Все записи
19:55  /  5.07.20

618просмотров

Готика, кальвадос и любовь по-мужски – 3 книги, которые стоит прочитать этим летом

+T -
Поделиться:

Этим жарким летом, которое для многих из нас оказалось «невыездным», хотелось бы чего-то игривого и шипучего, или хотя бы в душ. Книги этого обзора – как раз из таких, и головомойку в душе, пардон за каламбур, «где все начиналось», они устроить могут. А так же навести оптику, подправить дикцию и вообще настроить разгоряченный вокабуляр на вполне мирный лад.

Семен Лопато. Мертвые видят день. – М.: АСТ, 2020

Действие в этом готическом романе временами напоминает компьютерную игру, а порой тянет на современную «Войну и мир». Да и трудно удержаться от сравнений, если история летит на всех парах, и только успеваешь считать битвы и поражения, а привычная «военная» лирика тянет на философский трактат или как минимум ревизию всей Второй мировой. А все в том, что «Мертвые видят день» - по настоящему захватывающее, правильное чтиво, и есть где разгуляться и разуму, и прочим, понимаешь, инстинктам.

По сюжету, в сентября 1942 года подводная лодка советского и немецкий эсминец гибнут в результате нарушения всех правил ведения ближнего боя. В любом случае, обе команды враз обнаруживают себя в норманнском раю, и один из местных богов, мудрый Локи, предлагает бывшим врагам примириться, слившись с братством Вальхаллы. Но «бывших» врагов, как известно, не бывает, мириться никто не собирается, и по законам богов брести теперь всем по лесам и болотам до самого престола верховного Вотана (Одина). Чтобы командиры смогли сразиться один на один, решив исход войны.

Стоит ли говорить, что препятствий впереди немало, цветок судьбы, выданный на старте валькирией, то и дело роняет лепестки, а кроме сражений, в которые наших героям постоянно приходится вступать, мчась в полях Безумия то на поезде, то танке, в боевой и кипучей Вальхалле оказывается масса ловушек иного рода. Например, куда мужественных воинам девать милосердие, человечность, любовь, в конце концов? Женщин и детей в городах приходится защищать, отставая от отряда, религиозных фанатиков наставлять на путь истинный, а самому юному герою с советской подлодки, встретившему погибшую любимую, вообще решать вопрос жизни и смерти. Да-да, существуют в раю даже такие, поверьте.

И понемногу вопросы войны заменяются автором на более насущные – веры, правды, дружбы и братства. И даже картины апофеоза, привычных здесь сцен жестокости и насилия – символичны до безумия в их литературном разрешении. Воюют, например, слепцы, друг с другом, то есть со всем местным миром – армии всех времен и народов, толпы обезумевших солдат с древним оружием и ржавой техникой. « - Это она. Клоака, - узнаем мы об очередном месте действия. – Это живое болото? – Это болото, оживленное безумием. Весь мусор человеческих душ, безумных замыслов, фантастических чертежей военных машин, отходы и уродливые зародыши, технические ублюдки не пошедших в серию вооружений, горячечный бред сумасшедших изобретателей боевой техники и устройств смертоубийства – да и просто люди – офицеры, солдаты, генералы и рядовые, сошедшие с ума на войне и погибшие в своем сумасшествии – все здесь».

Что в результате, спросите? Изменило вся эта фантасмагория карту мира, повестку дня или хотя бы «альтернативный» финал войны? В том-то и дело, что мастерство автора не в лихой ревизии истории и не в очередной умелой конспиралогии. Противостояние между русскими и немцами никуда не делось, перелом во Второй мировой произошел, дальше всё всем известно. Но как с этим жить (и воевать) нашим героям (а ведь, на самом деле, были и другие, не наши, живые и мертвые, слепые и прозревшие), если в результате всех военных действий речь все равно заходит о мире. Как раз том, толстовском, не противовесе войны, а мире вокруг нас. «Мы – мозг этого мира, вы – его сердце, - сообщает в итоге немецкий офицер. - Новому миру не нужны ни сердце, ни мозги. Натравив нас друг на друга, он низведет и ослабит нас… Мы – изгои мира, мы оба слишком хороши, чрезмерно, опасно хороши для него».

Вот это уже интересно, неправда ли? Компьютерная игра зависает, воспоминания Жукова стучат пеплом истории в притихшее сердце, а новая книжка про войну просится если не на полку, то уж точно на широкий экран.

Николай Жаринов. Исповедь литературоведа. Как понимать книги от Достоевского до Кинга. – М.: Эксмо, 2020

Автор этой книги, филолог, журналист и блогер Николай Жаринов, рассказывает о текстах, которые сопровождали его на протяжении самых значимых и переломных событий в жизни. Как написана книга? По стилю – нечто среднее между Александром Генисом и Аствацатуровым. То есть, если взять две трети Довлатова, добавить немного Джерома К. Джерома и совсем чуть-чуть О’Генри, то в результате получим…  Впрочем, о домашних заготовках чуть позже.

По содержанию — такие вещи просто должны быть написаны каждым филологом, невзирая на массу подобных текстов, произведенных сегодня Быковым. С другой стороны, зачем нам состязания? Сумма сумо и литературного каратэ? Точнее, караоке. Именно так работает метод, используемый автором в «Исповеди литературоведа». Он не рассказывает свою личную историю, он поет под чужую дудку классиков, которые, если вспомним, всегда влияли если не на нашу судьбу, то на выбор напитков точно. Эль у Джойса, кальвадос у Ремарка, прочая парфюмерия – у Венички Ерофеева. ««Быть русским — значит любить маринады, — добавляет автор. – Мы маринуем всё: огурцы, помидоры, грибы, идеи, вождей…»

То же самое в этой книге. Все сюжеты упомянутых историй, так или иначе, выстроены по лекалам литературных текстов, законсервированных в ней самой. Берется крупная цитата, добавляется щепоть авторского комментария из жизни. Скажем, Маяковский про кроху-сына в «Что такое хорошо…». «Мы подбежали к нему с братом и спросили: «Папа, что такое х*й?!» «Добавьте на конец слог «ня» и получите то, что вокруг, — устало ответил отец». Влияет ли, спросите, слово на дело так, как оно повлияло на героя книги? Смотря какое дело задумано. Например, у Достоевского, а? То-то же. «Представьте себе лето накануне десятого класса, — вспоминает автор. — Дача, компания подростков, первые сигареты, первый алкоголь, портвейн 777. Пойло отвратительное, но, как говорится, по заветам предков. В руках «Преступление и наказание», по соседству через забор — противная старушка, которая регулярно на нас орала, под рукой у печки — топор».

Впрочем, все обошлось, упомянутый портвейн с народным названием «три топора» сменила прочая бакалея, и далее в книге витийствуют другие авторы, чьи тексты тоже «влияли», и чьи герои точно так же сбегали – на дачу, на Кавказ, в Америку, как Монтигомо Ястребиный Коготь. То есть, Чехов, Толстой… Но Достоевского все же легче наследовать. Не в прозе, а по жизни. Простой, забубенной, не просыхающей от проклятых русских вопросов. «Достоевский ведь и сам так пить любил, — напоминают нам. — Приходил в самый дешёвый кабак, брал водку и чёрный хлеб. Макал кусочек ржаного в горькую, выпивал рюмку и закусывал этим хлебушком. А потом смотрел через грязные стёкла на серые улицы питерских трущоб».

В остальном автор тоже хорош, если верить его лирическому герою. «Люблю алкоголь, курю, ем мясо и чертовски азартен. Временами матерюсь, но стараюсь делать это красиво». Одно слово – филолог, что и говорить. Кроме Достоевского, начатого еще в деревне, в книге читают Стивена Кинга и Варгаса Льосу, Бальзака и Гюго, а также Кундеру, Бунина и Заболоцкого. Но всему приходит конец, даже этим запойным страницам. «Я посмотрел на свои ботинки, вымазанные дачной осенней грязью, поднял голову, сказал: «Хватит!» — сообщает автор. И это правильно, поскольку завтра на работу придут новые творцы окололитературных сюжетов, и их надо будет похвалить за желание продолжить начатое в «Исповеди литературоведа» дело.

И было бы все это похоже на пушкиниану Хармса, если бы не правда упомянутой жизни. Она в этой книге — на лице каждого из читателей. И точно так же, как настоящие мичуринцы всегда болото найдут, так и неподдельные в своей искренности филологи способны видеть литературу в каждом глотке своей упоительной истории.

Николай Кононов. Гимны. — М.; СПб.: Т8 Издательские Технологии» / Пальмира, 2020

…История жизни и любви в этом романе - своеобразный темный Ренессанс советского времени сквозь призму детства-отрочества-юности. И понятно, что там все было лучше. Не просто хорошо, а свято, словно воспоминание о большой и дружной семье. И что бы ни случилось, было во благо – отсутствие бытовых удобств, наличие привычных репрессий. «Открытый процесс – великое дело для подсудимого. Это возможность видеться с близкими, с женой», - уверяет знакомая прокурорша. «– Да она у него умерла», - удивляются домочадцы. И не оттого все вокруг хорошо, что это приятно сегодня сочинителю, а потому что почти не осталось того, кто видел не хорошее, но лучшее. В романе бабушки воротят нос от пьесы про Маркса в областном драмтеатре, в то время как высокое для них – всего лишь не менее «советские» Таиров и Мейерхольд, которых успели повидать в молодости. Впоследствии, как известно, семьдесят лет было потрачено на то, чтобы такой перевертыш с ног на голову представлений об искусстве стал нормой для советского обывателя. Ежедневной, как в одноименной книжке Сорокина.

Собственно, так и жили. Носки на подтяжках вокруг икр в комплекте с галстуком и отсутствие запонок с вилкой для рыбы никого не смущали – это было, конечно, не совсем уж люмпенское отношение к «прошлой» жизни, но желание ей культурно соответствовать примерно на уровне «я видал, как барин едал». Советская интеллигенция все-таки, хоть и в траченном молью и перешитом пальто – она, знаете ли, то еще явление Хрущева народу. И даже один из наиболее импозантных героев романа, старик Софинский – грустный образчик стиля, выдававший литератора из «попутчиков», уже не готовых выйти «на разлинованные стадионы», но еще «шепчущих телеграммку в надышанный меховой воротник» (ну, или письмо к Шолохову). «На нем ладно сидела куртка из хлопчатой синей материи с накладными карманами, и автоматическая ручка в левом говорила, кто он таков. И конечно, светлая рубашка и галстух. Он всегда был безупречен. И в слове галстук – обязательно «х» на конце».

И только запретные чувства, то и дело высылаемые в Сибирь жертвами однополой любви, вносили контраст и остроту ощущений в рядовую жизнь жаждущего разоблачений обывателя. Казалось, унифицировано было все – от советского джаза до прочих социалистических оксюморонов вроде вышеупомянутого театра – и только здесь допускалась промашка, и природа, как говорится, брала свое. Неудивительно, что даже сегодня у автора это звучит, как поэзия. Наверное, оттого, что удавалось утаить, как крестик под партбилетом. «Высохшее пятно йодной эссенции, как радужка Вадима, - сладко грезит герой. - Розовое мыльце, напомнившее его широкий ровный ноготь без белых отметинок-подарков. Только что сорванный бутон мелкой розовой розы... Батончик гематоген на изломе — тусклый и темный, как его левый сосок, про правый не скажу, так как сердце я слушал сквозь левый».

Впрочем, тюрьма мало кого исправила в этом смысле, и тот же певец Козин дважды попадал на Колыму, осужденный по статье за мужеложство. «Про лагерь он всегда говорил одну почти стертую формулу, годную для обелиска: - узнаем мы мнение героя романа. – Там обитал сонм образованнейших людей нашего несчастливого времени». Правда, к середине своего повествования наш герой устает от намеков и куртуазностей, делясь «взрослыми» откровенностями. Один роман следует за другим, и кем же были по жизни его любовники? Красавец-учитель, безногий инвалид в бане, ученик вечерней школы, морячок-татарин. В любом случае, для него они были всем. И не в «классовой» разнице суть, ведь сам он, как Лиля Брик, всегда любил одного: одного Вадима, одного Валерку, одного Гниломедова… Собственно, этой запретной любви и слагаются гимны в романе, ставшем своеобразной «песнью песен» недалекой советской эпохи.