Все записи
12:32  /  11.10.19

662просмотра

"Промежуток" должен быть, или Кто же поедет во Франкфурт

+T -
Поделиться:

…Речь в романе-антиутопии «Промежуток» Инги Кузнецовой - о будущем, в котором «вся старая проза испорчена, задета поэтическим вирусом и нужна дезинфекция», поэтов преследуют по закону, и «журналистика, злоба дня, идеология — вот достойная альтернатива». Неудивительно, что автор будет представлять свою книгу на российском стенде во Франкфурте в числе самых значимых новинок русской прозы этого года. В чем, спросите, кардинальное отличие упомянутого «продезинфецированного» общества от, допустим, реальности в «Опосредованно» Сальникова? Напоминающей, стоит отметить, и «Суть» Егора Радова, и «Библиотекаря» Михаила Елизарова. Ведь промежуток, как говорится, должен быть.

На самом деле, у всех предтеч завтрашнего апокалипсиса поэзия вызывает экстаз – подпольный, запрещенный, но реальный. В романе  же Кузнецовой ничего хорошего от чтения стихов не бывает. «Я читала о последствиях и до сих пор не могу прийти в себя: асоциальность, бесплодие, ранняя глухота, потеря пространственной ориентации, идиотия…», - ужасаются в романе. «Как ужасно это звучит: «стихотворение». Бр-р-р. Лучше уж алкоголь, девочки-глупости, казино, долги…» - желает лучшей жизни своему сыну одна из героинь романа.

…С детьми в обществе будущего, описанном в романе «Промежуток» Инги Кузнецовой», как всегда, все непросто. Здесь классическое «Беги, Лола, беги», деградировавшее у нас в «Мечты сбываются», где бегут уже не от чего то, а просто так, поскольку это так «по молодежному» - так вот, «Лола» здесь накладывается на новейшего «Хакера», когда о детях слишком уж заботятся. С концентрированным (или концентрационным?), так сказать, усердием. В любом случае, ради контрацепции. «В некоторых школах, я читала об этом, начали вводить плановые прививки от возможных литературных опытов», - сообщает одна из героинь.

В обществе же царят следующие настроения. Толпа несет транспаранты «Защитим великую прозу!» и «Смерть поэтам!», а в это время…  А в это время это самое время будто возвращается вспять, в эпоху застоя, когда, говорят, и случился всесоюзный коммунизм, только мы об этом не знали. «Внезапно звуки всех оркестров затихают, и Верховный священнослужитель, облеченный в мантию из нетающей сахарной ваты, поднимается на алую трибуну вдалеке».

И даже реплика на высоком совещание в Башне отсылает нас к хрестоматийному вопросу Сталина о Пастернаке. «— Ведь объективно он лучший поэт, не правда ли, Константин Алексеич? — осведомился господин Ушаков, как мне показалось, даже с какой-то всепонимающей ухмылкой».

И поэтому бродят в романе по руинам былого поэтического счастья с «макулатурным» Маяковским, издаваемым миллионными тиражами, стайка изгоев. В том числе, упомянутый сын одной из героинь. «У меня нет аппетита к вранью. Мой отец подлец — как еще мне приспособиться к этому факту, кроме молчанья?» - страдает он перед тем, как взойти на эшафот.

Руководит всеми Дарт. Как когда-то Олег Дарк, да? То куртку старую парню подарит, то стих послушает. Компания такая, полукриминальная, спиши слова, и все тут. А граффити знаете, какие у будущей нашей молодежи? О, Бэнкси отдыхает, у него от таких сюжетов голова кругом пойдет. «Сестры тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы», - пишет мальчик на стене, и уже картинку представляешь: поэт с пирожным на лагерной помойке. И подпись: «Осип охрип».

Правда, такого в романе нет, трэша здесь и без этого хватает. Причем серьезного, если узнать, как винтят участников подпольных литературных кружков. «Старик, сказали они, умер сразу — обширный инфаркт. Остальных взяли. Оказавших сопротивление расстреливали на месте». Опять-таки, что-то напоминает, неправда ли? И «Зона» Аполлинера, которую знала на память погибшая при облаве девушка-библиотекарь, оказывается, по Солженицыну, символом большой Зоны, царящей в стране.

Итак, юного героя, который осмелился выступить «за Поэзию», разрывает толпа фанатов. И смерть его тоже поэтична, будучи описана, как жизнь и приключения клеток. Законы у них такие, что впору подумать о строительстве Днепрогэса или БАМа – настолько фигурально описан процесс. Пресловутое «один за всех и все за одного» - основное правило и правда жизни. «Если возникает опасность — повреждается свод, нужно своим телом закрыть разрыв, слипаясь с другими. То есть фактически стать фрагментом стены», - разъясняют новичкам правило «коллективных действий», но не постмодернистского, а вполне себе феодального, как это водится при Апокалипсисе, тяжелого времени.

Кроме клеток, в романе разговаривают зяблики и вороны. Кстати, про главную героиню в том числе – сидящую на лавке и пишущую на птичьем языке. «— Ты считаешь, она красивая? - Худосочна, но может быть… а впрочем, человеческих мерок нам не понять».

Ну, и не без эротики в нашей антиутопии, и даже рецепты имеются вполне себе в «реальном» стиле Анаис Нин. «Оседлав грудь, упереться коленями в плечи, и удерживать голову жадными руками, и трогать прекрасное в его беспамятстве лицо каучуково-твердым, пока она не потеряет сознание, и тогда быстро разомкнуть вишневые губы и…» И еще. «Я опрокинул ее сразу, когда понял, что под шубой ничего нет — и, обняв длинные ноги в маленьких синяках тут и там (падала? он? что у них случилось?), приник к хищному цветку, пил и пил, пил ее и сдерживал, сколько мог, высвобожденного из джинсов. И она билась, а я держал ее, и, когда ее крик перешел в рык, резко вошел, и еще долго мог, и она была всмятку».

А еще речь в романе о «крещении в сортирах», причем довольно реалистичном. Кроме живых людей, третируют монументы, откликаясь на давнюю советскую прибаутку «кто ж его посадит, он же памятник». «Памятник Пушкину избили молодчики в форме футбольного клуба «Спартак», уже неизвестный безумец выстрелил в голову памятнику Мандельштаму». Вокруг сплошные диссиденты, ведущие литературных студий стали нелегалами, а «репетиторы, готовящие в Лит, исчезли за упразднением Лита».

Кто виноват, давно уже всем известно, что делать, знают далеко не все. «Наше настоящее предназначение в этой странной жизни мне по-прежнему неизвестно, а предназначение в смерти оставляет меня холодным: понять его можно, но не вобрать в себя», - сообщает один из «героев» романа под клеточным номером Т 3984521.

А тем временем, в «теле» романа (и общества, которое в нем символизирует буквально все – от прозы и поэзии до клеток) назревает бунт. На передовой - отряды Эритро и Лейко, а также «отдельные представители других клеточных видов». Ну, а бунтовщик, как у Джанни Родари в овощной стране – тромбоцит, который «мечтает понять суть пустоты, обволакивающей наш мир». Автор в данном случае впереди планеты всей в антропологическом смысле – о насекомых писали, лошади и собаки в романах говорили, а чтобы клетки тела вещали в категориях Французской революции, это, согласитесь, впервые. (У автора даже безымянный палец живет своей жизнью, как нос у Гоголя и член у Сорокина, но даже не он главное в новаторстве «Промежутка»). Опять-таки, оксюморон на основе символизма и пресловутой реализации метафоры. Живот пучит? Зри в корень второй палатализации русского языка. Ячмень на глазу? Лезь в крысиную нору оккультизма в коморке истории.

«Неудивительно, что, сколько ни пытался построить авантюрный жанр, он все сбивался на антиутопию», - признаются в «Промежутке». Собьемся же в стаи и мы, хотя бы для чтения.

 

Инга Кузнецова. Промежуток. – М.: АСТ, 2019 – 352 с. (Серия «Городская проза»)