Все записи
15:23  /  28.10.17

1077просмотров

Записки наркомана, или Новый Керуак родился

+T -
Поделиться:

…Из классики, конечно, вспоминается пьеса про Гуревича. Из современной лектуры – разве что неизданная, но старательно отрецензированная автором этих строк в «Независимой газете» повесть Евсейки. То есть, зависимость, да – от традиции, в первую очередь, а после уж от окружающих нас текстов. Важнее, чтобы во главу угла (и письма) автор эту биографическую, кажется, повесть не ставил – негоже госпитальных духов подкармливать художественными надеждами - пускай конспектом непрочитанных лекций, историей болезни и лечения остается. А то у нас тут принято обыкновенных алкоголиков героями (критики, прозы, не говоря уже о поэзии) – делать, провозглашать, возвеличивать. Человек от запоев месяц в дурдоме лечился – чем не повод нынче для интервью типа «из глубин» и «от света к тени» - не перелетая, нет, а проползая в очень современную литературу. А если уж случаются в наших краях лекари, которые в эту самую литературу своих больных протаскивают, живописуя службу в сумасшедшем доме, то тут уж совсем пиши пропало. Или даже нет, не пиши, поскольку не дай мне Бог сойти с ума (и попасть в лапы к практикующему врачу-поэту, которого, прости Господи, когда-то рецензировал).

Другое дело, дебютный «Баланс белого» Елены Мордовиной. Затягивает, делает текстозависимым, собственно, эти записки – того же рода. Набоков в мелочах и Бунин в ближнем хаме. Главы из дурдома перемежаются с воспоминаниями о поездках в никуда, как у Керуака, под гитару Робби Кригера -  с лучшими друзьями, подсадившими, собственно, на все остальное. Не на «белое», нет. Повесть не мнит себя «записками из подполья», даже называясь «романом» - это история девушки с торчащими из манжет худыми запястьями, которая вполне может быть вашей знакомой. Больная? Возможно. В трамвае такие ездят, бывает, а еще в прозе у Дмитрия Савицкого, который про джаз на радио, они тоже живут. А еще у Андрея Лебедева, который не про джаз, про БГ книжку выпустил, но тоже в тех французских краях обитает. А в этих, господа, обитают мертвецы, они не читаю Мордовину, поскольку, прочитав, немедленно бы испарились, и писать было не о ком. А так, конечно, проза. «Санитары выворачивали руки, чтобы найти возможные следы уколов на моих венах. Затем сами что-то вкололи и привязали к кровати в мертвецкой. Во всяком случае, первая палата в ту ночь показалась мне мертвецкой. На кроватях лежали трупы».

А на страницах этой прозы живут готы. В смысле, хиппи. И поэты. И коты в парижской квартире Ольховского. Почти Ольбрыхского. И наркоманы в питерской коммуналке, сварившие ведро винта. И Врубель здесь мается, которому здешние пациенты позировали при росписи Кирилловской церкви. А потом он в дурдоме помер. Или это Гаршин, в прорубь лестницы упавший, неважно. «Счастлив, кто падает вниз головой: Мир для него хоть на миг - а иной». Не мир, а миг, правильно. И разве не готы-мертвецы? «Студенты всех факультетов собирались возле мотозавода и пешим ходом тянулись к парку».

У Мордовиной вообще много от Гоголя. Например, грудь героини, похожая на метафору у Олеши. Пару раз ее называют Буткеевой. Не грудь, конечно - героиню. Ну, не Аделаидой же, в самом деле, и как вообще может быть иначе, если «мама оставила нас четыре года назад, когда уехала в Израиль с дантистом Шульманом», а если и не оставила, как у ее подруги, то были они «сильные послевоенные комсомолки с мясистыми телами и крепкой психикой».  Поэтому протест (наверное), оттого пратекст (как прадедушка из Винницы), и всего делов теперь – наблюдать из окна, «как старуха за окном разбивает каблуком грецкий орех». Хотя, современность здесь символизирует девушка, «навсегда отрекающаяся от своих стихов» (не Алина Витухновская, поскольку «лучше всего у нее получаются груши в белом вине, но мне было бы стыдно уплетать их перед голодной девушкой Штуцер») и поставленный лично диагноз «субтильная психопатка» (без следов уколов на изгибах локтей, хотя задвинулась наша Саломея на Соломенке, а показалось, что в Питере).

А так, конечно, это история любви. «Собрал свои вещи, снял с веревки полотенце, сизые подштанники и улетел». Думаете, она искала его на всех курортах Анкары, а потом вернулась в душный номер, приложила к вискам оба пистолета и нажала на курки? Как бы не так, здесь не темные аллеи, а светлая полоса прозы, чувствуете? Даже поэзии в прозе, поскольку автор еще, кажется, и поэт. В дальнейших путешествиях автостопом у нее «безбровое небо», и «земля, потрескавшаяся, как соски анемичных кормилиц», а здесь, в городе… «Мы зашли на почтамт, и нас опрокинул запах сургуча». Нет, он не шептал телеграмму в надушенный воротник, мол, «приезжай ради бога», «скучаю» и «целую». «Он хотел отправить водку какому-то парню из Айдахо, с которым их свело в Праге», а она «рисовала его портрет на бланке таможенной декларации». Или даже не так, пускай он обматывает шарф вокруг шеи, как это, вероятно, делал сам Жак Преве и говорит, что «искусство быть женщиной заключается в умении расставаться с мужчиной», но все равно ведь потом «резко похолодало, выдали по второму одеялу» и «в коридоре гремят ведрами и спорят».

И даже если не Мандельштам рулит умами умалишенных, то на Подоле теперь, как в модном «Доме актера» в том городе, где Есенин «Ночь в окопе» написал. Здесь, в сумасшедшем романе, «в полутьме на черных стенах танцевали нарисованные белой краской боги инков. Они были исполнены весьма дотошно, а на фонарях, встроенных в стену, становились багровыми и смеялись», а тогда и там… «Куда вы меня привели?» - восклицала дама, отвесившая пощечину кавалеру, рассмотрев изогнутые фаллосы, которые юные футуристы из какого-то персидского альбома скопировали. Кажется, Ермилов одного из них звали, или Косарев, что, в принципе, одно и то же.

В остальном, тоже ясно – театралы, молодость, дешевые проститутки. Коньяк с вишневым соком, стакан плана, легкие «Мальборо» и «Лили Марлен» на видеокассете. После, конечно, «упаковка «Сибазона» удивительно похожа на пачку «Житана», но это мелочи по сравнению с прозой Бориса Виана. Или не Виана, а вовсе уж Берроуза? «Все было раскидано – рюкзак, карримат, новеллы Сэлинджера, лента презервативов с ребрышками в красной коробке. На столе валялись кубики бульонного концентрата, на полу - подсушенные кусочки ветчины в корочке коричневого сахара и горчицы, анчоусы в жестяных коробках. Блокнотики, карманные книжечки безвестных поэтов, альбомы Бердсли – все, что должно иметься у добросовестного каторжанина собственного интеллекта». Прелесть как хорошо, не правда ли, Аннабель?

Впрочем, времена, как все уже догадались, не декадентские, киевские времена парижской юности эпохи индейского лета, когда казалось, что «сексуальное влечение – не есть исходная мотивационная тенденция», и что порошок в игрушечном медвежонке, от которого умер Джим Моррисон, и за который теперь колоться героине, приснился Киевской Лавре во сне о Василии Блаженном. Это теперь оттуда певица Луна, и даже не скажешь, что местная, а тогда Юлия Кисина писала о мальчике с «юга России», и всем было хорошо от теплых помидоров и спелой алычи. Ренато Гуттузо мешался с Люком Бессоном, а «Мортал Комбат» рядился под прозу Леонарда Коэна. Так бывает, когда любишь, а потом он уезжает в Анкару, и никакой «Ночной звонок из Стамбула» не светит под утро. В смысле, не играет.

«– Ты тоже здесь из-за песен? - спрашивает Штуцер, которую вот-вот должны выписать».

Выписали, читаем теперь записки здесь:

http://www.lulu.com/shop/http://www.lulu.com/shop/%D0%B5%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D0%B0-%D0%BC%D0%BE%D1%80%D0%B4%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D0%BD%D0%B0/%D0%B1%D0%B0%D0%BB%D0%B0%D0%BD%D1%81-%D0%B1%D0%B5%D0%BB%D0%BE%D0%B3%D0%BE/ebook/product-22571404.html

Елена Мордовина. Баланс белого. – К.: Каяла, 2017