Все записи
13:46  /  19.06.19

610просмотров

Что почитать: 3 книги лета

+T -
Поделиться:

Лето – время отпусков и активного отдыха, но не стоит забывать также про литературу, которая иногда спасает от жары получше любых прохладительных напитков и кондиционера. Книги этого обзора – как раз из разряда «спасательных» средств, которые и развлекут, и отвлекут, а порой даже окажутся чем-то вроде холодного душа.

Юрий Лавут-Хуторянский. Клязьма и Укатанагон. – М.: АСТ, 2019

Автор этой книги противится общепринятой традиции «народного» романа, у которого, мол, нет будущего У него самого герои, кстати, о том же гуторят, мол, нет ни народа, ни дорог, одни хапуги да рвачи вокруг. То есть, полное вырождение. С другой стороны, народную поговорку о том, что жизнь похожа на детскую распашонку – такая же короткая и вся в дерьме, он интерпретирует немного по-другому. «Жизнь — как нательная рубаха, - объясняют, - которая сушится во дворе: она хоть и твоя, но видна всем соседям и, как другие рубахи на других веревках, много раз обмусолена нескромными и при этом равнодушными взглядами».

Главный герой хочет все в частном порядке делать, терпеливо миллионы в народное хозяйство вкладывая, супруга же мыслит более трезво. По государственному, то есть. «Многомиллионный народ России, Паш, не хочет терпеть. Не придуманный какой-то свободолюбивый, думающий об эффективности, а реальный такой богоносец-броненосец: злой, глупый, покорный и шебутной, какой он есть, вот он не хочет распределения, не хочет продажи, приватизации, называй как хочешь, он упорно хочет, чтоб это было общее и ничье».

То есть, не типично экзистенциональный взгляд на проблему бытия с точки зрения народной философии интересен автору, мол, умер Максим, ну и бог с ним, а социальные, коммунальные темы продолжения рода, жанра и, собственно, истории тревожат его творческую натуру. Ну, а разве не творческую? Развитие сюжета не особо линейно – речь, конечно, о выживании семьи в бурные 90-е и становлении в нулевые, но стилистические красоты то и дело уводят прочь от городской тоски в бунинскую деревню, где живут те же городские, но их отношения с местными – из области той же классической литературы. Влюбившийся барин, беременная студентка на каникулах, жена с ночным визгом любви.

И далее уже сам роман, начав с социальной тематики, переходит к стилистике «Окаянных дней» Бунина, чтобы, выдохшись на полпути (то есть, задохнувшись ядом обличения), снова выбраться на природу обжитого классиками жанра. «Любовью занимались долго, несколько раз, с молчаливыми благодарными перерывами, снова приступая исступленно, рыча и кусаясь, ударяя иногда так, что вздрагивали елки, а свежий холм как-то уминался, завистливо вздыхал и оседал.

Засыпали тоже долго. Михаил Иванович все как-то вздрагивал и ворочался, а она, дожидаясь, пока он заснет, боролась со сном и мысленно перебирала мелочи, зная, как потом они могут оказаться важны. Подумала: умно как он решил-то, сломав елки: ветер со всех сторон загонит под них листья, потом сверху наметет снегу — и снежный холм со сломанными стволами станет совсем обыкновенным».

Вот как бы хорошо было жить этаким в сосновом лесу мишкой (все это про медведей, а вы о чем подумали?), бродить пускай и шатуном по родным просторам, рыбку в Клязьме ловить. Ан нет, не о том роман – не о противлении человеческому злу и выживанию на чистом воздухе. И не о сравнении жизни супружеской пары «новых русских» с их деревенскими оппонентами. Заметим, что вариант жизни на природе в романе тоже имеется – история женатого барина и студентки на каникулах, их любви, беременности и расставания.

Нет, задумка у автора романа не такая. Он вообще, как сообщает, лишь публикатор дневника обо всем этом, а уж право решать и судить, стоило ли браться, принадлежит «летнему» читателю. А еще – некоему Высшему Существу, которое создало жизнь на Земле, и чья судебная тройка появляется во второй части романа, озаглавленной «Укатанагон». И приговор, друзья, еще может быть обжалован, ведь все мы не виноваты в том, что и крокодил не ловится, не растет кокос, и что жизнь, по сути, не удалась. Но ведь хотя бы что-то у нас за пазухой имеется?! «Давно стало ясно, что человек не может мгновенно делать многоэтажные вычисления и управлять заводом, городом или крупным проектом, - успокаивают нас. - Главное, что он может точно понимать других людей, и то, что эти другие о нем думают, он знает, почему ревнует свою подругу, и понимает, почему она любит его, — и он может написать или рассказать об этом ей и миллионам других людей, и они тоже поймут все до малейших оттенков чувств; он может неожиданно для себя самого вскочить ночью и что-нибудь сделать, сообразить, позвонить, то есть без всякого повода, ни с того ни с сего, без всякого электрического разряда, импульса от генератора случайных чисел; человек может делать глупости, может встретиться с друзьями и выпить с ними за какую-нибудь ерунду, потому что человек не машина, потому что «даже безнадежно неполноценный человек — это гораздо больше, чем робот», как признал в 2083 году с трибуны ООЧ ее административный секретарь Робомэн Второй».

Инга Кузнецова. Летяжесть. – М.: АСТ, 2019

Эта книга, которой издательство, выпустившее ее, впервые в своей практике открывает поэтическую серию, неожиданно вышла в топы продаж, обогнав и классиков, и современников… Может быть, действительно сказалось кислородное голодание в тяжелом воздухе социальной сатиры, иронических куплетов и прочего постмодернизма второй свежести? Ведь даже если учесть, что в «Летяжесть» Инги Кузнецовой вошли все ее предыдущие книги, данный корпус текстов – это единое целое, складывающееся в роман с эпохой. И только «прокатываясь вместе с энергией голоса и отдыхая на островках сквозных мотивов», как предлагает автор, замечаешь, что эпохи у всех нас были разные.

Дело в том, что поэзия Кузнецовой – не гражданская лирика и не городские романсы, хотя «Слезоточивый газ отечества», ставший визиткой автора, присутствует в «протестной» обойме книги. В которой, добавим, политический радикализм все же оттенен поэтическим, поскольку никакой другой наркотик не требуется, если вспомним героя «Даун Хауса», когда «от жизни прет».

Какова эта жизнь? Или, скорее, ее философия, поскольку все в «Летяжести», словно по рецепту еще одного классика, разобрано на слова, отбросившие бубенчики рифм, порой даже ритм и размер, и все оставшееся нам предлагают назвать поэзией. Собственно, и называем, но какой поэзией? Точнее, поэзией чего? Жизни как полета? Взлета как падения? Трудно сказать, если «жизнь убегает, точно муравей, по тыльной стороне ладони», или «жизнь — это хвоя, грибница, влажный туес», или если перед нами «частная жизнь в сюртучке непонятного цвета».

И все эти аллитерации, аффектации, эвфемизмы и метафоры, похожи не на сложную поэтическую джигитовку, а на большую скользкую рыбу в «чешуйках слов». Мы пытаемся поймать ее, уловив смысл и ритм, а она ускользает из книги в книгу, вошедших в этот необычный сборник, и остается лишь этот самый «русский сюрреализм», как называют то, чем занимается автор. Хотя, судя по обилию метких метафор, «космоса праздничный фрак», «узкоколейный бег», «твид земли» и «труд воды», без того же русского футуризма не обошлось. Просто, глядя, как «солнечный текст

проступает сквозь влажные клёны», отмечая «деревянный кувшин незамеченных правд» и «перевёрнутой мысли бумажный остов», не можешь отделаться от мысли, что «Летяжесть» - это нечто большее, чем сборник поэтических книг автора. Это своеобразная энциклопедия стилей, поскольку может ли быть иначе в современной литературе? Отчего так, а не иначе? «Когда б варилось в чистом космосе / родного дедушки платона / всё что взорвётся в нашем уксусе / китовом узусе планктона / кричала б ниже на полтона».

Кроме того, если уж говорить о стилистике, уточняя ее географическую привязку (которая, согласимся, формирует поэтический слух, вкус и прочую оптику), то Инга Кузнецова все-таки московская поэтесса, и ничто «полистилистическое» ей не чуждо, если вспомним Нину Искренко. «Он сказал / напомни какой там код / у твоего / подъезда / а я не знала какой именно кот / бродит у моего подъезда / и как найти тот подъезд а он подъезд / вообще или подход / или приход / пришествие или / а он сказал / снова ты гонишь в своём сомнамбулическом стиле / вот и поговорили».

И вот, когда «ты хочешь спать, а мне хочется петь», происходит перезагрузка смыслов, и новый поэтический виток - это «легкость», которую декларирует автор, и «жесть», которой не избежать при полете. Словом, явление турбулентности, которым, собственно, и отличается поэзия от всего прочего. «Опять озноб восторг канатоходца / и страха нет / то бог-жонглёр подбрасывает эту / планету / в ладони он её качает будто / прикидывает нетто-брутто / подбросит и смеётся».

И состояние, когда «бросает от в жар, то в холод», и есть ощущение «настоящего», космического, а не земного – притяжения, обнажения, катарсиса. Стихи Инги Кузнецовой учат летать без крыльев, но тяжесть остается даже во время полета. Словом, читателю есть над чем работать.

 

Иван Охлобыстин. Улисс. – М.: АСТ, 2019

…Схема этого романа проста и отлично работает. Как часы, пардон за каламбур. То есть, по сюжету, имеются (все-таки) старинные часы, носящие имя хитроумного греческого героя, и совсем не греческий, но тоже герой по имени Павел Калугин. Имя, конечно, больше генералу КГБ подходит, но, во-первых, «Павел Буре», пускай и слишком для  «часового» сюжета говорящее,  уже занято, а во-вторых, герой романа все равно в хоккей играет, так что служебные связи в именах-легендах сохранены.

Пятидесятичетырехлетний герой романа, оставшись без вечной отцовской опеки, порой напоминает школьника. Немудрено – тот дал ему все, от личного умения до семейного бизнеса, включая ненависть к музыке, которую врубал во время редких запоев. Встретив зарубежную красотку, наш мастер-часовщик фантазирует о встрече в отеле, а сам заказывает такси на два часа раньше, чтобы сбежать. И хоть «крепкий кофе и три рюмки «Егермейстера» сделали вечер комфортным», любовь нашего героя все равно настигла.

По сути, отличная городская проза о перемещениях во времени, обозначенная, как «задумчивый роман», в котором даже описания природы выказывают явный урбанизм авторской поэтики. Да, и поэт наш автор тоже. «Осень в эти дни окончательно расплескалась ржавым золотом по всей округе, даже резиновые сапоги, утопающие по щиколотку в жирную до­рожную, уже с морозным хрустом грязь, — и те казались драгоценностью».

Кроме природы, не обошлось без сатиры. «Политических аналитиков сменяли светские хроникеры, их сменяли зоозащитники или сторонники новых систем изменения сознания и подсознания, а заодно и всей текущей реальности. И те и другие декларировали в эфир знания малозначительные, новости трудноуловимые, информацию, к обычной жизни отноше­ния не имеющую». Так и видишь бравого автора с наганом в руке, ласково картавящего эту тираду какому-нибудь провинившемуся управдому в фильме «Соловей-Разбойник».

Также присутствуют ностальгические моменты, порой просто незаменимые для возрастной и социальной идентификации героев. Ведь не все «отельные» девушки сразу говорят, что им под полтинник, некоторые уклончиво сообщают, что первый класс заканчивали здесь неподалеку, в сельской школе. «Калугин прислушался к звукам, слабо донося­щимся из салона:  — Шаде! Музыка юности… У меня тоже в бардачке лежит ее диск. — Это радио, — поспешила разочаровать его женщина».

Больше разочарований в романе, кажется, нет, или они незначительны. Роковая сделка совершена, старинные часы опять идут, музыка сфер услышана (кто ее слышит из чрева часов, переносится в альтернативную реальность), дальше уже по накатанной жанра, вплоть до биографических записок автора в конце. Там, где «много еще о чем думал голенастый третьекласс­ник, собирая с бабушками черную смородину на де­ревенском огороде много-много лет назад», резвились дембеля-каннибалы и откровенничал о сексе служитель культа.

В жанрово-стилистическом плане у Охлобыстина всегда была игра страстей между классикой и современным искусством имитировать жизнь. Кажется, это и называется современной литературой, хотя более напоминает декаданс. В романе нам могут кокетливо сообщить, что на мониторе в каптерке сельского сторожа висела кра­сочная заставка популярного шутера, и тут же откровенно по-чеховски уведомить, что «большую часть жизни Калугин-младший уже прожил». Ну, или даже по-гончаровски, что ли. «Наверное, честным было бы сказать себе, что в последние три года ему больше всего нравилось спать», - узнаем мы о герое. А диалоги? Вкус, испорченный Пелевиным, подскажет какой-нибудь удобный рецепт, а на самом деле, все та же классика, когда кричат «Господи!» а Овод им в ответ: «Громче кричите! Может, Он спит!» То же самое здесь. «Жаль, что папа оказался не Богом. — Как это ты понял? — наивно спросила Лиза. — Он умер, — ответил Павел. — Бог может все, — заговорщицки улыбнулась она».

Особенно хороши «профессиональные» темы, будь то «часовые» подробности или выбор столовых вин. «— Могу ли я быть вам чем-нибудь полезен?! — обратился к гостю импозантный профессионал в сфере горячительных напитков. Калугин на мгновение задумался о том, так ли уж необходимо глубоко погружаться в это марево, но все-таки, поразмыслив, согласился: — Можете. Мне нужен душный, старый букет. — Красное? — мгновенно понял его сомелье. — Только красное! Как кровь. Может быть, порто? — предложил свой вариант Павел. — Есть два вида. Больше мудрости или больше страсти? — хитро спросил продавец. — В равных пропорциях. И то и то, как я чувствую, потребуется, — ответил клиент. — Я бы предложил вот это, — сомелье снял с полки пыльную пузатую бутылку. — Говорят, от него был без ума Бетховен. «К Луизе» под него писал. Потом оглох и перешел на херес». (Так и видишь в этой сцене автора-героя в роли сами догадайтесь кого).

Не так давно в прозе у Охлобыстина было золото бунта в сибирской глубинке, после в бой шли одни старики, если вспомним сирийские приключения его героев, теперь вот снова мистика с патриотизмом обнялись и плачут. В жанровом смысле все это очень и очень кинематографично, и напоминает «Кин-дза-дза» с теми же полетами во сне и наяву. В стилистическом - проза, которой впору позавидовать и Шишкину с Иличевским. Задумчивый, словом, роман, как и было предсказано. И действительно, есть о чем подумать. В смысле, почитать.