Все записи
11:21  /  28.07.19

898просмотров

Пастернак на лесоповале

+T -
Поделиться:

…Очередная волна «красного» террора, как известно, прошла в 1948 году, когда начались повторные аресты бывших политических заключенных, вышедших на свободу. И когда, добавим, многие на советской каторге «узнавали среди „лагерных бандитов“ своих друзей, руководителей, чистейших, бескорыстных рыцарей революции, чьей жизни и таланту они когда‑то восхищенно завидовали». С одной стороны, суть «революции» давно уже известна, и упомянутые «рыцари», отстаивающие в свое время «правильный ленинизм», как говорится, за что боролись, на то и напоролись, став узниками узаконенных тем же Лениным лагерей. При этом напоминать о географии «правильных» комсомольцев с коммунистами, наверное, тоже не стоит: и поэт Анатолий Жигулин в России, и юрист Левко Лукьяненко в Украине ратовали за исправление «ленинских» норм в искривленных «подлыми функционерами» местах.

С другой стороны, речь в «Одноэтапниках» Леонида Городина не так о «социальной справедливости», наконец-то восстановленной в местах лишения свободы, как о том, чем эта самая свобода в данном случае измерялась. Впервые автор сборника «невыдуманных рассказов» был арестован в двадцать один год за распространение «Письма к съезду» В. И. Ленина, а последующие сфабрикованные обвинения воплотились для него в годы ссылок и восемь лет заключения, проведённые в лагерях Воркутлага, на стройках и лесоповале. Трижды осуждённый за контрреволюционную троцкистскую деятельность, он лишь в начале 1990-х годов добился полной реабилитации. В 1960-е и 1970-е годы Городин написал цикл лагерных историй, некоторые из них были опубликованы в воркутинской газете «Заполярье», но только сейчас эти рассказы вышли полностью.

И пускай лагерная мудрость в те времена гласила: «На чем держится Воркута? Ее поддерживают три кита: блат, мат и туфта», а люди, как пишет автор, «державшие себя вполне прилично в тюремной камере и даже в лагерном бараке, в этапе зверели, с них спадала тонкая корка культуры, и обнажались первобытные инстинкты», интересна эта книга другим. Например, тем, как не все «зверели» и «обнажали», да и сам автор не утратил человеческих чувств в отношении к своим «одноэтапникам». «Что‑то было в нем от чеховских героев, но без их рефлексий», — пишет он об одном.

«Многие из нас жили тогда, как верблюды в безводной пустыне, за счет своих горбов. Но мы, как и верблюды, поддерживали только свою жизнь. Он же поддерживал духовную жизнь и в других», — сообщает о другом. «Камера... Только мучительный гений Гойи мог бы изобразить ее такою, какою я увидел ее впервые», — «культурно» рефлексирует уже сам.

Чем это нелегкое чтиво отличается от тяжелых книг Солженицына и Шаламова? В первую очередь тем, чем иногда беспородные собаки (а упомянутые авторы в смысле литературы были весьма «породисты»: учитель и поэт) выгодно отличаются от своих сановитых сородичей. Особо не углубляясь, уточним: у авторов, соответственно, «Архипелага ГУЛАГ» и «Колымских рассказов» речь о выживании в лагере, у Городина — о «живой» жизни даже здесь, на каторге. Ясно, что краденый воздух свободы у того же Мандельштама обернулся краденым сахаром в лагере (точнее, отбросами на помойке), но при этом интерес к прежней жизни и жизнь прежними интересами не всегда отменялась. Привычка и потребность иногда были сильнее карцера и лесоповала. «Что он туда записывает? — терялся в догадках герой одного из рассказов. — Его вопрос, обращенный ко мне, все разъяснил. — Не помните ли вы стихотворение Пастернака «Годами, когда‑нибудь, в зале концертной...»? Я запамятовал, как там дальше после строчки: «Художницы робкой, как сон крутолобость...»

Или если даже не Пастернак с Мандельштамом, то вот, например, другая порода, не менее стойкая даже в условиях лагерной жизни. «1943 год. Воркута. Дошел бедолага. Привязали ему к большому пальцу правой ноги бирку, одели в деревянный бушлат и закопали. Доски списали по акту. Бухгалтер над актом задумался: Как провести в отчете? „На изготовление гроба“? Нехорошо. Резко. В Управлении будут читать... И вывел красивым почерком: „На последние коммунальные услуги для заключенных“. Он недавно попал в лагерь и был от рождения очень деликатным».

При этом упомянутая общая «география» событий предусматривала и подобную же «биологию» таких людей. И в той же харьковской пересылочной тюрьме, в которой побывали все герои нашей истории (арестовывали в Москве, присуждали Колыму, но высылали все равно из Харькова), дед-художник автора этих строк, чьи графические работы знала вся Украина, мог читать сокамерникам лекции по истории искусства. В «Одноэтапниках» Городина та же «культурная» уравниловка. «Бирюков откопал где‑то в дальнем углу и притащил в нашу десятку профессора Круссера. Ученый старик улегся между нами и без скидок на обстановку прочитал настоящую лекцию: „Достоевский и революция“. В те годы имя Достоевского нигде не упоминалось, в курсах литературы оно не значилось, в библиотеке его книг не было».

Как относились к таким людям в лагере обычные советские зеки? «Вид обеспеченных фраеров, с чемоданами и корзинами, добротно одетых, таких близких и недосягаемых, выводил из себя голодных блатных. Они долго бежали вдоль колючей проволоки зоны, выкрикивая: — Га-а-а-а, троцкисты, в рот, горло, нос пиханые! Вы нашего Кирова убили, вы нашего Сталина хотели убить! Не расстреляли вас, гадов. Ничего, в лагере вам дадут жизни, подохнете все, падлы!»

Подохли, как видим, не все, о чем, собственно, и можно прочитать в этих «невыдуманных рассказах».

 

 

Леонид Городин. Одноэтапники. Невыдуманные рассказы. - М.: Музей истории ГУЛАГа, 2018