Все записи
14:54  /  2.03.20

222просмотра

Гайдар Капитолия и 36 американских комиссаров

+T -
Поделиться:

 

За несколько месяцев Россия выговорила все,

о чем молчала целые столетия.

К. Паустовский

 

…С чем можно сравнить эту прозу? Повесть «36», входящую в сборник - безусловно, с Паустовским, его «Повестью о жизни». А поскольку Марлен Дитрих упоминала в случае своего кумира еще и Гамсуна, то стоит, наверное, обратиться и к нему. Ведь эпоха, которую, в частности, описывает Александр Айзенберг в «Агенте влияния» (куда входит «36»), у них общая – истоки минувшего столетия, как, опять-таки, в «Начале неведомого века» упомянутого автора. Так же волнующе, грустно… и смешно до горьких слез. Словно в сцене с «министром  державных балянсов»,  выступавшим перед публикой во времена украинской Директории. «Министр  удовлетворенно  усмехнулся,  кивнул каким-то  своим  мыслям  и спросил:

     - Москали?

     Действительно,   в   зале   сидели  почти   одни   русские.  Ничего  не подозревавшие  зрители   простодушно  ответили,  что  да,   в   зале   сидят преимущественно москали. (…)

- Що ж вы мовчите?- спросил он вкрадчиво.- Га? Придуриваетесь? Так я за вас отвечу. На Украине вам и хлиб, и сахар, и сало, и гречка, и квитки. А в Москве дулю сосали с лампадным маслом. Ось як!

     Уже два человека осторожно  тащили министра за полы чесучового пиджака, но он яростно отбивался и кричал:

     -  Голопупы! Паразиты!  Геть до вашей Москвы! Там маете  свое жидивске правительство! Геть!»

Примерно таков же накал «паустовских» страстей у Айзенберга, когда он описывает, как «трещали и рушились миры». Но начиналось-то все гораздо раньше, и об этом у автора как раз в новейшем «Агенте влияния». В целом, эта проза с «пунктирно» выстроенной графикой повествования – горсть сюжетных абзацев из официальной жизни «и эллинов, и иудеев», пересыпанная пудрой любовных отточий – отсылает к «пунктирному» же и образованию в чьей-то юности. Студенческий шкаф, под крышу с бюстом Бетховена набитый латинской мудростью всяких архаических, как правило, наук. Квинт Гораций Флакк и Публий Овидий Назон. Трехтомник Плутарха, пьесы Апуллея, поэзия Катулла, «История пунических войн»... «С веком державным я был лишь ребячески связан», как говаривал поэт, оттого и искали в ту пору откровений совсем в иных мирах и созвездиях. Ну, разве что Светоний… «В довершение он придумал новую потеху: в звериной шкуре он выскакивал из клетки, набрасывался на привязанных к столбам голых мужчин и женщин и, насытив дикую похоть, отдавался вольноотпущеннику Дорифору: за этого Дорифора он вышел замуж, как за него – Спор, крича и вопя как насилуемая девушка».

Любовных интриг в «Агенте влияния» Айзенберга - как и заговоров, государственных тайн и измен – безусловно, хватает, причем как из «римской» жизни, так и всех последующих времен. Это, по сути, некий конспект истории «внутренней» жизни той или иной эпохи. Ветхозаветная кабала, римский синедрион, шляхетские унии. И тот самый «агент» во все времена оказывается у автора то Гайдаром Капитолия (Цезарь), то еще каким-нибудь шляхтичем, но краше всех, конечно, «древнеримские» герои. Мы узнаем, что «после защитительной речи самого Целия говорили Марк Лициний Красс и Марк Туллий Цицерон», а «нынешние консулы Гней Корнелий Лентул Марцеллин и Луций Марций Филипп недоброжелательно относятся к триумвирам». И это важно, поверьте, если уж честно погружаться в пучину страстей, как говаривали обэриуты, не доверяя, по определению, какому-нибудь Луцию Домицию Агенобарбу.

В любом случае, совершенно волшебная порой абракадабра имен, событий, сломанных копий и разбитых судеб отсылает к детальной генеалогии упомянутого Светония с его «Жизнью двенадцати цезарей»: «Причиною ненависти Суллы к Цезарю было родство последнего с Марием, ибо Марий Старший был женат на Юлии, тетке Цезаря; от этого брака родился Марий Младший, который, стало быть, был двоюродным братом Цезаря». В романе из всей этой античной роскоши соткан не менее блестящий текст, в котором вязнешь будто в пене минувших дней, словно в патоке героических будней, если можно так назвать наше доброе букинистическое прошлое.

Многие, очень многие из этого прошлого встречаются на страницах романа. Здесь и Булгаков с его прокуратором Иудеи, который, как Цезарь в «Агенте влияния», «схватился за голову... страшные боли то отпускали... то опять...», и Бабель, стилизованный под сериал «Ликвидация», распущенный в Сети «одесскими» сценками. «Так надо жарить! При такой густой жаре лосик долго не выдержит». Если точнее, то у автора романа так: «- Марик! Марочка! Рыбка! Рыбка! Быстрее. Ж-жареная рыбка шкварчала на сковородке!.. Марик, так не забудь, охраняй Цезаря, чтобы с его головы пушинка не упала! — Там только пух и остался — га-га-га! — Дурак». Или: «— Марик... Марочка... послушай меня... я же хочу тебе только добра... Мара... уже два таких человека погибли...»

В финале - целая страница о Бене Крике из Бабеля должна напомнить об исторических («об дать кому-нибудь по морде») ассоциациях. И не только исторических, но и бесчисленных литературных, опять-таки, исполненных с «одесским» колоритом. «Любите ли вы власть так как любил неимоверно друг народа и гражданин Рима Марк Туллий Цицерон? Нет. Так вы не любите. Вы ведь не убивали врага народа Г.Ю.Цезаря. Поэтому сидите тихо и читайте спокойно дальше». И дальше эта советская «юмористическая» стилистика только крепчает. «Очень многих простил. Ну, очень многих!» (Р. Карцев), «Испытывал личную неприязнь к садистам» (к/ф «Мимино»), «Писателем был. Полководцем был. Государственным деятелем не был» (к/ф «Иван Васильевич меняет профессию»). Ну, и немного невинной классики вроде «Лягушки-путешественницы» Гаршина: «Да! Это — я! Я все придумал, как убить паршивого Клодия!!!»

А еще, выныривая из библиофильского прошлого, думаешь о том, как же все-таки измельчали нынче интересы молодых людей! Помнится, у одного из современных авторов сын с утра сообщал матери, что идет в университет, куда его стали пускать слушать лекции. О первой палатализации  праславянских языков, да. А здесь? «Я, уходя из дома перед оглашением результатов, сказал своей матери: «Или я вернусь понтификом, или совсем не вернусь»! – восклицает Цезарь. Словом, «идущие на смерть приветствуют тебя», как в юности по-гладиаторски здоровались друг с другом друзья старшего брата. Автора этих строк, естественно, автора этих строк. А теперь? Чему радуется эта красномордая юность… Палатализация? Старославянских языков? Вряд ли изменилась сама жизнь, заканчивающаяся, как писал ленинградский классик, известно чем. Скорее всего, извратилось ее качество. «Аппий Клавдий, проверяя качество кладки, пытался вставлять между плитами лезвие кинжала, и если ему удавалось это сделать, участок дороги в этом месте разбирали и начинали мостить заново».

Впрочем, иногда калейдоскоп «римских» мыслей и у автора вдруг сменяется вполне «земными» размышлениями, исполненными в современном ритме. Почти как «кто мы, откуда, куда мы идем», Ну, или почти об этом. «Красс думал о своем... Он считал... Цезарь... Помпей... Помпей... Цезарь... А что он делает здесь?.. Кажется, Цицерон просил... Это — несущественно... Эта Клодия — очень интересная женщина. Какие бедра!» Порой это похоже на «Записки сумасшедшего» Гоголя - комментарии, выкрики, возгласы судей, свидетелей, просто завистников, ненавидящих Цицерона, выступающего с речью. И тут же лирика, чистый Катулл. «Обнаженная женщина подошла к ночи... Черный бархат протянул ей свои объятия...». Ну, и не без откровенной эротики. Так сказать, их нравы. «Мать Брута, Сервилия... сначала... ее рот... стоя... потом на боку... стоя... она наверху... какая женщина! боком... как-то там переплелись... Сервилия свела со мной и свою дочь Юнию Третью... Они — на контрасте — смотрелись чудесно! и разница темпераментов! сменяли друг друга! кому рассказать — пухлый зад Сервилии! губки... Юнии...»

Словом, достойное чтиво, и не только для потомков, не нюхавших пороху-пыли букинистических недр некогда самой читающей страны на свете. Вполне возможно, что именно в таком «клиповом» ритме и стоит живописать многотомную историю древнейших времен, в которой не мифические гуси, а вполне реальный Красс «спас Рим, а, возможно, и мир от кровавого восстания Спартака, распяв 6000 гладиаторов вдоль Аппиевой дороги»…

Александр Айзенберг. Агент влияния. – СПб.: Алетейя, 2020. – 564 с.