Все записи
03:12  /  27.12.19

1685просмотров

Итоги года – 10 книг, которые его сделали

+T -
Поделиться:

Кроме общеизвестных лидеров мнений, получивших в этом году все мыслимые премии и распродавшихся немыслимыми для местных широт тиражами, остаются те, чьи книги хотелось не только купить, но еще и прочесть. Они тоже любимы публикой и отмечены критикой, но почему-то именно их тексты «сделали» этот год чем-то большим, нежели просто «отчетный период».

 

Инга Кузнецова. Промежуток. – М.: АСТ, 2019

…«Антиутопией с прогнозом на завтрашнее утро» называет эту книгу ее автор, и уже интересно – что же с нами сегодня происходит, если в результате социального протеста, как в романе «Промежуток» Инги Кузнецовой, запрещают не только дело, но и слово. Опять-таки, всем актуальным аналогиям вопреки - сможет ли Промежуток, в котором оказались герои, стать Просветом в недалеком будущем? Покуда же реальность им приходится строить с нуля, ведь все, что происходит в романном социуме ирреально и жутко, лишь тенью горькой сатиры напоминая сегодняшние репрессии «за пост в Сети», и одного из юных героев, например, линчует толпа на площади, а поэтический кружок вообще расстреливают.

И только любовь – чувство, к живому классику, попавшему в тюрьму, которое движет главной героиней – в силах противостоять слепой агрессии социума. Хотя, конечно, суть не только в нем, и даже власть, искушающая героя освобождение  за оду тирану, здесь не особо виновата. Стоит упомянуть, что в одной из глав Промежутка» описывается фантасмагорический процесс создания одним из придворных персонажей стихотворения о духовных скрепках (уже не скрепах), в которое не вместилось заказанное слово «будущее». При этом автор, кроме всего прочего, решает более сложные «жанровые» задачи. По сюжету, все в романе построено вокруг конфликта и даже вражды между Прозой и Поэзией, словно остроконечниками и тупоконечниками в «Путешествии Гулливера» – по сути, извечный спор в истории литературы.

Вот только проза в романе официально признана государством, и охраняется законом, а поэзия и поэты – запрещенные явления, подлежащие уничтожению. В Ленинскую библиотеку отправляются специальные бригады для дезинфекции поэтической «заразы». «Говорят, вся старая проза испорчена, задета поэтическим вирусом, - узнаем мы из романа. - Боже, как защититься, как распознать? Ведь мы не филологи. Не филологи и не писатели, слава богу. Как нам быть? Говорят, что ученые разрабатывают алгоритм, позволяющий устанавливать поэтические следы. Да, да, школам срочно нужна дезинфекция. И если такими вещами занялось Министерство образования, значит, вся литература — сомнительное дело».

С одной стороны, роман можно воспринимать, как своеобразный манифест, и террор против поэзии, затеянный, по сюжету, властью, должен напомнить нам о временах Ахматовой и Зощенко, Пастернака и Бродского. Сюрреализм ситуации, если можно так сказать, еще и в том, что наряду с героями романа – членами подпольного поэтического кружка, главной героиней, ее другом-суперменом и заточенным в камере мэтром – в «Промежутке» бунтует целый параллельный мир вещей и явлений. Это клетки в организме человека и решетки в тюремной камере, деревья и аллеи, птицы, звери и даже обыкновенный сухарь в руке арестанта.

Порой кажется, что сама природа восстает и помогает в этом протесте. Голубь, живущий на подоконнике у классика, разбирает его почерк и несет, по определению, благую весть; дерево, в которое мимикрирует в камере не сдавшийся власти мэтр, прорастает сквозь стены, словно пресловутый луч света в темной царстве… С другой стороны, временами это довольно жесткое чтиво – яркое, искреннее, не оставляющее никаких сомнений в его актуальности. Антиутопия вдруг оказывается боевиком с убегающими от погони героями, или мрачным детективом, где нить преступления распутывает упомянутый голубь за окном, а иногда даже леденящим душу триллером. «Стало так жутко, как в триллере самой лучшей пробы, - подтверждает главная героиня. - Тишина, и вдруг капля воды разбилась о фаянсовую раковину». И тогда, когда все вокруг затихает, сквозь бурю и натиск очередных «жанровых» войн – прозаических и поэтических – можно услышать голос одной из погибших героинь, члена литературного кружка, знавшей наизусть «Зону» Аполлинера. «Со смертью, оказывается, ничего не отменяется, - обнадеживает она. - В комнате по-прежнему стоит вчера, и сегодня — это всего-навсего следующий кадр, который промелькнет незаметно. Уже промелькнул. В том-то и дело, что пространство женщины, полное одуряющих, катастрофических цветов, и пространство мужчины, полное острых ножей и ржавых ножниц, — это одно и то же пространство»

«События современности спутаны, и эти границы нужно открывать заново − и социально, и космически, - убеждена автор романа. - Пожалуй, «Промежуток» – мое личное доказательство зримости этих границ, хотя, согласно романной этике, убийцы не будут отмщены (им дан шанс наравне с жертвами войти в финальное спасительное пространство – другое дело, что не каждый из них сможет это выдержать и понять). А между буквальными поэзией и прозой в литературе границы нет, что подтверждает не только мой опыт и опыт моих героев, но и такие великие вещи, как стилистика Саши Соколова, например, или сюжеты Кафки, все построенные на реализации развернутых метафор. В моем романе нет и непроходимой границы между живым и мертвым – вернее, там вообще нет мертвого-мертвого». В любом случае, это «живой» роман, и такое же чувство внимания к нему неудивительно, будучи подтверждено в этом году на российском стенде во Франкфурте, где «Промежуток» оказался в числе самых значимых новинок русской прозы.

 

Инга Кузнецова. Летяжесть. – М.: АСТ, 2019

Наверное, впервые за всю историю продаж эта поэтическая книга оказалась в списке столичных бестселлеров, где ранее была представлена исключительно проза. «Летяжесть» Инги Кузнецовой – вообще необычная книга, каждая глава которой – ранее выходившие сборники плюс новые стихи – рассказывают свои истории. Легко ли? Тяжело? Жестко? «В «Летяжести» упакованы как минимум три слова: - подсказывает автор, чьи стихи переводятся на многие иностранные языки и звучат с подмостков, МХАТА - «летя» (деепричастие: «Летя к Солнцу, Икар не думал о последствиях»), «тяжесть» и «жесть». Такова наша жизнь, состоящая из тяжести опыта и жести времени/обстоятельств; так ¾ летуче ¾ мы ее преодолеваем.  Гравитация, груз страданий, конечность существования - и полеты во сне и наяву. Мы здесь, и ни от чего не уклоняемся, мы выдерживаем нашу жизнь. Поэт-то идет на руках по земле, ногами по облакам. Но «Летяжесть» - это про каждого из нас. Это не (только) о поэтах или, скажем, обо мне».

Таким образом, упомянутая поэтическая «триада» - это решительность и стойкость перед лицом трудностей. Кто-то при этом удивится, ведь ломаной линией силлабо-тонических игр сегодня мало кого удивишь, а стойкость перед рифмой и соблазн верлибра давно в почете. В чем же решительность, магия и одновременно неуловимая грация «летящих» ритмов в случае с этой необычной книгой? На самом деле, трудности - вот, наверное, ключевое слово, над которым стоит поработать для правильного восприятия подобной поэзии. «Этот грубый фольклор / этот ужас из пор / споры горечи лёгочный сбор / этот храп хронотоп допотоп / так в ложбины залёг / что стоишь кафкианец / и думаешь / «за́мок - замо́к».

С другой стороны, автор недаром считает, что книга должна быть органической, как дерево ¾ расти и ветвиться сама, и эту метафору, заметим, неожиданно реализует герой вышеупомянутого романа «Промежуток» Инги Кузнецовой. Он превратился в дерево, проросшее сквозь стены и догмы новой инквизиции, и разрушив все возможные «скрепы» на своем пути. Вот и в случае с поэтической книгой автора, по ее же мнению, есть четкий замысел в устройстве целого: первые три книги сборника - «Летяжесть», «Сны-синицы» и «Воздухоплавания» - отвечают за «летя» (это «обнаженная лирика, воздух, эквилибристика, откровенный сюрреализм и музыкальные эксперименты»), а три другие  -  «Внутреннее зрение», «Откровенность деревьев» и «Неандертальская книга» - про «тяжесть» («такой прыжок от слова к вещи, от метафизики к физике, от культуры через социальный протест к первобытно-реальному»).

Таким образом, мы читаем «Летяжесть», пытаясь уловить ритм, а он ускользает из книги в книгу, вошедших в сборник, рассыпаясь мозаикой метких метафор, «космоса праздничным фраком», «узкоколейным бегом», «твидом земли» и «трудом воды». И глядя, как «солнечный текст проступает сквозь влажные клёны», отмечая «деревянный кувшин незамеченных правд» и «перевёрнутой мысли бумажный остов», понимаешь, что «Летяжесть» - это нечто большее, чем сборник поэтических книг автора. Это своеобразная энциклопедия стилей, поскольку может ли быть иначе в современной литературе? «Когда б варилось в чистом космосе / родного дедушки платона / всё что взорвётся в нашем уксусе / китовом узусе планктона / кричала б ниже на полтона».

И все же, учитывая все вышесказанное, эти стихи - безусловно, «русский сюрреализм», когда автор ничего не предлагает взамен личных интуиций, космических метафор и не поддающихся «литературной» конвертации идей. Здесь и футуризм, где желтая кофта Маяковского сублимирована в клетчатый пиджак приятеля, разграфленный, словно календарь; и безусловный постмодернизм, когда не фига, но финка в кармане организует реализацию метафор. «Пишешь гобой а тромбон держишь в уме / тромбоцитопения разнузданный почерк врача / бог колесничный фотон чиркнет во тьме / утро грача».

Сама же автор сборника – пожалуй, один из самых интересных авторов повседневнсти, чьи стихи складываются не в «тяжелую» книгу с «легкой» судьбой, а действительно «жесткую» симфонию ритмов. Этой «музыке стиха» подошел бы Стравинский и Шнитке, и не удивительно, что на презентациях ее сопровождал магический терменвокс. На котором, кстати, импровизировал правнук создателя инструмента, Петр Термен.

 

Иван Охлобыстин. Небылицы и думы. – М.: АСТ, 2019

…В «личную нишу массового бессознательного» приглашает автор этой книги – знаменитый актер, священник и хулиган, как предупреждает аннотация – обнаружив в поисковике ВК «шестьсот восемь себя»: от двенадцатилетней троечницы из Липецка до пятидесятилетнего инспектора таможенной службы.

«Если бы я был дьяволом», - называется в «Небылицах и думах» Ивана Охлобыстина одна из глав его «жизненной» истории, и искушения листать страницы в тайной надежде, что до финала еще далеко, нам точно не избежать.

Здесь есть практически все из репертуара недалекого прошлого и уже близкого ретро: лыжи, коньки, баня, «кум Мишка Ефремов», «закадыка Гарик Сукачев» и конечно же «шустрая голубка Оксана»: «Едва взглянул в ее глаза, как уже имел пятерых детей, стиральную машину «Индезит» и смерть в семидесятисемилетнем возрасте от анемии».

Нас также предупреждают, что все это ужасно кинематографично, а нам и подсказывать не надо: все и так чудесно знают о лихачествах «сверхзвукового» автора-героя на экране в роли то Соловья-разбойника, то еще одного разбойника, из сериала «Ростов». Да и мы сами это видим, и даже в прозе, когда в пору очередного бесшабашного приключения, герой «жизненных» историй непременно возвращается если не домой, то уж точно к писательскому станку. «Лютых трудов стоило убедить смешливых проказников — Пашку Сопелкина по кличке Мойдодыр и Генку Балерина по кличке Варяг, что я не нуждаюсь в половом отдыхе и рождение у меня ребенка вовсе не повод к безоговорочному разврату. Всеми правдами и неправдами я остался в предбаннике и под отвратительный визг прыщавых харьковчанок, доносящийся из парилки, написал сценарий полнометражного художественного фильма «Соня Золотая Ручка».И даже здесь, в клубах пара и в пылу бытовых страстей, случающихся в автобиографических «небылицах» на каждом шагу, автор не чужд профессионального пафоса и возвышенной позы героя-любовника, трогающего губами кончики пальцев любимой перед воскресным пленэром: «Я видел страны и людей, я кушал мозг обезьяны и катался на страусах, но разве это сравнимо с гулким перестуком березовых почек?! Разве есть что-либо более категоричное для здравого смысла, чем лыжная прогулка?!»

Далее хватает и семейных радостей и ежедневных забот, и даже более того – неожиданных трудностей, но рассказано об этом с таким градусом доброго юмора, что впору вспомнить и О.Генри, и Джерома К. Джерома, да и Зощенко не грех помянуть. «А ведь все хорошо начиналось. Сплю я как-то ночью, и снится мне Николай Кузанский. Стоит у стойки бара в клубе «Булгаков» и кушает креветку, а пиво не пьет. Я весь изворочался, в конце концов проснулся, а жена моя — несравненная Оксана — говорит мне: «Каре миа, ты будешь смеяться, но пора в роддом ехать, у меня схватки начались».

Впрочем, все здесь – не только гимн ЗОЖ и прочим гуманитарным радостям наших дней. Есть что почитать и для разогрева души, тела и личных литературных пристрастий. Например, бесчисленных детективных, бытовых и просто уморительно-показательных историй в духе то ли черного, то ли просто «жизненного» юмора. Исполнено все это как всегда мастерски, с интригой и яркой развязкой, словно в деле о поимке киллера на московской крыше. «Быстро смеркалось. Внизу млел в чаду автомобильных выхлопов и нереализованных причуд родной город. Не успел я еще выкурить трубку, как в чердачной глубине хлопнула дверь и вскоре жалостливо заскрипел кровельный лист».

И насытившись этой искрометной прозой, отсмеявшись в самых «драматических» местах и вдохновившись неубиваемым трагикомическим пафосом автора, вдруг осознаешь, что, на самом деле, все не так просто в его автобиографической вселенной. Что не только вечный праздник, карнавал и буйство красок предлагает он читателю в своих историях о себе и от себя, а есть в них и мораль, и утешение, и, страшно сказать, горькая правда. Предусматривающая, впрочем, и развитие сюжета, и дальнейшие книжные встречи. «— Что самое важное в жизни, папа? — спросила меня однажды дочь. — То, что после самого неважного рассказывают, если время остается, — ответил я». Так что стоит прочитать, если будет время…

 

Максим Саблин. Крылатые качели. – М.: АСТ, 2019

В самом начале этой истории нас недаром предупреждают о том, что все имена и события, описанные в ней, являются вымышленными, а любое совпадение случайно и непреднамеренно. Ведь найти сходство с героями «Крылатых качелей» Максима Саблина нетрудно в случае их «жизненных» прототипов, и уж это точно делает из романа более чем захватывающее свидетельство нашей с вами судьбы и биографии. Ну, или не совсем нашей, но ее «коллективной» модели, из которой выбивается то один, то другой герой современной литературы - это всенепременно. Вот и в «крылатой» прозе Саблина ее герой, вполне успешный (и оттого многажды и легко узнаваемый) московский адвокат, в юности мечтал о другой жизни: «Он считался одаренным физиком и мечтал полететь к звездам».

Но неизбывной грусти по этому поводу и блужданий по миру в духе персонажей Иличевского мы от нашего героя не дождемся, ему и здесь хорошо. Или не очень? В любом случае, судьбой сына, который в семилетнем возрасте вдруг расхотел мечтать, он озабочен не по-детски, и в этом-то, оказывается, главная проблема всех «взрослых» родителей (о чем речь ниже, в следующей «антипедагогической книге» этого обзора).

Но как и любое «жизненное» приключение пускай и «семейного» характера у настоящего мастера прозы рождает не мелкую философию на глубоких местах, но яркое, неспешное и красочное оформление «картины мира». Например, пейзажное, городское, узнаваемое. «Третьего сентября две тысячи тринадцатого года погода в Москве стояла пасмурная и холодная. Федор, накинув на плечо спортивную сумку, выскочил из офиса и, мельком заметив нищих у ворот Богоявленского собора, быстро прошел к старинному скверику на другой стороне Спартаковской». В то время, как, кроме заинтересованного читателя, за всем происходящим (и подопечным отроком в частности) зорко наблюдала теща, «Недоумова Эрида Марковна в своем зеленом пальто с меховым воротником и чуть набекрень сдвинутой колокольчиковой шляпой с розой» и с «невинно-чарующим взглядом Греты Гарбо».

Впрочем, пейзажным изыскам в этой урбанистической саге, что сродни педагогической поэме, не особое место и даже не главное, если говорить о сюжетообразующих элементах и прочей психологической нагрузке. Речь в романе живая, ситуации жизненные, излагает автор в ненавязчивом духе рассказчика, которому известны все подводные камни сюжета, уж он-то, будьте покойны, проведет вас лабиринтом «современных» тем не хуже Минаева с Пелевиным – чтобы вывести на зыбкий берез непреложных истин и горькой, как водится, правды. Воспитание, говорите? А чье именно? «- А что собой представляет теперь мужчина, Федя? - переспрашивают в романе. - Все на свете открыто. Наша жизнь известна с самого первого дня и до последнего. Мы только и думаем, где бы найти работу постабильнее, - вот что есть мужчина. Скукота!»

Наверное, для этого и нужны судьбоносные «качели», чтобы, как в песне из советского фильма, «разлетевшись кто куда», повзрослевшие герои смогли оглянуться на пройденный путь и спросить себя о том, куда же подевались «крылья». И почему так легко и просто в свое время жизнь все изменила в их полете и даже переиначила добрую песенную форму на «крылатые ракеты» обещанных в советском детстве «мирных» будней.

Спрашивать в романе есть кому и есть с кого. По сути, это история целого поколения, которое лишь сегодня стало замечать отсутствие «мечты» у своих детей. И автор не зря упоминает о «кинематографических» параллелях, рассказывая о своих героях. Тут уж не Охлобыстин уместен, а скорее, Аксенов раннего разлива, когда  юные «качели» свободы духа только начинали свой размах. Ну, или в духе того «фестивального» времени – иные киношные предтечи. «В Московском университете их троицу называли как в фильме Серджо Леоне: Хороший, Плохой, Злой. И правда, прищуривая глаза, Мягков становился Иствудом, Богомолов с курительной трубкой — вылитый Ван Клиф, а Федор бывал не в меру суетлив, как и Уоллак».

Героини же этой московской прозы – на пару с героями и нашей троицей, в частности – весьма и весьма изысканны (от престарелой тещи до молодых адвокатов и просто городских девушек). «Ариадна Сумарокова, была маленькой даже в вертикальных черных туфлях на высоких шпильках, но держала голову прямо, с достоинством. Одета она была в синюю, тесноватую для ее большой груди блузку с рукавчиками в рюшечках и строгую черную юбку».

Порой «кинематографичность» ситуации, сцены, картинки настолько (в хорошем смысле) зашкаливает, что впору застыть в удивлении и вглядываться, вглядываться, вглядываться в уходящую, как водится, натуру (даже сегодняшнего, «живого» дня). «Стоило Эриде Марковне Недоумовой и Немезиде Марковне Кизулиной не прийти на суд, и на миг все засомневались — действительно ли они хотят ссориться, если так молоды и красивы». Вот и нам, кроме захватывающего сюжета, впору насладиться и манерой (описания), и стилем (поведения), и вообще – вполне современной прозой о романтизме и романтиках наших дней.

 

Андрей Максимов. Обойдемся без педагогики. – М.: АСТ, 2019

 Автор этой книги с первых же ее страниц категорически заявляет, что науки педагогики как таковой не существует. Кандидаты и доктора педагогических наук в наличие и множестве своем имеются, а самой науки – нет! И основываются в книге «Обойдемся без педагогики» Андрея Максимова, как правило, на личном опыте, а также жизненной философии (которая, как известно, тоже не наука, чем и ценна в своем свободомыслии). Мол, друзья, разбогатев, отдают все самое «неинтересное» – карьеру, здоровье, планы на лето, уборку в квартире и заодно своего ребенка – специалистам, которые лучше знают, что нужно заказчику. Поскольку профессионалы в своем деле. Так вот, автор убежден, что лучше нас самих детей никто не воспитает. Имеется в виду, и для нас, и для общества, которое «из всех нас» и состоит.

Помните «специалиста» Папанова из советского фильма «По семейным обстоятельствам»? Его герой утроился няней в чужую семью, чтобы заработать на няню собственному внуку. Чужих ведь не жалко «воспитывать» (как и убирать квартиру, советовать отдых или, не дай бог, лечение). С другой стороны, может не хватать ни времени, ни сил, ни умения, согласны? Автор категорически против! Всем нам, родителям, не хватает сосредоточенности, причем на родных, как говорится, детях, а не на зимней резине или летнем отдыхе. «Что такое диалог папы (мамы) с детьми? – интересуются у нас в книге. - Нередко он ограничивается двумя вопросами. Первый: «Как дела в школе?» Ответ: «Нормально». Второй. «Ты поел?» Ответ: «Да». Вариант ответа: «Мама (папа), отстань». Многие из нас именно этот «словесный дуплет» называют «Я поговорил со своим сыном (дочкой)».

С одной стороны, нам напоминают о непреложных истинах, которые очень и очень давно были забыты и погребены под спудом педагогических поэм и сукном казенного отношения к проблемам детей. Да и кто их сегодня воспринимает всерьез? Воспитывать надо в семье, а знакомиться нужно в церкви – это ли правила для настоящих хоть советских, хоть постсоветских граждан? Вряд ли, и поэтому - извините, Папанов в кино с Папаниным во льдах и «Книгой о вкусной и здоровой пище», где, в частности, рассуждали о пользе пива даже для детей, были и остаются «педагогическим» эталоном. Да, еще училка из чьего-то дремучего детства, бившая учеников линейкой по рукам, да трудовик, швырявший в них то ли молоток, то ли зубило. Страсти какие, не так ли? На самом деле, нет.  «Мы, родители, почему-то зациклились на том, чтобы все время воспитывать, воспитывать, воспитывать, воспитывать наших детей, - напоминает нам автор. - До посинения. Понимаете, что мы делаем с детьми? Именно то, что мы ненавидим, когда делают с нами! Мы многое можем простить начальнику или близкому родственнику, но, если нас начинают воспитывать, мы не в силах это перенести. Почему же мы, ненавидящие, когда воспитывают нас, делаем со своими детьми именно это?»

Иногда, правда, «это» помогает, и тогда из нашего чада может вырасти настоящий артист по имени «Слава КПСС», выигрывающий рэп-баттлы, а в остальных случаях… Бывает, как, опять-таки, напоминают нам, когда «наша, условно говоря, система, условно говоря, образования находится в таком состоянии, что педагогическая практика перешла из школы в семью», хотя, в остальных случаях воспитывают те самые «улицы», о которых печалился сатирик в незапамятные советские времена. Впрочем, речь в этой книге не о «полевых» условиях, а о немного другом – том, кто их создал для наших детей. Партия когда-то? Всегда – государство? Бабушки с дедушками? Учителя с линейками и молотками?

«Удивительное дело! – восклицает автор. - Мы — взрослые, построившие такой сложный, негармоничный мир; мы — взрослые, поставившие существование планеты на грань гибели; мы — взрослые, «снабжающие» ежедневные новости невероятным количеством разных кошмаров; мы — взрослые, убравшие за ненадобностью из своего лексикона такие еще вчера привычные слова, как «благородство», «честь», «достоинство», «братство»; мы — все! — почему-то абсолютно убеждены, что имеем право воспитывать детей, поучать их и даже заставлять их брать с себя пример».

С другой стороны, конечно, школа. Ведь где-то же нужно, чтобы с нашей деткой до обеда посидели, пока мы на работе, не так ли? И тогда речь снова об учителях. Как об Гоголя с Пушкиным у Хармса. И здесь уже автор добреет, поскольку, действительно – при чем тут учителя, если им уже «такое» сдали на учебу? «В бедах образования, уточняют в книге, - наименьшая вина лежит именно на учителях». А все оттого, что «это люди, которые работают в системе непрекращающегося ремонта: а каким еще словом назвать бесконечные реформы, происходящие в наших школах?»

И вот в таких условиях, где по-булгаковски всецело царит Бог ремонт, автор предлагает свое видение, основанное, между прочим, на его многолетнем педагогическом опыте, а также родительском стаже. Что, в принципе, не важно, если речь о наших общих детях.

Олег Шишкин. Биография Воланда. – М.: АСТ, 2019

В самом начале этой необычной книги нас недаром предупреждают, что речь в ней об одном из самых таинственных и одновременно самых читаемых произведений советской литературы, которое на протяжении десятилетий остается своеобразным закрытым посланием. Ведь «Биография Воланда» Олега Шишкина – о культовом романе «Мастер и Маргарита» Булгакова, и посему советский контекст, а также флер «официальных» слухов про автора как опального богемного фрондера как минимум учтены и по возможности развеяны. А что же в сухом остатке? И здесь нас ждут настоящие открытия, откровения и расшифровка карты из «Острова сокровищ», как называют ситуацию с романом в этой книге, где правит бал Сатана, Аннушка льет масло на мельницу «несчастных случаев» в истории, а Воланд творит добро вопреки всем каноническим текстам.

Открытия порой ошеломляющие, и автор без тени кокетства, но на основе многолетних изысканий, сразу же предупреждает нас, любящих и вроде бы знающих роман Булгакова, как явно антисоветский текст – о возможных последствиях. Разочарования? Удивления? Прозрения, наконец? «Задыхаясь от своих открытий, я пустился в литературные и исторические штудии, окунулся в архивные тайны, к которым имею страсть, - начинает автор свой рассказ. - И, собственно, теперь, побывав за дверями булгаковского бестиария, или, точнее, криптохранилища, — ибо крипта, как сказал один мой знакомый, это основа всего, в переводе с греческого означает тайник или крытый подземный ход, — я рискую сообщить, что мне открылось».

«Князь Тьмы», «Евангелие от Воланда», «Копыто инженера» (так назывались версии романа) – кем же, на самом деле, был главный прототип? С кого был сделан слепок?

С одной стороны, напоминают нам, сам Булгаков был для советской литературы «посланцем темных сил белого движения» («Бег», «Белая гвардия»). Ортодоксальная критика, с яркими представителями которой расправляется в своем романе автор «Мастера и Маргариты», травила его в течение всей жизни. И неудивительно, что почти все знаковые фигуры официальной литературы того времени попали в текст в качестве комических персонажей, с которыми, опять-таки, разделываются не одной лишь сатирой и юмором. Кем был в действительности зарезанный трамваем Берлиоз? Нам предлагают историю жизни и творчества первого поэта сталинского королевства Демьяна Бедного, безбожника и фарисея. Неужели он? Или Луначарский, нарком просвещения, пишущий предисловия к книжкам поэтов и художников? И об этом тоже есть в книге Олега Шишкина.

«Дьявольский» контекст московских приключений Воланда и его свиты в Москве при этом не обойден вниманием, как же без него? Легендарный бал у Сатаны, где Маргарита была хозяйкой, и куда собрался весь загробный бомонд – имел ли он историческую подоплеку? И в этом тоже преуспел автор книги, вскрыв архивные факты, благодаря которым «мистика» становится «обыкновенной» и даже официальной реальностью. «Аморальных целей при самой организации  «Коммуны» я себе не ставил, - свидетельствовал основатель подмосковной спецдачи НКВД. - Постепенно, однако, в силу морально-бытового разложения членов и, в частности, усилившихся у меня мистических настроений «Коммуна» наша выродилась в антиобщественное образование с аморальными мистическими оргиями, приведшими нас к ряду трагических эксцессов на сексуальной и др. почве».

«Водку пить не будете? Голые танцевать не будете при луне?» - помнится, кричал Козлевич в «Золотом теленке», имея опыт общения с подобными «дачниками». Видно, не только в «черноморском» романе Ильфа и Петрова, но и повсеместно в упомянутые времена творилась номенклатурная дьявольщина в рядах ответственных работников, если отголоски ее попадали не только в «мистические», но и в откровенно «сатирические» тексты,

Кроме Берлиоза, ищут в этой книге и Понтия Пилата, и Ивана Бездомного, и таки находят, поверьте! Вещдоки при этом прилагаются: архивные фото с портретами героев и персонажей, каббалистические знаки и расчет автором «Мастера и Маргариты» лунных фаз на полях рукописи, перевернутая «дьявольским» образом звезда на советском ордене, знаковые места, запечатленные в романе. Все это создает незабываемую атмосферу загадочности и тайны, которую, признаемся, и раскрывают в «Биографии Воланда».

 

Лоран Бине. Седьмая функция языка. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2019

…Этот роман – дань эпохе 70-х, признание в любви к языку, золотому дождю метафор, глубокому погружению в анналы литературы, и какие еще эротические аллюзии нужны, чтобы оправдать оргазм по поводу выхода скандальной книги. И покуда судебных исков по поводу успеха «Седьмой функции языка» Лорана Бине ни на родине автора, ни в странах, издавших роман, не последовало, давайте, что называется, углубимся.

Итак, вы помните, конечно, фото модных французских философов конца 70-х начала 80-х. Постмодернизм, приталенные рубашки, безумный взгляд рок-звезд. Если не помните, не страшно, автор романа обо всем вам расскажет. И даже больше, чем было на самом деле. То есть, всю желтую историю тех лет он не выносит за скобки своей любви к литературе, а как раз наоборот – вставляет в детективный сюжет. Сам он, конечно, левак, поэтому стесняться особо нечего. Погони и перестрелки перемежаются заумными разговорами и научными конференциями, гомоэротические оргии – размышлениями героев и персонажей о прогнивших устоях общества. Из культовых личностей – психоаналитик Юлия Кристева, оказавшаяся (кстати, правда) агентом болгарских спецслужб, философ Мишель Фуко, развратничающий в бане с юношами, писатель Умберто Эко, похожий на самовлюбленного пингвина. Ну, и прочие деятели политических искусств вроде кандидата в президенты Франсуа Миттерана.

Кстати, как раз после встречи с ним в начале романа возвращается наш несчастный герой, знаменитый философ-семиотик Ролан Барт. «Он крайне возбужден, - сообщает автор. - Тут вам не только мать, юноши или роман-фантом. Тут еще и libido sciendi, жажда знания, а с ней — вновь наметившаяся и дорогая сердцу тщеславца перспектива совершить переворот в человеческом сознании и, быть может, изменить мир. Уж не мнит ли себя Барт Эйнштейном, вынашивающим знаменитую теорию, пока переходит рю дез Эколь?»

Признаться, от самого героя мы этого уже не узнаем – и в жизни, и в романе Барта сбивает грузовик в квартале от его дома, после чего он еще месяц лежит в коме и умирает в парижском госпитале. И начинается расследование.

Оказывается, при жертве был документ, этакая лингварная бомба, которую, кстати, позже пытался активировать в своих текстах украинский философ и писатель Владимир Ешкилев, хотя в романе след тянется, конечно же, русский. Распутывать берется туповатый парижский детектив, ни бельмеса не смыслящий в том, что рассказывают ему, ботая по-Дерриде, всякие-разные литературоведы-леваки, и поэтому согласившийся на помощь филологического Ватсона, ставшего, на самом деле, настоящим Шерлоком Холмсом этого запутанного литературного дела.

Анна Козлова. Рюрик. – М.: Фантом Пресс, 2019

…Посты в социальных сетях автора этого романа – некогда лидера ультрашоковой литературы – все сплошь надрывные скетчи, острая сатира, едкий юмор. И все это попало сюда, в текст «Рюрика» Анны Козловой, и это хорошо, поскольку - связь с жизнью, неприкрытый реализм  и т.д. Правда, без мата, пардон за оксюморон, поскольку какая правда может обойтись без мата. И несмотря на то, что все откровенные темы в литературе, казалось бы, раскрыты, искренность и эротический максимализм в «Рюрике» продолжают шокировать и завораживать. В своей новой книге Анна Козлова по-прежнему безжалостна и провокационна.

Правда, темы прежней бесшабашной «жизни с идиотом» изменились, Автор давно уже пишет сценарии для телесериалов («Краткий курс счастливой жизни», «Ясмин», «Садовое кольцо») отсюда «социальная» проблематика в прозе («F20», получивший «Национальный бестселлер») и упомянутая стервозность в социальных сетях.

А все оттого, что  «в отличие от вас и многих вам подобных, ей понадобилось не пятьдесят лет, а всего лишь десять, чтобы осознать, в каком дерьме она находится», говоря словами героини роман. Кстати, это не историческая вещь, Рюрик – «всего лишь» попугай, нужный по сюжету, чтобы помочь и его развитию, и главной героине, сбежавшей из интерната девочке. Ну, и чтобы мы не сразу подумали, что речь снова о юных неадекватах и прочих ищущих себя и заодно счастья персонажах, а также фрагментах их жизни, «когда она познакомится в cети с серийным маньяком, думая, что он полковник ВВС США в отставке».

По сюжету, напоминающем поначалу набоковскую «Лолиту», девочка в бегах встречает своего Гумберта Гумберта, также бегущего от самого себя. Ну, или Леона, не ставшего киллером. Почему сбежала? Странный вопрос. «Каким же тугим, ржавым мозгом нужно обладать, чтобы хоть на секунду допустить, будто девочки-подростки могут быть удовлетворены той жизнью, которой они живут», - отвечает автор, если не понятно.

Далее достается, как всегда, всем. Матери-бухгалтерши? «Нет бы хоть одна честно призналась в том, что складывает цифры в столбик не потому, что таково ее призвание, а просто потому, что ни на что другое не способна». Отцы-герои? У автора они все сплошь «стратеги гаражных склок, генералы пластиковых окон и солдаты армии бездарного ремонта», опасающиеся не за карьеру дочки, а за то, что она может дать «не тому». “Не тот” в понимании отцов — это любой мужчина, преуспевший в жизни больше, чем они сами».

Хотя, основной упор, конечно, на матерей. Воспитывающих детей с девизом «Нет — разврату, да — Корнею Чуковскому!», в жизни которых, кроме половых вопросов, как и у всех совков, «присутствовало кое-что поважнее — например, протертый суп». А как иначе? Разве с нынешними мужьями можно иначе? «Я просто хотела, чтобы он отдавал мне все свои деньги и дрочил в туалете, господи, неужели я так многого требовала?!» А с детьми? Ведь если сына не учить уму-разуму и взгляду на мир сквозь протертый суп, он «опустится настолько, что станет заниматься сексом каждый день — вместо того чтобы учить английский».

То есть, по сути, книга Козловой - большой памфлет, закамуфлированный под роман воспитания, обличительная статья в стиле урбанистической саги, невеселый фельетон в кружевах (точнее, в лохмотьях) подростковой прозы. Повествование ведется так, будто камера следит, и группа откуда-то из-за кустов снимает. Обязательный голос за кадром, слова автора, пояснения-разъяснения, а давайте вернемся, и если бы героиня знала, чем это закончится, но давайте не отвлекаться. Короче, за мной читатель, я покажу вам настоящую… Словом, сценарий, да. То есть, «испорченный» стиль, годный для жадного заглатывания текста и интерактивной слежки за героями. Догонит ли Гумберт Гумберт своего Бармалея?

Следующий роман – производственная драма прожитого то ли впустую, то ли понарошку времени, когда социальный статус важнее стальных облаков в городе, который не особо-то и любишь. Ну, учился здесь автор, ну работал – кстати, продавцом-консультантом в том же супермаркете, о котором речь в его романе – но настоящая жизнь, говорят, она ведь не такая. С другой стороны, если помните, она длится себе, покуда мы строим насчет нее планы.

 

Густав Герлинг-Грудзиньский.Иной мир. Советские записки. М.:  Издательство Ивана Лимбаха, 2019

…Уж сколько мы читали книжек про тюрьму, а вот поди ж ты – эта первая. В смысле, первая в мире книга, рассказавшая правду о существовании в СССР преступной системы концентрационных лагерей. Вполне приличная документальная проза о методах «перековки личности», превращавших людей в лагерную пыль, изданная в Англии в 1951-м году с предисловием Бертрана Рассела и переведенная на множество языков. Польский оригинал книги «Иной мир. Советские записки» Густава Герлинга-Грудзиньского увидел свет в 1953-м в Лондоне и лишь в 1989-м в Варшаве, а на русском вообще в 1989-м. Как будто не было у нас ни Солженицына, ни Шаламова, ни прочих сидельцев, ходивших то в ксерокопиях, то в оригиналах из чемоданов с двойным дном, из далекого зарубежья привезенных.

Да только было это так, для внутреннего пользования. О чем там, в самом деле, читать, если у нас в каждой семье кто-нибудь да сидел, будучи то ли репрессирован, то ли так, по малолетке. И все, что привозилось с Запада, было чтивом для диссидентов, поскольку всем остальным «врагам народа» было не до этого. Они лагеря и ссылки прошли, и садиться за чьи-то рассказы об этом совсем не хотели – с их вечным клеймом даже за бесплатный проезд в трамвае могли снова загрести, а тут «антисоветская литература». И потом, «политических» не особо жаловали в этом «библиотечном» краю. «В нашу сторону сыпались обвинения в «троцкизме», «национализме» и «контрреволюции», заверения, что-де «правильно вас товарищ Сталин посадил», а «советская власть скоро завоюет весь мир».

И даже результат тюремного опыта у таких, каким был автор, отсидевший два года лагеря в Архангельской области - это не жизнь взаймы до очередной отсидки, как у остальных советских граждан, откинувшихся то ли в 50-х, то ли в 60-х, а как раз наоборот - движение на Запад, в эмиграцию. «В потоке жизни, обходившей нас стороной, мы плыли, как мертвый сгусток крови ко все слабее бьющемуся сердцу свободного мира».

Может, они Родину не любили, как интересовались, бывало, в камерах? О том, какая именно была у них Родина, конечно не спрашивали. Автора книги взяли в Львове, после «освобождения» Западной Украины советскими войсками, ну и обвинили, как водится, в шпионаже. Против дружественной, кстати, Германии. Ну, и заодно СССР, что в те времена, когда «этап на Колыму в советских лагерях в принципе соответствовал немецкой «селекции» в газовые камеры», было одно и то же.

Польский журналист – ну какая она ему Родина, ваша московская власть? И, тем не менее, «высокие кавалерийские сапоги, в которых младшая сестра проводила меня в дорогу» и «первая часть фамилии, в ее русском звучании, неожиданно сближавшая меня с известным маршалом германской авиации» - этого было достаточно для приговора.

Тюремный быт описывается в «Ином мире» вроде бы так, а вроде и не очень – с точки зрения известных первоисточников. А какие они у всех? Правильно, личные, и поскольку «всюду жизнь», как подписано под одной известной «арестантской» картиной, то вот пускай она и будет у каждого своя, эта самая «жизнь». Даже в тюрьме, тем более, что речь о воспоминаниях, а не дневнике, в котором дописанной позже «лирики», по определению, быть не может – только фиксация фактов. А здесь ее сколько угодно, писалось ведь сильно после, в 50-х. «Перед тем как застегнуть ширинки, мы еще поглядывали, как странно выглядит бритый пах: словно согнутое ветром дерево на бесплодной полевой обочине. Если спросить меня, что еще мы делали в советских тюрьмах, я не нашел бы что прибавить».

Но и этого хватило для Запада, чтобы хватиться – и былой дружбы времен «второго фронта», и общих планов СССР-Германии по оккупации Европы. Теперь, как говорится, об этом можно прочитать.

 

Антон Секисов. Реконструкция. – М.: Все свободны, 2019

Повесть этого автора рифмуется в названии с образом жизни его героев – городских ролевиков («реконструкторов»), бегающих друг за другом с деревянными мечами. Если точнее, то восстанавливает, конечно, главный герой «Реконструкции» Антона Секисова события своей личной жизни – весь текст напоминает грандиозный наркотический трип – но упомянутые рыцари с гномами и прочими злобными монахами в наличии имеются. По сюжету, не особо успешный стендап-комик, отчаявшись хоть кого-то рассмешить, переходит не на личности, а на общество. То есть, оскорбляет в лучших чувствах этих самых ролевиков, за что они открывают на него настоящую охоту. Но не был бы автор книги настоящим писателем, даже переехавшим недавно из купеческой Москвы в интеллектуальный Петербург, чтобы лучше страдать (как, соответственно, «настоящие писатели» вроде местного Достоевского), если бы не придумал более фантастическую придумку.

История ордена, который угрожает герою, тянется со времен князя Гагарина, привезшего из далеких стран культ богини Смерти, коим заражены оказались почти все – от советских героев прошлого до нынешних друзей и коллег нашего комика. Даже любимая девушка, представляете?

Честно говоря, удивительно, что у Секисова, автора ранней «Крови и почвы», вся эта фантасмагория не вылилась в очередную «тоталитарную» сказку в духе Сорокина, ведь советское наследие «Горячего камня» и «Бронзовой птицы», как оказалось, не так легко заменить на заморское зелье Кроули и Лавкрафта. Даже вырождение советского библиотечного племени не помогло, ростки «пионерской» классики все равно пробиваются сквозь «готический» асфальт современной литературы. И каждый раз в романе того же Секисова, «впереди проглядывало что-то заманчивое, как в детстве, когда едешь сутки в душном вонючем плацкарте, и не видишь ничего кроме ног в дырявых носках, а сейчас вот-вот должна показаться в окне полоса моря».