Все записи
21:52  /  20.03.20

2867просмотров

ММХХ. Лиминальное время

+T -
Поделиться:

В последнее время я много думала про истории прерванной жизни. Мы, ныне живущие белые люди, выросшие в пространстве западного мира, с ними лично почти не встречались. До сих пор мы жили в парадигме прогресса: жизнь должна становиться только лучше, безопасней, надежней, богаче. В логике нынешней социологии мы относимся к minority world – нас, сытых и образованных жителей Европы и Северной Америки, на порядок меньше, чем представителей majority world, которым в последние полстолетия достались и войны, и голод, и стихийные бедствия. Мы о них как бы знали, но отстраненно: что крестовые походы, что геноцид в Руанде, это все-как-то сложно соотнести с собой.

Дети, выросшие в Советском Союзе, хорошо себе представляют реальность войны. Наше детство прошло на фоне постоянных военных фильмов, и модель поведения при бомбежке или в партизанском отряде более-менее ясна всем. От бабушки я довольно подробно знаю про коллективизацию, продразверстку, колхозы, отъем яиц, молока и скотины, рытье окопов, затемнение и комендантский час в Москве. Мы взрослели в веселые 90-е. Для моей мамы, ответственной за детей, ежедневная инфляция и пустые полки были кошмаром. Для меня добыча еды и ежедневный обход окрестных магазинов были увлекательным квестом после скучной школы. Эти несколько лет пертурбаций быстро забылись и вытеснились другими квестами новой эпохи, и мои дети с трудом верят в мои рассказы про пустой холодильник. Но все же я легко и естественно покупаю гречку по внутреннему звонку, спасибо братским армянским магазинам Калифорнии.

В последние месяцы я все время возвращалась мыслями к историям эмиграции без возврата. Вот евреи, ушли из Египта, сорок лет бродили незнамо где, некоторые дошли. Вот другие евреи, припеваючи жили в Испании, были выгнаны в одночасье и через несколько поколений осели в мелких местечках Восточной Европы. Вот предки моего нового зятя, французские аристократы, от опасностей революции вынужденные бежать в Швейцарию. Вот богатые русские семьи, оказавшиеся в Европе в 1914 году и на всякий случай решившие не возвращаться – и уже не вернувшиеся никогда, оставив все, что у них было. Вот другие русские, которые убежали, уплыли, уехали в годы революции, свято веря, что все это ненадолго. Но время ломается: ты уезжаешь не из места, ты уезжаешь из времени, из образа жизни, в который уже никогда не вернется. Или не примет тебя и съест, как случилось с родителями Лилианы Лунгиной – вернулись и сгинули.

Уезжавшие из СССР в 1970-80-е годы уезжали совсем. Забирали все, что могли, навсегда прощались с родителями и друзьями. Их официально объявляли предателями, разрывали паспорт. Те из них, кто стал приезжать в 1990-е, попали в другую страну – правда, она им понравилась больше, чем Советский Союз. Многие так никогда и не возвращались. Говоря о России, они явно живут в «своем» времени – времени, навсегда застывшем в дате отъезда.

В солнечном Лос-Анджелесе, в районе Беверли Хиллз, живет уже второе поколение беженцев из Ирана. Это в основном религиозные меньшинства – армяне, евреи, зороастрийцы, бахаи. Но среди состоятельных беженцев были и мусульмане-шииты из семей, оппозиционных режиму аятоллы Хомейни. После революции 1979 года из Ирана уехало около 150 тысяч человек, почти 40% из них осели в Лос-Анджелесе. Недавно, работая над статьей о возрождении Даунтауна, я выяснила, что иранская эмиграция парадоксальным образом была повинна в его тридцатилетнем упадке – но это уже другая история. Режим Хомейни до сих пор на месте, Ирана, каким он был до конца 1970-х, больше нет. Этим людям некуда возвращаться, и пейзажи Калифорнии лишь отчасти компенсируют им пейзажи Персии. Так же, как нет веселой космополитичной Палестины 1930-х, богатой Кубы 1940-х, «восточного Парижа» – Бейрута 1960-х.

В 2013 году один мой друг написал примерно следующее: «В 1935 году евреи в Берлине продавали квартиры и уезжали. В 1937-м они бросали дом, забирали имущество и уезжали. В 1939-м они бросали все, и уезжали. В 1941-м можно было уже ничего не бросать». Сам он продал квартиру в Москве и уехал в Берлин. Два года спустя продавать квартиру было уже бессмысленно – цены упали. Я уехала в Лос-Анджелес с двум детьми и тремя чемоданами, предполагая, что скоро приеду и заберу больше книг и вещей.

За прошедшие четыре года я смогла приехать только один раз: Лос-Анджелес не Берлин, летать дорого и далеко, и обустройство новой жизни не способствует долгим поездкам. Приехав, поразилась, насколько плотнее тот мир, который я оставила, того, который мне пока удалось построить. Квартира, собранная по кусочкам своими руками, библиотека, накопленная годами, город, знакомый до последнего поворота, родители, соседи, десятки друзей и знакомых. Новая жизнь в Калифорнии была еще тоньше и жиже; жизнь в Москве казалась капсулой времени, ждущей, когда ты вернешься, но уже неуловимо не той. Атмосфера в Москве была уже явно другой; десятки друзей на поверку оказались в Канаде, Норвегии, Швеции, Германии, Франции, Италии, Чехии, Польше, Турции, Израиле, Индии, Египте, Бахрейне, в Осетии. Не в Москве.

Я собиралась приехать этим летом. Обнулилось правительство, обнулились мои планы на Урбанистический Форум, обнулились все путешествия на планете. Ситуация в России, независимо от вируса, сгущается с такой скоростью, что скоро может стать некуда возвращаться. Это другое чувство: пока ты можешь приехать, ты даже не в эмиграции, ты просто живешь на два дома. Если закрыты или прикрыты границы, если ты без пяти минут иностранный агент, если твои дети, вернувшись на родину, окунутся в индоктринацию другой эпохи… Как у Кортасара в рассказе «Дальняя», ты живешь здесь и там, чувствуешь здесь и там, но связь истончается, ниточка может порваться.

Что сейчас? Сейчас – Фейсбук моя родина. Все мои там. Прямо сейчас три с половиной тысячи человек одного со мной воспитания, образования, круга смотрят вживую концерт Леонида Федорова из разных стран мира – и нет роднее этого человека, чей голос со мной с той самой середины 1990-х.

В Калифорнии режим stay at home. Можно сходить с магазин, в аптеку, занести еду другу (оставить у двери), погулять с собакой, сходить в парк или в горы – парки, впрочем, закрываются один за одним. Школы, библиотеки, университеты, музеи, театры – все то, что делает город городом – закрыто надолго. Выезжать из города не советуют, вылетать уже почти невозможно. Мы все остались с тем, что у нас по настоящему есть: с мужьями, женами, детьми, собаками, книгами, жестким диском, онлайн-друзьями. И сами с собой. Кажется, это может стать той самой поворотной точкой, тем самым до и после, которое мы будем вспоминать как серьезнейший водораздел в жизни. А может, забудем, как странные каникулы, как пустые универсамы.

Мой голландский друг Эверт Верхаген, создатель агентства Creative Cities, недавно гостил у нас. Вчера написал, что рад, что ему удалось совершить эту поездку – возможно, последнюю в этом году. Он научил меня новому слову:

Лимина́льность (англ. Liminality, от лат. līmen — порог, пороговая величина) — физиологический, неврологический или метафизический термин, обозначающий «пороговое» или переходное состояние между двумя стадиями развития человека или сообщества.

Мы обсуждали с Эвертом, что лиминальное время – самое важное для опустевших исторических зданий. Время между, когда все возможности открыты. Когда можно пробовать то и это. Мы все сейчас – опустевшие здания. Мы на пороге.

Или, как поет другой родной голос, Вороника на крыльце.

 

Иллюстрация: Livre des propriétés des choses. 1230

Комментировать Всего 1 комментарий

Спасибо. Тоже думаю о лиминальности, личной, коллективной и рассказе Кортасара ... " Выигрыши".