Valeriya

Мне сначала было неловко, я решила: быстро сниму веселый кадр и свалю. Но когда я подошла поближе, стало понятно, что Свиблова фактически ведет лекцию. Я моментально плюхнулась на пол, потому что пропустить то, что говорит Ольга Львовна — преступление. Она сыпет фактами, требует размышлять, ставит вопросы, рассказывает истории. Я, кстати, часто замечала, что расшифровывать ее речь ужасно тяжело — это как распутывать тяжелое колье: она начинает рассказывать одно, делает примерно сто отстутплений, потом возвращается к началу, продвигается дальше, опять отступления, затем отступления от отступлений. Ну то есть это выглядит как длинный тред дискуссии в ЖЖ, если вы, конечно, помните, что это такое. Зато когда ее слушаешь, совершенно погружаешься в особую атмосферу ее самой — это все дико интересно и захватывающе. Доказательство — ее музей. Свиблова, на мой взгляд, один из тончайших аналитиков и свидетелей эпохи, она в курсе всего, что происходит на политической сцене и художественной сцене, ее выставки — всегда ответ на вопросы сегодняшнего дня, она умеет делать острые политические заявления, она безжалостно громит глупость и необразованность, но главное — Свиблова совсем не стесняется объяснять, рассказывать, делиться. 

Короче, когда Свиблова сообщила «А напоследок я скажу вот что», я подумала, что будет круто записать видео, чтобы доказать друзьям, не знакомым с ней, что это величайший человек эпохи. 

Но так как оператор из меня как из пряника летчик, я решила коротко расшифровать некоторые, на мой взгляд, важные вещи, чем, собственно, с удовольствием делюсь.

   

Ольга Свиблова: «Знать, с кем говоришь»

Почему нет по телевидению программ по современному искусству? Было же модно! Дмитрий Медведев говорил: люблю, — и все телеканалы хотели. Теперь говорят: не люблю — и телеканалы не хотят. Но когда хотели... За эти проекты брались как минимум пять телеканалов и выходило как минимум 12 программ. Все умерли на третий день. Накрылись медным тазом. Почему, вы думаете? Они отвечают: «У нас такая страна... Нам не дают бюджета...» Я говорю: «Дорогой, программа закрывается, когда нет рейтинга!» Программы были скучные, понимаете? Телевидению нужны рейтинги, а мне нужны зрители. Я иногда ставлю выставки, на которые придет заведомо меньше людей, но рядом с ними должно стоять  что-то такое, что людей привлекает. И те, кто пришли «на рейтинг», может быть, зайдут на то, что сложнее. Поэтому я окружаю гениального Дмитрия Булныгина и чудную Аню Вазоф выставками, которые привлекают всех. Посмотрите, на «Огонек» ходят больше, чем на гениальную Джулию Маргарет Кэмерон. Маргарет Кэмерон — это умнейший человек. Шедевр! Я 12 лет за нее боролась! Выставка стоила мне 100 тысяч евро! И я сделала все, чтобы приехала эта гребаная Маргарет Кэмерон. Я понимала, что люди не осознают, почему она тут стоит. А ведь она была величайшим ревлюционером! Величайшим! Она создала все, чем кормятся художники дальнейшие 150 лет. Конечно, туда не могли прийти все, — это же очевидно. И вряд ли придут: программа эта для большинства была скучной...  

Когда вы говорите об искусстве, вы должны понимать, с кем вы говорите. Для канала «Культура» одним языком, для канала «Один» — другим, для «Два» — третьим. Я понимаю целевую аудиторию. А если вы говорите и не знаете с кем говорите, то это значит, что вы ничего не делаете. Так о чем же говорить? Только о том, что вам интересно. Только это может стать интересно и другим. Но если вы хотите, чтобы потом на это обратили внимание, вам надо уметь ориентироваться на аудиторию: на разных кураторов, разные институции... Есть еще, заметьте, люди. И если вы хотите делать шоу, на что сейчас ориентирована «Школа Родченко», то шоу вообще ориентировано только на массовую публику. И надо думать, будут ли вас смотреть? Даже если аудитория — это пять детей или пять друзей в интернете. Они не должны умереть со скуки, как мухи, как минимум на третьей минуте. Три минуты эфира — господи! — это же так много! А они мычат в эфире!

Мне интересно услышать. Даже если люди мычат, в этом мычании может быть что-то, что тебя проймет, что заставить задуматься. Надо люди же вообще не хотят слушать. Надо общаться! Надо общаться даже теми, кто не может себя вытащить за косичку из болота. С учеными, музыкантами, художниками, монтерами, железнодорожниками. Вот Альберт Уотсон свою выставку посвятил водителю, который у него умер. 

Эты выставку [«Мода и стиль в фотографии»] я начинаю с Мишеля Платника. Вы же знаете, что я не люблю перформанс, и в этом честно признаюсь. Но иногда — очень умный — люблю. Понятно, что искусство — это то, как ты строишь диалог. Это тренд во всем мире. Сегодня все выставки — умные, неумные, большие, маленькие, — делаются как диалог: к кому ты обратился, кто твой предшественник, как ты и о чем ты разговариваешь. Теперь смотрите, Платнику был интересен Фрэнсис Бэкон. А Бэкон был вдохновлен Люсьеном Фройдом. Что делает Платник? Он пытается стать героем картин Бэкона, построить конструкции, в которые Бэкон помещает своих геров. Конструкции эти — инсталляции. Платник засовывает себя и своих героев внутрь, красит их красками Бэкона, — чтобы они в своей новой коже смогли пережить то, что переживала модель Бэкона, которой — заметьте! — никогда не существовало. Потому что Бэкон никогда не рисовал модели, он живых людей с трудом переносил. Я это знаю точно, потому что фильм про него снимала. Он приезжал в Москву в конце 80-х и был никому тут не нужен. Ему было скучно, хотелось выпить, и он дико радовался, что я таскала его по городу, поила водкой и рассказывала, что такое соленый огурец. Это был 1988 год, он сделал выставку на свои деньги в ЦДХ, и на открытии было четыре мухи и 22 калеки. Привет, история искусств! Так вот Платник — и это видно на видео, — пытается понять и пережить, как же крутит человека, героя, ставшего моделью Бэкона. Бэкон, как известно, рисовал по фотографиям. У него был друг фотограф Дикин. Неплохой. Всегда пьяный — поэтому у него все было в расфокусе. [Что смеетсь?] Это научный факт! Я диссертацию об этом прочитала, хорошую между прочим. И реально у Бэкона в мастерской все было завалено вырезками фотографий Дикина, к которым он обращался. Что делает Платник? Он совершает путешествие — делает перформанс, снимает об этом фотографии и видео. Он играется с копиями и оригиналами и замыкает, таким образом, эту историю. Это же дико интересно! Поэтому я Платника сюда и притащила.

Раз уж мы говорим на выставке «Мода и стиль в фотографии» о сознательном и бессознательном и о диалоге, то Платника надо было показать обязательно. И главное — я его брала в пандан к выставкам в Мультимедиа Арт Музея, к выставкам Московского музея современного искусства на Ермолаевском и Гоголевском бульварах, — чтобы у зрителя с нами случился диалог.   

 

Кстати, в Манеже сейчас можно увидеть без преувеличения очень хорошую выставку «Стоп-кадр. Ностальгия», которую собирал для «Моды и стиля в фотографии» главный редактор журнала «Сноб» Сергей Николаевич. Это выставка проекта «Сноб», чем мы ужасно гордимся.