Все записи
11:55  /  2.09.19

235просмотров

3 книги осени: Облачный нуар, Время упрямых и Le тяжесть

+T -
Поделиться:

Семён Лопато. Облако. — М.: АСТ, 2019. — 384 с. — (Городская проза).

Роман «Облако» - действительно увлекательное чтиво, причем ритмически он построен так, что интерес нарастает по мере продвижения героя ночным городом, и уже не отпускает до конца. То есть, даже когда «движения» приобретают характер то ли конвульсий, то ли судорог. Словом, затягивает. Вначале вроде бы настороженно, сухо и лаконично, словно в сводке новостей. Авария на химкомбинате, экологическая катастрофа, над городом уже восемь лет висит Облако, ни связи, ни работы, ни решения проблемы. «Нестабильность изоморфных структур», и все тут. Под стать и «разговорчивость» бывших специалистов. «Безупречные манеры, негромкий голос, все тот же вид принужденной вежливости, не властно, но настойчиво сразу же устанавливающей дистанцию между собой и собеседником».

Далее, словно в классической симфонии сюжет нарастает, взбухая яркими эпизодами (распятие на кресте, секс в гостинице, драка в лаборатории), вздымаясь бурным пафосом (ревизия советской литературы, советы российской сборной по футболу, оды программированию), и – не падает под ноги утомленному читателю пресловутым «стремительным домкратом», а наоборот, ставит в тупик даже искушенного профессионала.

Судите сами. Как может главный герой, присланный из центра, даже на пару с приятелем-хакером - пробить защиту советской оборонной системы, пробраться в центр управления Облаком, разгадать все загадки инженерной мысли и остаться в живых? Правильно, только нуар, только темные силы помогут ему в его нелегком и даже невыполнимом деле. Ведь Облако оказалось проблемой не физического, а метафизического порядка. Оно изменяет жизнь, как Зона у Тарковского, и местные жители давно уже приспособились и петь оперу в темноте, и ходить по ярмаркам, и сколачивать религиозные секты вместе с группами тяжелого рока.

И главное, ростки новой жизни пробиваются не к солнцу, а вглубь, что называется, к корням и истокам. Главный герой «движется с юга» этаким Иваном Бодхихармой с верным оруженосцем, блуждая и старым подземным лабиринтом, и личными галлюцинациями, где решает загадки Сфинкса и сражается с Минотавром – и все глубже и глубже к истине и правде… всего «облачного» сущего. Порой он и сам не знает, что собирается найти на злополучном комбинате, будто не заинтересованные финансовые структуры прислали его разобраться в причинах аварии, а некие тайные силы. «Я не сумасшедший, не наркоман, не… в общем, надеюсь, что по своим психическим качествам я, во всяком случае, не отличаюсь в худшую сторону от среднего диггера, - оправдывается он. -  Но, что делать, бывают обстоятельства, когда вполне вменяемым и в общем приличным людям приходится выполнять довольно неожиданные для них действия».

Впрочем, «обстоятельства» в романе таковы, что «действия» героев очень быстро теряют какую-либо «вменяемость», «приличие», и уж тем более «предсказуемость». Нет, сумасшедшего профессора в центре управления не оказывается, там вообще никого не осталось, если не считать советских скелетов в лабораторных шкафах. Они, выходя из своих кладовок и подсобок, являются перед героем лишь в записях и трансляциях с бывших планерок и заседаний, и он уже не уверен, победил ли социализм на одной шестой планеты, или пробрался в самый мозг Земли.

Дело в том, что экспериментальная скважина, пробуренная советскими учеными, оказалась больно глубока, словно река в песне «Ходят кони» из «Бумбараша». И ни песен, ни шуток с прибаутками, ни сводок подземного Информбюро оттуда не было слышно. Правда, как сообщает автор, в рамках проводившихся тогда научных экспериментов во внутреннюю полость использовавшегося бура «были введены и опущены на глубину шестнадцати тысяч метров специализированные термостойкие микрофоны — целью было засечь акустическую картину происходящих там процессов, возможно, определить близость динамических изменений в мантии по полученному спектру». Но когда записи расшифровали и воспроизвели, их содержание существенно отличалось от того, что советские ученые ожидали услышать.

Вот такой имеем нуар. Облако накрыло тайну Ада и заодно Чистилища, эффект от эксперимента дал совершенно неожиданный эффект – «после его обнаружения все работы, связанные с бурением и расширением этой скважины, были полностью засекречены и остаются таковыми до сих пор». Поэтому читаем дальше в надежде разобраться.

 

Иван Охлобыстин. Записки упрямого человека. Быль. — М.: АСТ, 2019. — 384 с.

Автор этой феерической книги недаром имеет отношение и к кино, и к театру, и только литературу за ним зря не числили с такой же серьезностью, с какой он рассказывает о смешных моментах в своей жизни. На самом деле, «Записки упрямого человека» Ивана Охлобыстина – это настоящая «живая» литература автобиографического извода, и даже все предыдущие его книги, фантастические и реалистичные, военные и сказочные, по сути, меркнут перед этим фонтаном красноречия, которое так и тянет назвать по старинке краснобайством.

Однако, нет. Жанрово-стилистическую характеристику автор дает себе сам, и с этим сложно не согласиться. «Возведение искусства речи до уровня сакраментального ритуала, - открывают нам новое течение «неовербализм». - Мифологизация автора. Поощрение форм высокого слога и обсуждения общечеловеческих треб. Табу на вспомогательные ссылки из области проктологии, гинекологии и урологии». Это ли, господа, не наш ответ на еще не до конца почивший постмодернизм и излишества всякие нехорошие?

Если же серьезно, то «жизнь из себя», предлагаемая автором нашему вниманию, бывает и сложнее, и складнее любой литературы. Как сочинялись стихи и случалось людоедство в армии, записывались песни с кумом Гариком Сукачевым и верилось в волшебство Янковского в детстве. «Много лет спустя, снимаясь с ним в фильме «Царь», я рассказал Олегу Ивановичу, какое влияние на мою жизнь оказало его творчество, - вспоминает автор. - «Боже! — царственно вздохнул он. — Я породил чудовище!»

Кроме опыта жизни подпольным миллиардером в лихие 90-е, свадебного платья жены, на аренду в театре за которое жили полгода, и прочей фантасмагории, автору есть еще много чего интересного рассказать. Например, о кино. «В кино я пришел, как только понял, что волшебником мне не стать по законам физики, а самая близкая по профилю профессия — кинорежиссер». Да разве только в кино, «Даун Хаусом» начиная и «Соловьем-разбойником» не заканчивая, известен наш герой? «Бестолковые гулянки среди людей, не знающих, «как еще» сообщить окружающим, что они есть… не по мне», - сообщают нам. И такому человеку веришь, учитывая, что он, кроме собирания марок, каратэ, которое судил с кумом в Тамбове, и церковной службы, баллотировался в 1994-м году в Государственную думу от партии «Зеленые».

В его книге, конечно, много авантюрных моментов, но ведь она, как уже упоминалось, из жизни! И поэтому «водка «Столичная» у таксистов, спирт «Рояль», водка «Абсолют» во всех ее ипостасях, водка «Финляндия» во всем ее многообразии, ну и текила, ром, виски, коньяк, сливовица, граппа, абсент» много о чем могут рассказать, даже в кругу именитых (и зашитых) друзей. Например, о том, что «абсент — как Джуманджи, не факт, что из сказки обратно вернешься», «виски законопослушней, хоть и нудновато», а «аромат «Rien» — это обонятельный шлейф свежей венозной крови, а эфемерной сущностью «Amouage» служит селитра».

А еще в книге, кроме стихов и «кареглазой голубки Оксаны» («двести пятьдесят граммов водки, махом выпитые когда-то моей возлюбленной, не позволили ей разглядеть меня толком, и в итоге я пятнадцать лет счастливо женат») немало литературы. Например, кальвадос, как вполне «книжная» привязанность всей советской молодежи, начитавшейся в свое время Ремарка. «В совсем юном возрасте я, вдохновленный им и распирающими меня надеждами на счастье, въехал на мотоцикле в метро, - вспоминает автор. - Лихо проскочил турникет мимо визжащих старушек-контролеров, прогрохотал по ступеням лестницы, невысокой, благо, и лихо соскочил на рельсы, где толком покататься не удалось — поезд дорогу перегородил…»

«Или вот такой слайд: полночь, Калининский проспект (ныне Новый Арбат), огни над казино «Метелица», из которого выносят известную поп-звезду, упитую в дым. Я сижу в салоне «Эксплорера», пью из бутылки абсент, слушаю группу Can. В голове ни одной мысли, как выбраться из финансового тупика, и неистовая тяга к беззаконию». Или история о том, как автору «подарили картину Сальвадора Дали, которую он тут же продал за 2000 долларов, сговорившись в туалете с одним ныне очень важным чином в кинокультуре».

Ну, и кино, сами понимаете, тоже хватает. Особенно ближе к концу. «Помните, в фильме «Мосты округа Мэдисон» один из главных героев задает вопрос: «А что случилось дальше?» - уточняет автор. - Другой главный герой отвечает ему: «А дальше случилась жизнь». А в жизни этой однажды на серебряную свадьбу друга-закадыки Сукачева «приехали Игорь Верещагин с супругой, Дима Харатьян с супругой, Серега Галанин с супругой и еще пар семь». И при этом у нашего героя обязательно «останется время на просмотр с моей кареокой лебедицей нового приключенческого кинофильма, на семечки «от Мартина», полкило конфет «Коровка» и три литра лимонада «Дюшес».

И литература упомянутая выше, вполне хороша и читабельна. И прав автор утверждая, что «истинная литература — «вещь в себе», а слово обязано в себе нести элемент сакральности. Вот, например: «Прислал мне товарищ банку маринованных морских коньков». Уж на коньков (или на коньки) у читателя обязательно должно найтись время! Пускай при этом почти каждая из глав этой автобиографической феерии заканчивается либо неопределенным «об этом позже», либо «диким желанием рассказать всю сказку, но она еще не дописана».

То есть, продолжение обязательно следует!

 

Инга Кузнецова. Летяжесть. Серия: Поэтическое время. – М.: АСТ, 2019. – 560 с.

…В одном уважаемом издании в случае с этой необычной книгой вышла, как говорится, опечатка по Фрейду. Всего лишь лишняя буковка, флексия, ошибка редактора в ее названии, и суть проекта и, собственно, всей затеи – вуаля и налицо! В принципе, представить может каждый, подставив эту самую злополучную «ж» в один ряд с основообразующими слогами-терминами-образами. В названии ведь зашифрованы «легкость», с которой, по определению, парит поэт, и «тяжесть», с которой давят на него мирские проблемы. Но есть еще «жесть», и, наверное, это самый главный символ книги. Иначе как бы она тогда стала безусловным открытием года, открыв поэтическую серию в издательстве, специализирующемся, в основном на прозе, и начав, надеемся, очередной отсчет нужных и важных для эпохи авторов.

Действительно, так вписаться в контекст нынешних культурных проблем, так, наоборот, выломиться из схем и правил стихосложения – это еще надо уметь, и автор, представляя свое избранное, состоящее из почти всех предыдущих книг, как раз умеет. Хоть и не кичится своим умением, а наоборот – органично и традиционно (что похвально вообще-то для авангардной поэзии) – сомневается, боится, колеблется. «Страшно сорваться мне с такой высоты / слишком высокое я заняла число / кто мне позволил / слог ударный в стылом «мосты» / или сама по себе выгнутость слов».

С другой стороны,  противоположность подобного «творческого» стресса — вовсе не поэтическая неторопливость, а решительность и стойкость перед лицом трудностей. Какая решительность? Ломаной линией силлабо-тонических игр сегодня мало кого удивишь… Стойкость перед рифмой и соблазн верлибра давно в почете… В чем же космизм, магия и одновременно неуловимая грация белки-летяги (да простят антропологи данную метафору) в случае с этой необычной, повторимся, книгой? Трудности – вот, наверное, ключевое слово, над которым стоит поработать для правильного восприятия подобной поэзии. «Этот грубый фольклор / этот ужас из пор / споры горечи лёгочный сбор / этот храп хронотоп допотоп / так в ложбины залёг / что стоишь кафкианец / и думаешь / «за́мок — замо́к»

Во-первых, мы все, кажется, запутались в терминах. Стихи Инги Кузнецовой, безусловно, «русский сюрреализм», но не кажется ли вам, что любое давление — оно исходит снаружи, когда от поэта чего-то ждут. Автор ничего не предлагает взамен личных интуиций, космических метафор и не поддающихся «литературной» конвертации идей. Здесь и футуризм, где желтая кофта Маяковского сублимирована в клетчатый пиджак приятеля, разграфленный, словно календарь; и безусловный постмодернизм, когда не фига, но финка в кармане организует реализацию метафор. «Пишешь гобой а тромбон держишь в уме / тромбоцитопения разнузданный почерк врача / бог колесничный фотон чиркнет во тьме / утро грача».

И все это вызов – и всем нам, и самому поэту на дуэль с миром, который он не хочет воспринимать лишь в социальном контексте. Поэт в данном случае – не глашатай и не горлан-главарь, с подобным давлением к нему приходит не только бессонница, но и страх несоответствия. А с вызовом – как раз концентрация и сила. «Я думала что небо жидко / а оказалось небо жутко / я думала мы здесь как шутка / расчёску б или парашют / когда летим простоволосы / когда лежим так безголосы / двух разных видов альбиносы / как камни в почках мы лежим / я думаю о том что в школе / нам врали цифры знаки шкалы / здесь всё зашкаливает / скалы / лежат как голыши».

Во-вторых, в самой книге есть воздух, или, говоря иначе, простор для творчества уже самого читателя. Ведь автор, по ее собственному признанию, не авторитарен. Демиург и создатель – это да, но силу интерпретации еще никто не отменял, она рождает и право иного восприятия и приятные, скажем так, неожиданности для автора. А так, конечно, структурные расклады вроде бы ясны: первые три раздела книги символизируют тот самый «лёт» - «Летяжесть», «Сны-синицы» и «Воздухоплавания», а три другие  - «Внутреннее зрение», «Откровенность деревьев» и «Неандертальская книга» - как раз «тяжесть».

Ну, и «жесть», конечно, тоже.

 

 

 whirlpool.msk.ru