11.

С победой революции важнейшим из искусств в России сделалось кино... И цирк, – вздыхая, добавлял мой прадед, снимавший всяческие демонстрации и шествия. В те годы он дружил с Довженко, Вертовым (который называл его “мой киноглаз"), однажды, в шутку склеил Эйзенштейну два разных плана с каменными львами - и те как бы вскочили.  Эйзенштейн пришёл в восторг, решив оставить это в фильме, но для обоснования эффекта пришлось придумать выстрел "Авроры"...  Так рождались мифы. 

В июле 1926 года прадед снимал какой-то проходной сюжет на ленинградском заводе “Арсенал”. Там на глаза ему попался человек, похожий на недавно умершего Ленина. Фамилия его была Никандров, он был фрезеровщиком довольно низкого разряда...

Прадед снял его скрытой камерой и через пару месяцев показал эти кадры Эйзенштейну. Тот весь затрясся и потребовал, чтобы этот тип был завтра же доставлен на “Ленфильм”, где здесь запускалась полнометражная картина о революции.  Прадеда сразу утвердили вторым консультантом (первым был известный Антонов-Овсеенко, лично «бравший» Зимний).

Но тут случилась неожиданная вещь: Никандров от съёмок отказался. Причем, категорически. Это было странно - он ходил как Ленин,  щурился как Ленин, картавил как Ленин, временами, даже хватал себя за лацкан несуществующего пиджака - и он отказывался от почетнейшего права сыграть вождя!

Прадед осторожно расспросил о нем других рабочих и оказалось, что Никандрова не любят - мол, держится от всех особняком, не пьет, не курит, в партию нейдёт...

Эйзенштейн сходил с ума и уже не мыслил картины без участия Никандрова. Антонов-Овсеенко грозился привлечь ОГПУ, которое найдёт свои подходы к этому  похожему на Ильича мерзавцу.  Но прадед смог отговорить их от крайних мер. Какое-то неясное предчувствие тревожило его.  Почему-то ему захотелось сравнить почерк Никандрова с ленинским. Но хитрый пролетарий заявил, что он неграмотен.

...В музее Революции прадеду показали дело, заведенное на молодого Ленина, участника запрещенного Союза за Освобождение Рабочего Класса. Там были его отпечатки пальцев... к сожалению залитые тушью.  О том, чтобы снять их в мавзолее не могло быть речи.

Прадед перерыл гору литературы, встречался с соратниками вождя, расспрашивая их о характерных привычках, склонностях и даже чисто физических особенностях Ильича, таких, как шрамы, родинки на теле... Но в памяти у всех остался чисто духовный образ,  а Крупская вообще сказала, что Володя был таким высоконравственным и чистым человеком, что голым она его не видела ни разу.

Конечно,  тут  были  бы  бесценны  свидетельства товарища Инессы, но, увы...  она уже скончалась в Кисловодске.

В конце концов, прадед  вспомил одну, присущую лишь Ленину черту: тот чрезвычайно остро, почти болезненно воспринимал классическую музыку. Бетховен доводил его до нервной дрожи, а при звуках “Апассионаты” из глаз вождя неудержимо лились слезы...

Дальше всё оказалось просто: на “Арсенале” был устроен шефский концерт артистов Мариинки. Никандров сидел в цеху, ничем не выделяясь среди остальных рабочих: так же как они грыз семечки, смеялся, тыча пальцем в балерин и подпевал Шаляпину...

Как вдруг из-за громады парового пресса (за которым спрятали рояль) раздались грозно-нежные раскаты. Никандров вздрогнул, поперхнувшись шелухой. Это была она... “Апассионата”.  Весь в слезах, едва удерживаясь от рыданий, расталкивая удивленных товарищей, Никандров бросился к выходу... где поджидал его мой Прадед. Он подхватил его, полуобняв, шепнул на ухо:   

-       Держите себя в руках, Владимир Ильич...

                                                  * * *