славянофилов они его нашли. Разумеется, в России. И разумеется, в том же крестьянском мире. Основополагающий политический вопрос был подменен вопросом о социальной справедливости. Так нечаянно оказались в одной лодке со славянофилами и либеральные западники, как Герцен, и радикальные, как Бакунин.

И чего только не напридумывали они о бедном своем, запертом а общинном гетто народе! Послушайте хоть умнейшего, но ослепленного, как все они, Герцена: «На своей больничной койке Европа, как бы исповедуясь или завещая последнюю тайну, скорбно и поздно приобретенную, указывает как на единый путь спасения именно на те элементы, которые сильно и глубоко лежат в нашем народном характере».Это в открытом письме царю! Самодержавная Россия, вчерашний «жандарм Европы», приглашалась на роль ее спасителя? Согласитесь, все это должно было выглядеть странно в глазах европейцев. Тем более с абстрактной ссылкой на «народный характер». Вечно подозрительный Маркс, помешанный на другом, пролетарском, мессии, и вовсе объявил Бакунина, как, впрочем, и Герцена, царскими агентами.

В принципе альтернативный, назовем его столыпинским, курс пореформенной России возможен был и в 1850-е, когда казалось, что жизнь страны начинается сначала и звезда царя-освободителя стояла высоко, и Герцен приветствовал его из своего лондонского далека: «Ты победил, Галилеянин!» Короче, Александр II мог тогда все, не чета Николаю II полвека спустя -- в раскаленной добела стране, после революции, когда Столыпин пытался исправить полувековой давности ошибку. Оказалось, увы, что история таких ошибок не прощает.

Происхождение ошибки теперь, надеюсь, понятно: славянофилы настаивали, правительство поддакивало, западники соглашались – каждый по своим, даже противоположным причинам. Не протестовал никто. Вот так и совершаются порою роковые ошибки: просто потому, что отсутствует оппозиция. Особая вина за незаданные вопросы лежит здесь, конечно, на западниках. Им-то уж, казалось, по штату положено быть в оппозиции самодержавию. Но как видим, всеспасающая миссия России и для них оказалась важнее.

И это наводит нас на странную – и вполне крамольную с точки зрения конвенциональной историографии – мысль: такими ли уж западниками были на самом деле постдекабристские либералы, какими мы их себе представляем? Не оказались ли они тоже после николаевской диктатуры, страшно выговорить, всего лишь «национал-либералами»? Разумеется, с «поправками»: мечта о конституции все еще тлела в этой среде, самодержавие по-прежнему было ей отвратительно своей тупостью и полицейской архаихой под флагом «защиты традиционных ценностей», и не все забыли декабристскую мечту о преобразовании Империи в Федерацию. Но все-таки...

Но все-таки не прав ли был знаменитый историк Сергей Соловьев, когда писал, что «невежественное правительство испортило целое поколение»? Или бывший министр просвещения Александр Головнин, откровенно признавшийся (в дневнике): «мы пережили опыт последнего николаевского десятилетия, опыт, который нас психологически искалечил»? Конечно, были, как мы еще увидим, исключения и, конечно, пока что это не более, чем гипотеза.

Если,однако, нам удалось бы ее доказать , это объяснило бы многое во всей последующей истории постниколаевской России. И то, почему славянофилам удалось добиться в ней статуса «идеи-гегемона». И то почему в критический час, в июле 1914-го, когда решалась судьба страны на поколения вперед, ее совершенно западническая к ХХ веку элита приняла тем не менее вполне славянофильское решение – во имя все той же, выдуманной за полвека до этого миссии России. Пошла, другими словами, на риск «национального самоуничтожения.

* * *Доказать эту гипотезу непросто. Но и тут, на новом перекрестке, есть незаданные вопросы. Важнейший среди них такой. Все без исключения историки, как отечественные, так и западные, согласны, что не ввяжись Россия в 1914-м в мировую войну, никакой Катастрофы три года спустя в ней не случилось бы. А влияние «красных» бесов на принятие политических решений равнялось в том роковом июле примерно влияннию сегодняшних национал-большевиков (лимоновцев), т.е. никак не отличалось от нуля. Но если НЕ ОНИ приняли тогда самоубийственное решение, то КТО его принял? Кто, другими словами, несет ответственность за гибель европейской России? Вот этот решающий, казалось бы, вопрос опять-таки никто в последующей историографии не задал. Почему?

Разве не интересно было бы узнать, почему практически все тогдашние российские элиты -- от министра иностранных дел Сергея Сазонова до философа Бердяева, от председателя Думы Михаила Родзянко до поэта Гумилева, от высокопоставленных сановников до теоретиков символизма, от веховцев до самого жестокого их критика Павла Милюкова, – в единодушном порыве дружно столкнула свою страну в бездну «последней войны»? Заметьте причем, что говорю лишь о правоверных западниках, славянофилы-то само собой были вне себя от счастья по случаю этой войны. Вот описание их торжества сегодняшним их единомышленником: "Ex Oriente Lux! – провозгласил Сергий Булгаков, теперь Россия призвана духовно вести за собой европейские народы.Жизнь оправдывала все ожидания, все классические положения славянофильских учений.Крылатым словом момента стала брошюра Владимира Эрна “Время славянофильствует“".

Понятно теперь,почему не задают главного вопроса? Что делать, говорят, не было у России альтернативы, за нее решала Германия. И стало быть, победа «красных» бесов оказалась неотвратимой. Значит есть лишь один способ опрокинуть эту вековую пирамиду – доказать, что альтернатива была. Вот этим мы с читателями со временем и займемся. Не знаю получится ли у нас. Но я буду стараться.