Все записи
20:08  /  3.08.20

436просмотров

На фабрике Игоря Шесткова, или Страх и ужас «советского» будущего

+T -
Поделиться:

…Как-то часто нынче стали писать о серой эпохе, которая мила сердцу только пожившим в ней, да и то не всегда помнящим, что «лучшее» – это замена «хорошему». И что вся эта эстетизация советской культуры – феномен коммуналок, субститут воды из автомата по копейке и прочая герменевтика – нужны авторам лишь в качестве компенсации. Ведь не может быть, чтобы вся жизнь под лавкой, но с фигой в кармане – насмарку? Или может? Это, кстати, касается не только писателей, но и власти вообще. Ведь официальный посыл нынче каков? Правильно, назад в будущее, с прославлением Сталина как успешного менеджера, ну и тех же копеечных утех советского обывателя. Причем занимаются этим как стоящие при небольшой, но надежной литературной власти относительно молодые писатели, посидевшие краешком попы в том самом советском времени, и как бы невзначай пишущие в блог за небольшие деньги о «стране, которую мы потеряли» и ее нынешних «успешных» преемниках, так и их старшие коллеги, серьезные вроде бы аналитики, которым как раз грустно, что другого времени у них не было, а анализировать чего-то ведь надо.

И наконец, пишут о своем прошлом с ностальгическим отвращением как раз те, кто, прожив жизнь в СССР, выехал за рубеж, увидел родное болото издалека и дважды вступать в него уже не хочет. К последним как раз и относится автор сборника, опубликованного петербургским издательством «Алетейя», где в 2020 году уже вышли три книги рассказов и коротких повестей этого берлинского писателя: «Ужас на заброшенной фабрике», «Покажи мне дорогу в ад» и «Сад наслаждений».

В принципе, все творчество Игоря Шесткова – это классический образец изживания советского раба (в СССР ведь жили «лучше» за счет рабского труда во имя «коллективного» счастья), когда в начале брызжут злобной слюной, после смягчаются и ищут хоть что-то «хорошее» на упомянутой «фабрике», а после стараются использовать накопленный опыт в каких-либо других, не «ностальгических» жанрах. У Шесткова, например, зачастую все начинается случаем из прошлой, «советской» или теперешней «немецкой» жизни, а заканчивается настоящей литературой. То есть, литературой ужаса, конечно, но это побочный эффект. Пожили бы вы при прежнем «кровавом» режиме, не такого бы Кафку написали!

Хотя, поначалу в самом сборнике все хорошо, и автор на контрасте предлагает сценки как раз из «берлинской» жизни, чтобы, значит, после изложить всю правду-матку, которая, как известно, водится не в эмигрантском уютном далеко, а где поближе, в жестком и безжалостном прошлом. Словом, недалекого ретро, как и было предсказано.

Но здесь вот какое дело, ребятки, как говаривал в Литинституте начала 90-х преподаватель зарубежной литературы, переходя к творчеству очередного «разрешенного» классика. Куда ни кинь, у нашего автора налицо традиция и связь с «проклятым» прошлым. В лучшем, конечно, изводе, но все равно заметно. Например, в замечательном рассказе «Крысолов» (молчи, Гримм) о сокровищах маленького мальчика с московских барахолок и прочих сакральных мест. Ну, или просто находки – кулон в Москве, часы в Анапе, наконец, сережки в Берлине. «Я поднял его, вытер о пальто и отдал своей няне. Няня разохалась: «И что это такое? И что мне теперь с этим делать?» Я научил няню: «Ты сходи в булочную, дай это кассиру и возьми эклер». Няня подарила кулон своей болтливой подружке, которая всегда носила розовый платок на голове. Та выпросила. Говорила, что кулон подходит к платку. Где он теперь? Где няня? Где ее подружка? Где ее платок?»

Здесь вам и ушлая няня из «Парусинового портфеля» Зошенко, и старуха с шалью из Хармса, и дантистка с модисткой Саши Черного, и если дальше пойти за героем, то какой только «вещный» мир открывается перед ним, «ненавидящим лет с пятнадцати» родную Совдепию! «Обычно блестит какая-нибудь дрянь - пробка, льдинка, осколок стекла, кусочек фольги, слюдяной след от умершей улитки, канцелярская скрепка или колечко от ключей», - сообщает герой, и тогда на ум приходят Андерсен и Марк Твен, Чехов и даже Лев Толстой с его «Азбукой». «Но мне на глаза попадались, помимо вышеперечисленных ценных предметов, - броши, браслеты, нательные крестики, запонки и старинные карманные часы с боем», - настаивают в рассказе, и все равно мерещится Леонид Андреев с Бабелем и Паустовским. Мелкая моторика метафор и чуткая орфоэпия упомянутой «вещной» вселенной внахлестку с чудными запахами и бестактной тактильностью – это ведь бескрайний океан, бушующий над головой, как у Керенского в рассказе Бабеля. Впрочем, «белогвардейской» Москвы у Шесткова тоже хватает, и могила Деникина неподалеку упоминается, и Чаадаеву с Жуковским попутно можно кивнуть, а что тут же «белая» кость осквернена могилой «правильного» коммуниста Солженицына, так  это еще до эмиграции автора было, извиняемо.

А что бывает после, спросите, когда «советский» запев рассказа исполнен, и пора выходить в упомянутую «авторскую» литературу? А дальше начинается страшный сон об апокалипсическом, как водится, будущем, где вместо няни и Москвы – какие-то демоны, погонщики и… крысы в пандан названию текста. «Я даже успел разглядеть отвратительную морду монстра, похожего на гибрида Брежнева и гиены, и струйки крови, хлынувшей из оборванных артерий, но не успел испугаться», - сообщает герой «Крысолова». Впрочем, отличный текст, боятся нечего. Написанный в 1989-м, он пророчествовал, оказывается, год  2020-й, а мы и не знали. Теперь-то уверены.

Или, скажем, рассказ «Граффити» из этого же сборника. Вначале этакий советский Хармс 1940-го года разлива, «смотри,  голубчик, не спейся», - говорит ему жена. «авось,  пупочка, не сопьюсь», - говорит он, опрокидывая рюмочку в рот» (у автора - «Жили мы экономно, но мирно и счастливо. Танцевали под патефон. Часто смеялись. По воскресеньям ездили на переполненной городской электричке на рыбалку»), а после, как уже говорилось, начинается «серьезная» литература. Например, О’Генри с его «Последним листом». «Мери не раз предлагала мне нарисовать на стене супермаркета граффити. Я ведь много лет назад баловался аэрозолями и она это знала. Рисовал-то я рисовал, но ничего путного из этого не вышло. Мери хотела видеть из окна радостную картинку…»

Дальше читать страшно, памятуя о сюжете из классика, но страх – это второе имя нашего автора, у него ведь и сборник соответственно называется, и поэтому, как говорится, вперед, читатель, мы еще об «Инес» ничего не рассказали. Тем более, что «счастье потихоньку ушло из нашего дома», как сообщают в предыдущей истории.

Сразу скажем, что никакого соцреализма при этом не намечается, а речь о странном сне героя, в котором вначале возникает чемодан (уже без старухи Хармса), а после «монумент - огромная, отлитая в бетоне игральная кость, а на ней восседает обнаженный мужчина - колосс с головой и клювом тукана». Оказывается, герой давно уже умер и бродит в нижних мирах, играя на наших нервах и чувствах, словно на бубне верхнего мира у современного московского классика. Но при этом, заметьте, нас вновь ожидает приятная встреча с «очищающей» литературной традицией в лице очередного персонажа, напоминающего мистера Джингля из «Пиквикского клуба» Диккенса. Но мастерство автора в том, что в его тираде кипит жизнь не старого викторианского мира, а нового – берлинского, эмигрантского, руль всем нам в руки. «- Недалеко от центра! Парк, кирха, городской пруд - все рядом! Гуляйте, молитесь, лодку возьмите на станции и гребите себе, сколько хотите! Бе-еее... Конечно, не шик! Но для несемейного мужчины хватит. Я слышал, вы художник! Нам сейчас тут только художников не хватает! Ну что же, продадите кучу картин, разбогатеете, снимете себе квартиру на Касберге. Или купите виллу. Пригласите меня тогда на пельмени. Все русские едят пельмени и борщ! И пьют водку. Я знаю, меня приглашал ваш комендант. Я потом болел три дня. Что? Вы не пьете? Чудесно! Будете жить долго-долго! И-иии-го-го!»

Но чу, надо выпить. Спать хочется. Мисюсь, где ты?..

Или нет, не так. «Съел булочку из темной муки, попил горячей кипяченой воды, принял душ, залег в постель и открыл книгу - Женщина на Луне. Читать не смог, заснул как убитый. Видел сон. Будто бы стою я - огромный деревянный истукан - в степи, на голове у меня монгольская шапка, в руках - булава и держава. А недалеко от меня стоит женщина-скелет с огромным светящимся животом, похожим на яйцо».

Сон, как говорится, в руку, поскольку в финале действительно приходит Инес. Не Арманд.

Игорь Шестков. Фабрика ужаса. - СПб.: Алетейя, 2020 — 520 с. — (Серия «Коллекция поэзии и прозы»).