13:26  /  14.01.16

Семьдесят лет борьбы при жизни и еще сто после смерти. Василий Осипович Ключевский. 1841-1911

Нашу русскую историческую литературу нельзя обвинить в недостатке трудолюбия, она много работала, но я не возведу на нее …

                    

                                                         Нашу русскую историческую литературу

                                                         нельзя обвинить в недостатке трудолюбия,

                                                         она много работала, но я не возведу на нее

                                                         напраслину, если скажу, что она сама не

                                                          знает, что делать с обработанным ею

                                                         материалом...

                                                                                                    В.О. Ключевский

   Еще в школьные свои годы я подозревал, что мой любимый историк, сто лет со дня смерти которого исполнилось в прошлом году (статья написана в 2012 г. - прим. ред.), был мастер говорить коллегам неприятную правду. Но и тогда перехватило у меня дыхание, едва   уразумел я дерзость текста, вынесеннего в эпиграф. Ну подумайте, бросить в лицо целой науке, уважаемой, не чета нынешней, блестящей во многих отношениях, что не ведает она, зачем горбатится! Только повзрослев, сильно повзрослев, понял я, что в конечном счете Ключевский-то был прав.

 

    Прав потому, что историческая наука его времени, – а то было роковое время между Великой реформой, освободившей соотечественников от трехсотлетнего рабства, сохранив при этом столь же архаическое и столь же опасное самодержавие, -- и Великой революцией, которая заново поработит крестьян и страну, эта наука действительно не исполнила главную свою функцию. Я говорю о функции прогностической. Она не подготовила Россию к тому, что ее ожидало, не предупредила  о возможности страшного будущего.

 

   Я знаю, многие, включая и моих коллег, полагают, что история и есть собственно наука о прошлом («что было то было и быльем поросло»), но потому-то и был Ключевский, которого я с тех самых школьных лет почитаю своим наставником,великим историком, что знал:

история еще и наука о будущем. И горько, я уверен, было ему, что в горах неосмысленных  его современниками и порою замечательных исторических открытий не содержалось даже предчувствия предстоящей трагедии.

   Он –то сделал для предотвращения этой трагедии все, что было в его силах. Не однажды, рискуя профессиональной карьерой, бросал он вызов самому Карамзину, чей центральный тезис почти два столетия (как мы еще увидим) служил -- и по сей день служит -- мощной идейной подпоркой  самовластья в России.

 

    А профессиональная карьера досталась Ключевскому тяжело. Бедный семинарист из глубоко провинциальной Пензы, «безотцовщина», с младых ногтей зарабатывавший на хлеб частными уроками, он приехал в 1861 году, в канун Великой реформы, завоевывать старую столицу – без денег, без влиятельных покровителей, без всяких отчетливых перспектив. Только страсть к истории, ненависть к самовластью да блестящие литературные способности – так выглядели тогда все его ресурсы.

 

    И все, чего добился Ключевский, а добился он многого – и звания академика, и генеральского чина в табели о рангах, и славы самого читаемого историка в России, и, не в последнюю  очередь, репутации кумира студенческой молодежи, – всего этого добился он собственным тяжелым трудом в столичных архивах. Рисковать ему, короче говоря, было чем. И он рисковал.

 

   В особенности при защите докторской диссертации  «Боярская дума древней Руси» в Московском университете (журнальный вариант которой был, кстати, опубликован – нечто совершенно в наши дни немыслимое –

 

в  11 номерах популярного журнала

Русская мысль). Рисковал и позже, когда эта самая «Боярская Дума», на которую потратил он десять лет жизни, подверглась в тогдашней печати жестокой – и оскорбительной -- атаке, «сильнейшему разгрому», по словам акад. Милицы Васильевны Нечкиной, автора единственной до сих пор серьезной монографии о Ключевском.

   

Обо всем этом, впрочем,мы еще  поговорим подробно. Пока что скажу справедливости ради, что далеко не все сегодняшние его коллеги  разделяют мое восхищение наставником. Несмотря даже на то, что и сейчас – сто лет после смерти – Ключевский все еще остается, если верить социологам, самым читаемым историком в России!

     Так или иначе, выступление известного эксперта Александра Каменского в ходе июньской 1911 года дискуссии о наследстве Ключевского в фонде «Либеральная миссия», сомнений в его, мягко говоря, скептицизме не оставило.  . «Ключевский как великий историк – миф», заявил он. «Сейчас Ключевский скорее хорошая литература, чем история», поддержал его другой историк Олег Будницкий. Конечно, возмущенная аудитория им возразила.Но как? Во всяком случае несколько слов об этой дискуссии объяснят нам многое о нынешнем состоянии исторической мысли в России..

 

ПАРАДОКС

 

   Ведущий дискуссии Игорь Клямкин, к его чести, с этого и начал. «У большинства современных историков, -- сказал он, -- утвердилось скептическое отношение к Ключевскому, ссылаться на него стало чуть ли не дурным тоном».Проблема, однако, в том, продолжал Клямкин, что за пределами профессионального круга Ключевского и по сию пору читают больше, чем всех современных историков вместе взятых. Как объяснить этот парадокс?

 

   Спору нет, Ключевский был еще и первоклассным мыслителем и замечательным писателем, Пушкиным, если хотите, русской историографии. Но читают-то его все-таки именно как историка, читают потому, что находят у  него что-то, чего не могут найти у сегодняшних его коллег. Казалось бы, одно уже это обстоятельство должно было их заинтриговать. И тем не менее организаторы дискуссии в «Либеральной миссии» не нашли

ни одного цехового, если можно так выразиться, историка, который взялся бы поразмышлять над этим парадоксом в качестве зачинщика дискуссии.

   В результате все три докладчика,  представлявшие в ней Ключевского, оказались именно «за пределами профессионального круга». Одним был философ, другим культуролог, третьим – политолог. Само собою, во всех докладах Ключевский рассматривался не как историк, а как мыслитель. Территория собственно истории  с порога уступалась «цеховым» скептикам.

 

   Разумеется большинство участников дискуссии было очевидно раздражено их нигилизмом. Ярче всех выразил это раздражение Евгений Григорьевич Ясин. «Выполнена ли современными историками та работа, которая для своего времени выполнил Василий Осипович?», сурово спрашивал он «цеховых». .

 

   Понятно, что имел он в виду: почему бы вам, ребята, не написать, как сделал Ключевский, историю России

как целого ( и по возможности не на «академическом» воляпюке, понятном только посвященном, а на хорошем русском языке) ? Почему бы вам не выступить против самовластья столь же откровенно – и на таком же фундаментальном уровне, -- как он?

    Ясно ведь, что без

такой истории – без центральной идеи -- все отдельные события, периоды, факты, на которых вы сосредоточиваетесь, искусственно вычленяются из исторического потока. Рвутся без нее связи, ломаются сквозные линии, смещаются акценты. Происходит короче, то, что американский историк Эрвин Чаргофф обозначил громовым: «Там, где торжествует экспертиза, исчезает мудрость». Та самая мудрость, которой пронизана история Ключевского. Так не ее ли нехватает читающей публике у современных историков?

   На этом месте пронзил меня, признаться, тот же зуд, что , вероятно заставил когда-то Ленина выскочить на съезде Советов с его легендарной фразой «Есть такая партия!» В самом деле всего лишь полтора года прошло, как в той же «Либеральной миссии» обсуждалась моя трилогия

Россия и Европа. 1462-1921. Трилогия, отвечавшая практически  всем критериям Ясина. Всего -то и требовалось от участников тогдашней дискуссии прочитать то, что они обсуждали. К сожалению, подавляющее их большинство, включая, увы, и Евгения Григорьевича, не нашло в себе сил на такой подвиг.

   А жаль. Не в последнюю очередь потому, что вековая история России представлена в трилогии как заочный спор двух гигантов ее историографии,    Ключевского и Карамзина, спор о судьбе в ней самовластья, о его происхождении  и, стало быть, о его будущем. И  основан был этот спор, между прочим, на тщательных документальных исследованиях, на той самой, если хотите, экспертизе, к которой сводят свою задачу «цеховые».  И уже по этой причине их  легкомысленные --  и высокомерные --  декларации  о Ключевском как о «мифе» или как о «хорошей литературе» выглядели бы для всякого, прочитавшего трилогию, скорее кощунством.

 

   И тотчас стало бы ясно, что вне этого спора парадокс, сформулированный Клямкиным, не имеет решения. Ибо то, в чем упрекал Ключевский историческую литературу досоветских времен, с еще большей силой воскресло в постсоветские. Экспертизы и трудолюбия хоть отбавляй, но мудрости... Попрежнему, как и в его время, не знает цеховая историография, «что делать с обработанным ею материалом». Не потому ли читают не ее, а Ключевского?

 

                                      

 

ТЕЗИС КАРАМЗИНА

 

   

Вот и пришло, наконец, время подробней разобраться с тем, о чем спорил Ключевский с Карамзиным. Попробую показать это на примере, который лишь на первый взгляд имеет косвенное отношение к нашей теме.    Андрей Анатольевич Левандовский – редчайшее исключение среди «цеховых». Он не только прочитал трилогию, но и выделил в своем отзыве главное: «Александр Янов, пожалуй, впервые попытался представить свободу как равноценную альтернативу деспотизму в России, впервые с поразительной энергией и целеустремленностью занялся поисками ее проявлений на самых разных этапах русской истории. О результатах можно спорить, но поиск этот самоценен; он производит очень сильное впечатление. В мощный интеллектуальный поток, проходящий через всю трилогию Янова, право, стоит погрузиться...»

   Привожу здесь этот отзыв лишь потому, что он дает мне неповторимый случай переадресовать комплимент наставнику – первым на самом деле был Ключевский, я лишь продолжил то, чему он меня научил. Впрочем, лукавлю. Привожу и затем, чтобы сразу ввести читателя в курс дела:

 

   Тезис Карамзина, по сути, элементарен:

Россия не может существовать без самодержавия. Сформулированный его собственными словами выглядит он так: «Самодержавие создало и воскресило Россию, с переменою государственного устава она гибла и должна погибнуть».

   Не то чтобы читающей публике нравилось самодержавие. О «прелестях кнута» мы слышали еще от Пушкина Но подобно проклятию, гнездился в ее подсознании страх: а вдруг великий историк прав -- и конец самовластья действительно несет стране гибельный хаос? Усугублялось все это еще и фатализмом значительной части интеллектуальной элиты, глубоко разочарованной и террором, последовавшим за либеральными реформами Александра II, и либеральной смутой после отречения самодержца и Февральской революции 1917. И снова после крушения тоталитаризма 

в 1990-е. Все это словно бы опять и опять подтверждало «прелести кнута» в России..

   Что ж удивительного в том, что с каждым новым возрождением «сильной руки», будь то при Александре III, при Сталине или при Путине, неизменно находились тучи экспертов – философов, правоведов, историков, в наши дни культурологов – снова и снова пытавшихся утвердить этот порожденный Карамзиным  страх в массовом сознании? Такой, мол, народ, отвека привыкший к кнуту и самовластью.

 

   Усилия их, увы, увенчались, как мы знаем, по крайней мере, частичным успехом. В полуграмотных массах, большей частью о Карамзине и не слыхавших, отказ от самовластья и по сию пору ассоциируется со «смутой», а торжество его  с «порядком», в наши дни со «стабильностью». Такова власть идей.

 

   Ключевский, понятно, не мог знать ни о Феврале 1917, ни о 1990-х. Ему было довольно и того разочарования либеральной (не говоря уже о консервативной) элиты, наступившего после Великой реформы 1860-х. Интуиция великого историка, та самая мудрость, о которой слышвли мы от Чаргоффа, подсказала ему, что так оно в России и будет, покуда тезис Карамзина не опровергнут. Кто, если не он, мог в тогдашней Москве взяться  за это, казалось, неподъемное дело? И он взялся. Бросил вызов небожителю.

    

ВЫЗОВ  КЛЮЧЕВСКОГО

 

    

Логика его проста. Достаточно было спросить, что помешало абсолютным монархиям средневековой Европы выродиться в автократии (в самодержавие по русски)? Народ ведь и там привык к самовластью а вот не утвердилось оно в Европе. Почему? Короткий ответ: аристократия помешала. Она оказалась непреодолимым ограничением произвола власти, всегда и везде стремившейся, как компас к северу, к неограниченности, к диктатуре.

   Сформулировал это в своем знаменитом афоризме, который так любила повторять Екатерина, еще Монтескье: « Там, где нет аристократии, нет и монархии. Там деспот». Конечно, наследственная аристократия лишь

латентное ограничение власти, как назвал я его в трилогии, ограничение, то есть, нигде, кроме Англии с ее Великой хартией и Венгрии с «Золотой буллой» XIII века, юридически не зафиксированное, но исправно тем не менее работавшее на протяжении столетий.

   Вот его-то, по сути, и противопоставил Ключевский тезису Карамзина. Нет, доказал он с документами в руках, НЕ СОЗДАЛО Россию самодержавие. И НЕ ГИБЛА она без «прелестей кнута». На протяжении столетий была в ней такая же наследственная аристократия и так же, как в Европе, реально ограничивала она власть.

 

   Оформилось это ограничение в институте боярской Думы. Говоря словами Ключевского, выглядело его открытие так: « Не было политического законодательства, которое определяло бы границы верховной власти, но был правительственный класс с аристократической организацией, которую признавала сама власть». И этот «правительственный класс» не только ограничивал верховную власть, он законодательствовал  вместе с ней, был в лице Думы «правоохранительным и правообразовательным учреждением». Иначе говоря, Дума была «

конституционным учреждением с обширным политическим влиянием, но без конституционной хартии» ( латентным на моем языке). Какое уж с наследственной и, стало быть независимой от власти, аристократией самодержавие?

   Вот и все. Немного на первый взгляд. Но следовало из этого, что самодержавие на Руси – феномен сравнительно недавний. Что, несмотря на ламентации сегодняшних либералов о «тысячелетнем рабстве», впервые появилось оно на политической сцене лишь в 156О-е. Появилось в результате грандиозного государственного переворота, в результате тотального террора и разрушения исконного строя российской государственности.

 

   Я понимаю, что трудно было бы поверить в  саму возможность столь внезапного  и радикального поворота в исторических судьбах страны, когда б то же самое не произошло с Россией в 1917. Ключевский, естестественно, не мог этого знать.. Но мы-то знаем.     

 

   Так или иначе, б

ольшую часть своего исторического времени провела Россия, согласно Ключевскому, без самодержавия. Случались за это время на Руси «смуты»? Больше, чем достаточно. Но справлялась с ними, оказывается, страна без самовластья. И нет, стало быть, для страха, порожденного тезисом Карамзина, оснований.

   Теперь, надеюсь, понятно, почему центральным событием первого тома моей

России и Европы  стала «самодержавная революция» Ивана Грозного, та самая, что разрушила исконный на Руси государственный порядок. Ей многое удалось, этой первой в России самодержавной революции. Крестьянство было порабощено. Возродившаяся после революции аристократия оказалась рабовладельческой и, следовательно, зависимой от власти. Страна была отрезана от Европы православным фундаментализмом. Русь превратилась в «испорченную Европу»

   Но странным образом историческое воспоминанание о европейской России, раскопанное Ключевским, в стране не умирало .Зачем иначе потребовались бы еще две самодержавных революции – при Николае I в XIX веке и при Сталине в XX, -- чтобы  заново попытаться задушить это историческое воспоминание об ограничениях от произвола власти, воспоминание, лежащее в основе русской государственности.

                                         

«НАПАДЕНИЕ»

 

   

Так или иначе, удар по тезису Карамзина Боярская Дума  Ключевского нанесла чувствительный. И господствовавшая тогда, как, впрочем, и сейчас, в русской  историографии юридическая (государственная) школа, для которой что бы то ни было, не зафиксированное на бумаге с гербовой печатью, не существует, простить ему такую «ересь» не могла. Ведь говорил Ключевский о латентных ограничениях власти («без конституционной хартии» на его языке). Вся Европа жила с такими ограничениями, но Европа нам не указ. Короче, в 1896 году Боярская Дума подверглась редкому в тогдашней историографии  организованному «нападению», по выражению М.В. Нечкиной, на монографию которой я и буду здесь опираться. .

   Произошло это так. На Ключевского вдруг дружно обрушились рецензенты – и в

Журнале юридического общества, и в Мире Божьем, и в Русском богатстве, и даже в Русской мысли (где, как мы помним, был опубликован журнальный вариант Боярской Думы). Но возглавлено было «нападение столичной петербургской знаменитостью, лидером в области истории русского права, заслуженным профессором императорского Санкт-Петербургского университета В.И.Сергеевичем». А это был грозный противник. «Фактически материал Сергеевич хорошо знал, язык древних документов понимал, мог цитировать материалы наизусть... свободно оперировал фактами и формулами на старинном русском языке и это производило сильное впечатление».

   Мало того, Сергеевич был еще и первокласным полемистом.«Литературное оформление нападок на Ключевского не было лишено блеска: короткие ясные фразы, впечатляющее логическое построение, язвительность иронии были присущи главе петербургских консерваторов». И вот этот первейший тогда в стране авторитет в области древнерусского права обрушился на выводы Ключевского, объявляя их то «обмолвками», то «недомолвками» и вообще «не совсем ясными, недостаточно доказанными, а во многих случаях и прямо противоречащими фактам».

 

   Не только не законодательствовала Дума, утверждал Сергеевич, не только не была она правообразовательным учреждением, у нее в принципе и «никакого определенного круга обязанностей не было: она делала то, что ей приказывали, и только». В переводе на общедоступный язык это означало, что Карамзин был прав: самодержавие было в России всегда.

 

   Вся аргументация так тщательно собранная Ключевским за десятилетие была, таким образом вроде как раскассирована. Вся, кроме одного пункта, против которого бессильна оказалась даже блестящая риторика Сергеевича. Я имею в виду статью 98 Судебника 1550 года, юридически запрещавшую царю принимать новые законы «без всех бояр приговору» (эта статья была одним из главных достижений правительства «молодых реформаторов» в ранние годы царствования Ивана IV, в трилогии я назвал ее русской Магна Карта, ведь это и впрямь была та самая «конституционная хартия», которой недоставало Думе). Отменить ее можно было лишь посредством государственного переворота. Этот переворот, как помнит читатель, и назвал  я самодержавной революцией.

 

   Как бы то ни было, тут и спасовал Сергеевич, признался недоуменно: «Здесь перед нами действительно новость – царь неожиданно превращается в председателя боярской коллегии». Только, в отличие от Ключевского, никак не мог его  оппонент при всем своем остроумии и эрудиции объяснить, откуда вдруг взялась в самодержавной, по его мнению, Москве такая сногсшибательная конституционная «новость», по сути, перечеркивавшая всю его полемику.

 

   Для замечательного правоведа Сергеевича это навсегда осталось загадкой. Латентные ограничения власти  он высмеивал беспощадно, но тут ведь  все таки черным по белому -- и с печатью... Поистине, как мстительно заметил Ключевский, «наша уверенность в достаточном знакомстве с историей своего государства является преждевременной».

 

   Такое вот получилось «нападение».

 

*    *    *

 

   Как видим, в отличие от своих – и наших – современников, Ключевский знал, что делать, (вспомните эпиграф)  «с обработанным им материалом».При всем том не удалось ему сокрушить тезис Карамзина. Как показала дискуссия в «Либеральной миссии», не удалось это спустя столетие и мне. Такова власть идей. И не слабеет, как видим, сопротивление «цеховых».

 

   Но покуда живо в России самовластье, так и будут, я уверен, выходить на арену все новые и новые ученики Ключевского. И в конце концов исполнят они завещание своего великого наставника: сокрушат это идейное подспорье самовластья. У меня во всяком случае нет в этом сомнений.  

 

   

Комментировать Всего 12 комментариев

Очень интересно противопоставление "экспертизы" и "мудрости". Не очень убедительной и новой мне показалась концепция  " свобода - равноценная альтернатива деспотизму в России". Как-то это звучит в контексте  медведевской глубокомысленной  " свобода лучше несвободы". Что-то в этом роде он, кажется, изрёк в своё время. .Взгляд А.Янова, как всегда, изложен   тут доступно, обстоятельно  и с  публицистическом блеском. Что привлекает всякого непредвзятого читателя. Любопытно тут было бы впрочем ( в рамках нашей снобовской начавшейся было полемики по поводу выступления доктора исторических наук Елены Пальмер), дезавуировать  13 ошибок Ключевского, на которых она настаивает.  Мнение А.Янова тут для меня  было бы  определяющим.

Уважаемый Эдуард, "Свобода равноценная альтернатива деспотизму в России" - это утверждение в контексте трёхтомника Янова, и яновского анализа работ Ключесвского ничего общего не имеет с сентенцией Медведева. Поскольку медведевская фраза является манипулятивным лозунгом политика , а утверждение Янова имеет прямое отношение к истории реальных ограничений самовластия в России. Что касается 13 ошибок Ключевского, которые упомянуты в заголовке материала г-жи Пальмер, то где они , эти 13 ошибок? Хорошо бы список увидеть. Я думаю, если будет перечисление и описание конкретных ошибок , с указанием конкретных ошибочных текстов Ключевского, с подробным профессиональным анализом этих текстов, то только тогда можно было бы ожидать от Янова ответа по этой теме. Может быть это все есть в книге Пальмер? Может быть. Но в данном случае ссылка на это обстоятельство никак не поможет, думаю, Вы со мной согласитесь. 

Хорошо Вам,  Михаил, иметь в собеседниках такого единомышленника,как  Янов.У меня  ситуация  другая. У моей собеседницы доктора исторических  наук Елены Пальмер в  единомышленниках и бесконечно дорогая нам Светлана, и Швецов с его  компанией... Настораживает, конечно! Как и склонность её к  фискальству:). Но я всё равно рвусь проникнуть в 13 ошибок, которые Е.Пальмер подметила у Ключевского. И даже намерен прочитать её книгу исключительно из-за первой части, которую она опубликовала на "Снобе". За  захватывающее изложение, напор, темперамент, попытку  не  ложиться плашмя перед авторитетами:)... Может быть, за этим  юношеская незрелость, а может и прорыв...Во всяком случае, за хороший текст я готов простить  почти всё и отодвинуть свои приязни-неприязни на задний план. Тут,на "Снобе", в первую очередь... Александр Львович избирателен  и отвечает не всем. Это понятно в целом, но  не в рамках "Сноба". Ну, так мне кажется. А со всеми Вашими аргументами тут я, конечно, согласен. Хотя  от ассоциаций с медведевскими изысками  при чтении эссе о Ключевском  не  отказываюсь.  Ведь я средний читатель  и  эти ассоциации  Янову надо обговаривать. Ровно так, как сделали Вы. Спасибо.

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

и бесконечно дорогая нам Светлана,

Дорогой Эдуард, скажите чем вас настораживает  факт моего  единомышления с  Еленой?

Содержанием, уровнем, формой...много чем, дорогая Светлана. Продоложайте "единомышление с Еленой". Не обращайте внимание  на брюзжание:)  Оно  ж следствие подмеченных вами нарушений известных функций, свойственных людям моего возраста:))

Уважаемый Александр, разрешите мне в вашем посте дать ссылку на текст Елены Пальмер об ошибках Ключевского:

Ссылка

Только в случае, Света,

если Вы и Ваша "главная военнокомандующая" прочтете и прокоментируете эту статью о моем великом наставнике, которого она с оскорбительной фамильярностью назвала "Ключ", не имея ни малейшего представления, на что она руку подняла. И если эти комментарии будут "акцептабельны", т.е. не оставят сомнения, что она поняла непристойность своей потрясающей бестактности.

Вашу статью, уважаемый Г. Янов, прочитали. И даже сочли чрезвычайно полезной изложенную в ней информацию о дискуссии в фонде «Либеральная миссия», посвященной критике Ключевского. Информация это нас весьма и весьма порадовала, ибо свидетельством того явилась, что не одни мы авторитет сего писателя сомнению подвергаем, но, по утверждению профессора Клямкина, то же думает и большинство современных историков. Очень это хорошо и радостно. И, разумеется, согласны мы с прозвучавшим на этом заседании высокочтимых ученых мужей утверждением, что «Ключевский как великий историк – миф» и что «Сейчас Ключевский скорее хорошая литература, чем история». Вот только Вы дату сего заседания слегка перепутали - не было организации такой "Либеральная миссия" в 1911 году. Ее только в 2000 создали;)) Ну да разве для настоящего историка имеет хоть малейшее значение точность датировки? Конечно же нет! Сто лет - туда, сто лет - сюда - мелочёвка'c :)) 

Спасибо, Елена, что обратили внимание  на Ваш этот комментарий Я расстроился было, что ссылку послали Александру Львовичу не  Вы, а его  "Неудавшийся проект";)). Огорчился ранее, что  Светлана так легко переметнулась  от  своего кумира и учителя  к Вам;). Но кумиры, почитатели - дело десятое. И отношение к сути спора имеют  лишь косвенное. Суть же я вижу в том - не заносит ли Вас, когда Вы утверждаете, что Ключевский был плохим учёным и  делал  ошибки. И прав ли  А.Янов, полагая, что Ключевский - великий учёный, новатор, опережавший своими концепциями время.  Если бы я был историком, я бы в этом споре  постарался отбросить эмоции, лукавство, то-есть избежал бы  такие сильные выражения, как "оскорбительная фамильярность", "потрясающая бестактность", "на кого руку подняла". В равной степени я бы  на Вашем месте не стал чваниться хорошей памятью:). Янов  по возрасту среди участников "Сноба" - старейший. Ведь  понято, что 1911 год это только описка. Александр  Львович имел ввиду 2001-й, хотя бы потому, что профессор Игорь Клямкин   не мог  принять участие  в дискуссии фонда "Либеральная миссия" в 1911-м. Эта информация - из первых рук!). Игорь -  мой сокурсник в 1961-м в МГУ, блистательный студент, единственный на первом же курсе  прочитавший "Капитал" Маркса...Короче, тут лично мне  очень хотелось бы  увидеть несколько  сильных аргументов- комментариев по существу. Без всяких передёргиваний,  с должным почтением оппонентов  друг к другу вне зависимости от того - заслуживают они этого в их глазах или нет.

Замечательный пример того, Эдуард,

что "где торжествует экпертиза, там исчезает мудрость". И обидно, что повелись на это даже Сергей Любимов и Сергей Мурашов. Ну, копалась бы в своем недоросле, осудившем  военно-полевым судом крысу. У каждого эксперта своя грядка. Так нет, обязательно понадобилось превратить свою грядку а суд над над "батяней", "ключом" и "вождем всех историков". И НИКТО не напомнил ей, что выглядит она моской, лающей на слона. 

Дорогой Александ Львович, я понимаю, как Вам тяжело читать подобное о Вашем учителе. Это сигнал, что Вы не предаёте. А сейчас скажу Вам то, с чем согласятся, наверное, не только  Сергей Любимов и Сергей Мурашов, но и Михаил Аркадьев.  Никто из нас ни на что не повёлся. Даже при внимательном чтении моих  предыдущих тут комментариев легко увидеть, на чьей стороне  человеческие симпатии в столкновении с Еленой Пальмер. На Вашей, конечно. При  всей Вашей эмоциональности ("на кого руку подняла, "потрясающая бестактность", "моська лающая на слона"...), которая никак не годится в научном споре, я лично бы доверял больше Вам, чем Вашей оппонентке. По многим причинам, в том числе  субьективным, интуитивным, наконец, по своему опыту столкновений и дискуссий  с ней,  повторюсь, я бы доверял безоговорочно Вам. Но какое это имеет отношение к научному спору по существу? Елена выдвинула 13 ошибок. Пусть, на Ваш взгляд, вздорных, не заслуживающих внимания. Ну, взять хотя бы несколько из них и  опровергнуть их так, как Вы умеете. Как бы скучно Вам не было. Поэтому, пожалуйста,  не разочаровывайтесь в Ваших почитателях, собеседниках и читателях. Нет повода. И, кстати,  посмотрите - что там с годом заседания фонда "Либеральная миссия" - 1911 или 2001, 2011?

Эту реплику поддерживают: Сергей Кондрашов