Все записи
10:42  /  18.08.20

294просмотра

Ни дна, ни Покрышкина и кругом возможно Джо – 3 книги, которые помогут разобраться в происходящем кошмаре

+T -
Поделиться:

На самом деле, в этих книгах есть и дно (то есть, советский ад), и крыша (мировая олигархия), и даже добрый дядя Джо, про которого пишут его нерадивые племянники. Словом, чтиво для посвященных в страшную тайну о том, что все мы когда-нибудь… утрем нос всем нашим недругам и врагам.

Марта Гримская. Возвращение блудного Покрышкина. – М.: АСТ, 2020. – 208 с. - Серия: Городская проза

О возвращении феномена (не только литературной) мистификации говорили давно и упорно, и наконец, это случилось. Все-таки цинично и анонимно – то ли пилить бюджет, то ли покупать шедевры мировой живописи в частную коллекцию – когда-нибудь надоедает, и появляется желание заявить об этом на весь мир. И хотя в романе Марты Гримской «Возвращение блудного Покрышкина» речь об авантюре международного масштаба, но маски все равно сброшены, и главное, раскрыт механизм закулисного аппарата не только в мировой политике. Причем знакомыми, как у Салтыкова-Щедрина, методами – смех и сатира, а временами и гомерический хохот, как у Ильфа с Петровым.

Что же, на самом деле, общего у героя романа – бывшего комика, барбешопера, лидера фейковой партии, беглого эмигранта и порноактера – с тем же Остапом Бендером? «Роднит этих героев общность эпох – 20-х годов прошлого века и нынешнего времени, - поясняет автор в интервью «Литературной газете». - Звездный час мошенников, аферистов, взяточников, людей из ниоткуда, ноунеймов, готовых на все, чтобы пустить пыль в глаза. Феномен популярности таких авантюристов – это феномен зеркала. Каждый смотрит на героя и видит себя. Неудачливый бизнесмен видит в нем неудачливого бизнесмена, жулик – жулика, циник – циника. На самом деле он ни то, ни другое, ни третье. Он просто играет роль, его несет, и он совершенно не задумывается, подходит ли ему эта роль».

Точно так же, по сюжету, теневые олигархи, реально управляющие человечеством, склонялись к тому, что будет гораздо лучше, если новый президент Великой Окраины возникнет ниоткуда. И хоть на самом деле он возник из двух предыдущих романов Гримской – «Усы стригут в полдень» и «Кто подставил Васю Покрышкина» - но в романе возник усилиями  агентства «Достань из-под земли», специализирующемуся на поиске редких персонажей по запросу вип-клиентов. Которые, напомним, и собрались со всего света на острове, не обозначенном ни на одной карте, чтобы сменить президента Великой Окраины - той что по соседству с Великолоссией, и судьба которой в руках магнатов из Умерики, Уфрики, Наглии, Хранции и остальных, вполне узнаваемых за флером «конспиралогии» стран. «- Нам необходим хороший исполнитель наших приказов, - напоминает один из них. -Решать, что к чему в Окраине, будем мы». «Никто из «двенадцатки» ведь и подумать не мог, что дело было вовсе не в стратегиях и игре, а в обыкновенной профессиональной деформации под названием «великоокраинский пофигизм», - подсказывает автор. - Миллиардеры понятия не имели, что это такое. Они-то никогда не теряли своего интереса и работали на совесть, наращивая капиталы, без остановок».

Шоу, устроенное участниками конкурса – разношерстной публики из Соединенных Штатов Умерики: простого таксиста и бродячего философа, братьев-барменов и модного диджея, а также самого актера Покрышкина – смахивало на «Форт Боярд», а финальная дуэль конкурентов – одновременно на рыцарский турини и соревнование в риторике. «Алекс и Вася схватили со столиков первые подвернувшиеся приборы и приблизились к хранцузу. Его они не боялись. У Алекса в руках оказался фруктовый нож, у Васи — огромная крюшонная ложка. Чувствовали себя они довольно глупо, но, изображая фехтовальщиков, старательно замерли в полуприседе.

— Ну что, начнем. Господа, что вы обещаете народу Окраины в том случае, если он вас выберет?

Все навострили уши»

В дальнейшем, конечно, все было по плану, и фантастически одаренный и еще весьма молодой человек был выбран в качестве главной окраинной марионетки двенадцатью мировыми кукловодами. Не знал языка? «Специалисты объяснили Васе, что мат стал полноценным языком общения местных парламентариев, которые от усталости и врожденной тяги к смягчению согласных и устранению несогласных ленились произносить длинные и ученые слова». Был родом из Великолоссии? Заново переписали биографию, и Василий Покрышкин стал Василем Покрышко с дедом Тарасом в «репрессированной» биографией. И партию новую тут же создали, и народ подарками задобрили, и рейтинг в результате взлетел до таких высот, что впору предшественнику камазы с купюрами паковать. Ну, а что было дальше, и как дела обстоят теперь – стоит прочесть в самом романе, не пожалеете.

Игорь Шестков. Покажи мне дорогу в ад. — СПб.: Алетейя, 2020 — 408 с. (Серия «Коллекция поэзии и прозы»).

Этот сборник рассказов берлинского автора, эмигрировавшего в свое время из СССР - своеобразная энциклопедия советских кошмаров, преследовавших героя рассказов по молодости в столице некогда нашей Родины, где и раньше «было пасмурно и сыро, дул пронизывающий ветер, а с тяжелого пластилинового неба то и дело сыпалась колющая щеки снежная крупа вперемежку с острыми, ледяными капельками зимнего дождя», а теперь, когда он вернулся из Германии посетить места прежней боевой славы, и вовсе по небу мороз.

Поначалу нам предлагают окунуться в настоящую сакралку земли русской, с чертями и демонами, убиенным дитятком и нерадивой мамкой-парикмахершой, из-за которой, может быть, и все беды наши, поскольку вполне вероятно, что  «ее ребенок должен был породить потомство, из которого через десять или двадцать поколений должен был бы произойти спаситель мира». А после уж попроще – бытовая хтонь советской столицы, откуда в историях Шесткова помнятся лишь трепещие на ветру перемен экзотические концовки. «Толю Киреева убили в конце перестройки хулиганы. Отец Ермилий и матушка Фотинья умерли в середине девяностых. Сенька стал позже депутатом Государственной Думы».

Да и вообще, такое впечатление, что свой фирменный прием – превращение ностальгии, пропущенной сквозь сито эмигрантских будней в реальность двойной перегонки, то бишь, фантасмагорию – так вот, этот прием здесь немного буксует. Да и какой абсурд и сюрреализм может быть здесь, где Салтыков-Щедрин в обнимку с Гоголем? «Я молчал и слушал — мне редко удавалось послушать что советский народ говорит, - сообщает еще не уехавший автор-герой. - Жизнь в Москве была жизнью на острове. Настоящая Россия начиналась за Окружной дорогой. Пришел Сенька с раками…»

И вот, значит, наш герой приезжает в Москву, а здесь – другая, естественно, жизнь. Ее еще Пригов описывал, мол, «Живите в Москве». Не послушали, да и сам автор вряд ли читал. А ведь там еще один ходит вокруг своего бывшего дома, цепляясь к прохожим: я здесь жил! А те лишь гадливо отклеивают его пальцы от рукавов да морщатся: рассказывай!  «За двенадцать лет жизни в Германии я потерял иммунитет — в ответ на хамство хотелось грубо ругаться, ударить тетку ногой», - признаются у Шесткова, а поэт-концептуалист, помнится, рыдал: «Гады! Гады!»

У Довлатова, помнится, был «Чемодан», у Льва Лосева – «Жратва». То есть, вещи вполне материальные. У автора этого сборника – в основном, про любовь. Ну, или нелюбовь – к новой Москве, а вот к населяющим ее некогда подружкам – всегда с нежностью. Это же юность, opresus est. Секс в подъезде, выезды на картошку, вино, картишки с наказанием проигравшего. Сейчас об этом можно не только рассказать, как про атомную бомбу, но обязательно сравнить с чем-то более заграничным, не таким отсталым. «Тот кайф, который цивилизованный европеец или американец нашего возраста получал от марихуаны, мы славливали от удара по уху». Просто оптика со временем меняется - видишь пропасть, пролегшую между работой сторожем в СССР и пособием по безработице в Европе, и конечно же, не по-ни-ма-ешь. Только старухи здесь и лелеют воспоминания о советском детстве: прыгалки-скакалки, ленточка с ключом на шее, эксгибиционист в кустах.  предельная современность моментально оборачивается тут глубокой архаикой. «Тяжелое это испытание — советские люди в массе. Мучение — и для слуха и для носа и для глаз. А особенно для здравого смысла». Автор ведь не историк, не антрополог, а писатель – сочинитель новых мифов из старого, очень старого материала о жизни, в которых булочные вместо автомоек и мороженное взамен бургеров создают атмосферу новогодней сказки с обязательными мандаринами, завозимыми даже в Бибирево, не говоря уж о Теплом Стане. Несколько парадоксальным образом именно благодаря своему демистификационному пафосу сама книга приобретает черты страшилки, рассказывающей о советском мире как о пространстве иррационального макабра, тотальной паранойи, перманентной войны с невидимыми демонами.

Вадим Месяц. Дядя Джо. Роман с Бродским. – М.: Русский Гулливер, 2020. – 368 с.

В этом романе все алогично и нестандартно, ведь речь о «вечном изгнаннике» и «самом знаменитом тунеядца» Все, кроме, пожалуй, девяностых, с которых все и началось. Спирт «Рояль» в киосках, водка в пластиковых стаканчиках с крышкой из фольги и народным названием «майонез». Запах гниющей экзотики с овощных лотков. И не только у метро «Пушкинская» в Москве, возле открывшегося «Макдональдса», но и в далекой Сибири, откуда ведет свой рассказ автор-герой. Всюду, как говорится, жизнь. Впрочем, Бродского в романе «поражало, что где-то, кроме Нью-Йорка, тоже живут люди». Завидовал, наверное, переменам. «— Женщины отдаются за пачку сигарет, — сообщает юный герой роман о жизни в постсоветской России. — Как у вас хорошо, — воскликнул Бродский. — Еще как, — ответил я. — Никакой Нобелевской премии не надо. — Вам, может быть, и не надо, — согласился он. — Вам вообще ничего не надо».

И пускай интеллектуальной жизни в то время хватало даже в Сибири – портвейн на безымянных могилах, Чейз обменянный в букинисте на Камю, элитарное кино в Доме культуры автомобилистов – но, тем не менее, Нью-Йорк, Нью-Йорк. Именно сюда, в столицу мира попадает герой романа из далекой России, идущий по жизни с идеалом женщины в роли Жюльет Бинош и пистолетом в кармане. Повлиял ли на это Бродский? Да, наверное, но лишь благодаря своим расхождениям с советской властью. Аккурат по Синявскому. «Переехал на постоянное место жительства в сугубо антисоветскую державу, - сообщает о Бродском автор-герой. - Я потянулся вслед за ним — чисто стилистически». Перед этим, конечно, многое чего случилось и в самой России, и в жизни поэта Месяца. Например, в романе он говорит с Ельциным по телефону, напоминая о разговоре Сталина с Пастернаком, и не иначе. (Мандельштам в диалоге заменен на поэта Еременко).

В целом, это замечательная автобиографическая проза в уже устоявшемся «фирменном» стиле самого Месяца. Сам стиль, что называется, бреющий, транзитный, стремительный. Но это кажущаяся легкость, как у Довлатова или Александра Гениса. На самом деле, за бравадой, облеченной в глубокомысленные фразы в духе Хемингуэя, всегда стоит что-то большее, нежели просто максимализм и испорченность американским кино. Аннотация недаром предупреждает нас о «тарантиновской» книжке, а это значит, что большинство диалогов – это не пресловутые разговоры с Бродским, как у Соломона Волкова, а настоящая фантасмагория, пурга и даже метель сюжетов, сцен и обязательных авторских ремарок. Со времен перестройки, первых публикаций в Союзе и отзыва «лучшего критика 90-х» Славы Курицына, вставленного в роман, до жизни в Америке и встрече с тамошними знаменитостями-эмигрантами.

И пускай это книга автора совсем другого поколения, но ее герой общается с «дядей Джо», сыплющем по жизни и в стихах на сленге советских стиляг, вполне на равных. Да и сама жизнь – что в Америке, что в Союзе – в «творческих» кругах одинакова. Кто-то увел аудиторию великого поэта к себе на вечеринку, и Бродский подозревает, что это молодой да ранний Месяц. В романе все без обиняков и псевдонимов. Кроме нобелевского лауреата, присутствуют вполне реальные герои, ставшие персонажами нью-йоркской одиссеи автора - Эрнст Неизвестный, Сергей Курёхин, Андрей Битов, Алексей Парщиков, Евгений Евтушенко, Дмитрий Пригов, Аркадий Драгомощенко, Елена Шварц, Татьяна Толстая, Петр Вайль, Александр Генис и другие известные люди.

Кстати, об известности. А также популярности, которая для героя романа слабо рифмуется с фигурой Бродского. Похожий в глазах советских редакторов на индейца, молодой «поэт Месяц» и в дальнейшем не особо церемонится с «белыми» колонизаторами его идеалов. «Дядя Джо» - это дань уважения Бродскому, но не чинопочитание. «Подборку его стихотворений я увидел впервые в журнале «Огонек» — и скривился, - сообщает он о первой «встрече» с живым классиком. - В поэзии я искал живой, искрящейся фактуры. Выхода за пределы бытового сознания. Здесь таких задач не ставилось». Почему же, спросим, «всюду Бродский»?  В романе Месяця уж точно не для паломничества. «— А зачем вам священные места? - полюбопытствовал Бродский. — Не можете жить без святынь? — Как зачем? Чтоб осквернять. Другого способа самовыражения я не знаю».