Все записи
18:24  /  15.02.20

5810просмотров

Сеть это мы. Расскажите свои истории

+T -
Поделиться:

На этой неделе все, кто читает по-русски, читали о деле «Сети». Биографии осужденных, обвинительные заключения, приговоры, свидетельства о пытках, интервью с матерями. Очень похожие тексты, с такими же оборотами и сюжетами, я читала в 10-13 лет. «Ночевала тучка золотая» Приставкина, «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург, «Один день Ивана Денисовича» Солженицына. Нужно ли детям читать такие книги? Вообще-то нет. Эти боль и ужас остаются с тобой на всю жизнь. Но вообще-то да. Именно эти боль и ужас всплывают снова и просто вопят: мы не можем этого повторить

Почти в каждой семье в России есть репрессированные предки. В советское время о них старались не говорить. Детям 1930-х не рассказывали о родственниках с неверным классовым происхождениям; детям 1960-х не рассказывали о расстрелянных родственниках; для периодов заключения использовали эвфемизмы: не было человека, вернулся, где был – неважно. В 1990-е обо всем стало можно говорить, хлынул вал публикаций, конференций, разоблачений. Каждую осень у Соловецкого камня стали зачитывать имена. Но стали ли больше говорить о репрессиях в семьях? Мне кажется, нет. Потому что очень больно и тяжело. Потому что языка, который может вместить в себя весь этот ужас, по-прежнему не существует. 

Дело «Сети» показало, что репрессии снова могут прийти в каждый дом. К совсем молодым ребятам, к их довольно еще молодым мамам. К обычным людям. С этой болью и ужасом может столкнуться каждый. Каждый, чьи предки это уже переживали – всего два или три поколения назад. Совсем недавно. Эти истории толком еще не рассказаны, не выпущены на свет. Они выплеснулись в 1990-е и тут же забылись под волной не таких серьезных, но сегодняшних житейских проблем. Этот ужас сталинских лет сегодня недостаточно страшен – и поэтому он возвращается. Я хочу рассказать историю своей бабушки, арестованной в 18 лет. Я хочу попросить и вас рассказать истории своих предков – чем больше их будет, тем понятнее станет, с каким опытом сегодня играют власти. 

Мои бабушка и дедушка умерли до моего рождения. Моя мама и ее брат, тинэйджеры, остались одни. Когда я росла, мама почти не рассказывала мне о своих родителях. Мне не казалось это странным: их не было, и рассказов не было. Только в пятнадцать я поняла: вот столько же лет было маме, когда умерла ее мама. Через три года умер ее отец. Как это можно пережить? Как можно рассказать об этом собственным детям? 

Когда мне было десять, мама посадила нас с сестрой на диван и достала с верхней полки картонную папку с завязками. Очень коротко и официально она рассказала, что ее родители были репрессированы. Дедушка провел в заключении 19 лет, бабушка 15. Они добились реабилитации в 1956 году и вернулись в Москву. Мама и дядя родились еще в ссылке, в Казахстане. В Москве оба много и честно работали, дедушке восстановили военное звание, он преподавал. Когда он умер, его хоронили с военными почестями. В папке было немного фотографий, удостоверения, письма дедушки: Ворошилову, Жукову, военному прокурору. Просьбы о посмертной реабилитации расстрелянного брата, реабилитации и восстановлении в армии для себя, реабилитации жены. Выдержки из этого письма я хочу привести. 

Как повлияла на меня эта папка в мои 10 лет? Это было больше, чем можно было переварить. Почему мама решила рассказать это именно тогда? Сочла ли она, что мы уже достаточно взрослые? Или общий ажиотаж перестройки сподвиг ее рассказать о том, о чем раньше не говорили? Этот разговор вроде бы снял табу с разговоров о бабушке и дедушке. Но на самом деле их не стало больше. Мама поделилась с нами так, как могла, тем, что ей казалось важным нам сообщить. Но она по-прежнему почти не рассказывала о своем детстве, а мы не спрашивали – было какое-то внутреннее неудобство. Много лет спустя дядя всерьез увлекся генеалогией и провел колоссальную работу по восстановлению рода до седьмого колена. В этот период мы много с ним говорили о предках – больше о дальних. До сих пор мне кажется, что бабушка и дедушка, с которыми я не встречалась – это очень личный секрет моих мамы и дяди, на который я почти не имею прав. Но я думаю о них постоянно. 

Моя бабушка, Вера Ивановна Бородаева, родилась в 1923 году в селе Ново-Ивановка того самого Кущевского района Краснодарского края. Ее отец был талантливым садоводом-агрономом, из бедной крестьянской семьи. Еще до революции он нанялся батраком  в зажиточную семью потомственных донских казаков и в итоге женился на их дочке – моей прабабке. Бабушка росла в эпоху коллективизации и колхозов. Закончила семилетку, поступила в педагогическое училище, в 17 лет стала учительницей и заведующей начальной школой. Что было дальше, очень сухо и по-военному мой дед изложил в письме председателю Военной коллегии Верховного суда СССР в 1956 году: 

«В 1941 году В.И. Бородаева (только в 1940 г. закончившая педтехникум) работала учительницей и завшколой в 100 км от Ростова-на-Дону, в Целинном районе Северо-Кавказской области. Была избрана секретарем сельской комсомольской организации. За хорошую работу в школе получила почетное красное знамя.

После подхода немцев к Ростову в начале сентября 1941 года (ей в это время еще не было 18 лет), комсомолки обсуждали, что следует предпринять в случае прихода немцев. В результате этого обсуждения, начитавшаяся книг, насмотревшаяся кино о геройских подвигах борцов за революцию, 18-летняя девушка вообразила себя героиней и решила, что можно попытаться войти в доверие к немцам, с тем, чтобы иметь возможность побольше им навредить.

В качестве одного из вариантов, предназначенных для достижения этой цели, В.И. Бородаева (совершенно не скрывая этого) подготовила записку, примерно такого содержания (точный текст записки она не помнит):

«Я ……. родилась в 1923 селе Ново-Ивановка Кущевского района Краснодарского края. В 1937 г. поступила в педтехникум, который закончила в 1940 году. Все время старалась перейти к вам, работаю очень плохо. Надо убить ……. и арестовать Временное Правительство».

Эту записку (с двумя пропусками в тексте) Бородаева неудачно пыталась перевести на немецкий язык. По ее объяснению, она допускала возможность, при немецкой оккупации, использовать эту записку с тем, чтобы вызывать доверие к себе. Насколько Бородаева не придавала значения этой записке, насколько она была уверена в том, что эта записка нисколько не является компрометирующей, видно из того, что она оставила записку в одной из книг, находившихся в школе в общем пользовании.

Через два месяца, ни одного дня не быв в зоне оккупации,  Бородаева вместе в другими комсомолками, добровольно вызвалась эвакуировать колхозный скот в Сальские степи, в безлюдные районы. Вместе со скотом она находилась в эвакуации около 3-х месяцев и вернулась, получив распоряжение доставить скот обратно (все это зимой). После возвращения Бородаева  узнала, что написанная ею записка находится у учительницы Канюкиной и что последняя грозила использовать эту записку, чтобы помешать Бородаевой вернуться к руководству школой и комсомольской организацией». 

Дальше понятно. Героическая история в духе «Молодой Гвардии» превратилась в дурной сон. Учительница Канюкина (эту фамилию стоило бы придумать, но она настоящая), обратилась в НКВД. Бабушку арестовали. На допросе ее заставили вписать в первый пропуск свое имя, а во второй – фамилию Сталин. «Временное Правительство» в записке сошло за постоянное. Показания четырех подруг-комсомолок в пользу бабушки не учли, свидетелей не вызывали. Перед самым взятием Ростова немцами Военный трибунал вынес приговор о расстреле. Бабушка провела в камере смертников 56 дней. В это время у одной из ее сестер родилась дочка и ее назвали Верой, «в честь находящейся неизвестно где тети». Через полгода приговор заменили 10 годами лагерей по 58-й, политической, статье. «Таким образом, - пишет дедушка, - 18-летняя учительница-комсомолка стала «террористкой»». 

Бабушку отправили в Устьвымлаг в поселке Вожаель Железнодорожного (Княжпогостского) района Коми АССР. В чудовищном климате и на чудовищной работе – лесозаготовках – люди там долго не выживали. В статье про Устьвымлаг говорится, что «подавляющую часть узников составляли осуждённые по 58-й статье и лишь чуть более 9% отбывавших наказание были уголовниками». Тем не менее, бабушке уголовники встретились и проявили к ней недвусмысленный интерес. Спас ее дедушка. Он был на двадцать лет старше. В лагере он был с сентября 1938-го. Его ученик по Военной Академии помог ему устроиться в контору лагеря, чем фактически спас ему жизнь. К 1942 году он уже был старшим плановиком-экономистом. В Москве у него оставалась жена и дочка, но после ареста жена прервала с ним всякие отношения. По семейной легенде, дедушка сообщил уголовникам, что девушка «с ним», и взял ее к себе на работу. Рабочие отношения постепенно переросли в что-то большее. Настоящий брак был заключен через несколько лет, когда истек дедушкин срок.  Он был освобожден с условием остаться на работе в лагере, а в 1950-м году осужден повторно и отправлен вместе с женой в вечную ссылку в Казахстан, в Кокчетав. В отличие от живописных окрестностей озера Щучьего, описанных в романе Чудакова «Ложится мгла на старые ступени», Кокчетав ссыльные тех лет вспоминают как пыльную безрадостную дыру.

 

Дедушкины письма помогли. И его, и бабушку, и его погибшего брата реабилитировали. Бабушка родила двух здоровых детей, но увидеть их взрослыми ей не довелось. Она умерла в 45 лет от сердечной недостаточности. 15 лет в заключении, в холоде и в жаре, сделали свое дело. Ее сестра Надежда прожила до 75 лет. Она говорила, что бабушку называли «колокольчик» за радостный смех. На фотографиях после ссылки бабушка не улыбается. У нее тонкие плотно сжатые губы и какой-то огонь в глазах. Такой взгляд рисовали Зое Космодемьянской перед расстрелом, но только у бабушки он сохранился на много лет. 

Тетя Надя научила меня вязать. От бабушки остался мешочек разноцветных образцов вязки и большая стопка салфеток и наволочек: вязаное крючком кружево, ришелье, вышивка гладью. Очень долго я относила это «приданое» к романтической довоенной жизни на южном хуторе. Не так давно, на выставке «Право переписки» в Мемориале я увидела такую же вышивку и кружево в разделе про творчество заключенных.  

Я научила вязать свою младшую дочку, Веронику. Я говорила детям, что их прадедушка и прабабушка были репрессированы, но подробностей не рассказывала. Моя старшая дочка с детства не любила книжки, где происходит что-то плохое. Я не знала, как, наверное, и моя мама когда-то, как найти подходящее время и тон для сложного разговора. Как вывалить на детей весь этот груз. 

Но этот груз есть, независимо от того, говорим мы о нем или нет. Я верю теории Людмилы Петрановской о травме поколений. Мы можем не называть вещи своими именами, но эта память живет в нас. Не обязательно в эзотерическом смысле «синдрома предков». Я не буду доказывать, что я чувствую то, что пережила моя бабушка, это не так. Но я выросла с мамой, которая совсем юной осталась сиротой с младшим братом на руках. А она выросла с мамой, пережившей арест и лагерь. Как бы гладко, в масштабе большой истории, не складывалась моя жизнь, этот холод внутри, эта сдержанность отношений в семье никуда не уходят. 

Нынешние аресты запускают новый виток. Новое поколение покалеченных жизней. Дай бог, ребята выйдут на волю. Но они никогда не забудут то, что с ними произошло. Не забудут их дети и внуки. Несправедливость травмирует глубже всего. 

Напишите истории своих бабушек и дедушек. Напишите, что вы чувствуете, когда думаете о них. Покажите, что любой неправедный приговор отдается на много десятилетий вперед. Каждый арест отнимает силы у нескольких поколений.

Комментировать Всего 1 комментарий

Да, это наша трагедия - что раз за разом повторяется одно и то же, раз за разом мы наступаем на одни и те же тупые грабли, позволяя мерзавцам над нами издеваться.

Не знаю, как остановить творящийся произвол - разве что выйти на улицы всем, кто считает это произволом... Но даже к этому теперь нельзя призвать - так как сам с достаточной вероятностью можешь сесть... а к чему это делать, если толк будет вряд ли...