Все записи
19:32  /  16.10.20

335просмотров

Человек ФИО: «другие» девяностые

+T -
Поделиться:

…Казалось бы, весь этот необычный и удивительный роман – остросюжетные и бессюжетные рассказы, повести, миниатюры. Словом, пестрая мозаика, из которой и складывается наша жизнь. Ну, или воспоминания о ней, далекой, юной, безусловно, лучшей. Иногда это жесткая проза, особенно, если речь о 90-х, где, как всегда, ларек, американская беспроигрышная лотерея и прочие работы, где подвизался в качестве персонажа главный герой романа Ильи Оганджанова «Человек ФИО» Остальных, кстати, хватает: зек-сосед, друг-барыга, юные девы – нафантазированные и реальные: в редакции, в бане, у костра. Иногда случается абсурд, как у Хармса, ведь этого добра у нас хватало во все советские и постсоветские времена. Иногда пастораль, как у Чехов, если поклонник ждет актрису у театра. С учетом, конечно, жести упомянутых времен. «Пошёл снег, и у театра никого не осталось. Так всегда и бывало, когда он ждал её после репетиций. Поздний вечер. Жидкий свет фонарей. Театр, похожий на старинную усадьбу. Огонёк папиросы. Облачко дыма. Шелест листвы, будто кто – то разворачивает газету. И никого. В общем – то, он и сам был никто».

Или вовсе уж Бунин, если хотите. Вот, пожалуйста, Шукшин отдыхает. «Было время, совсем – совсем недолгое, когда он часто диктовал ученикам диктанты на правописание уменьшительно – ласкательных с суффиксами – оньк, – еньк. Громко, чётко, чтобы слышно было в соседней запертой комнате, произносил: «Ли – зонь – ка, за – ень – ка, ба – ень – ки», — и голос его понижался и теплел. И он настороженно прислушивался — не зашуршит ли за плотно закрытой дверью простыня, не раздастся ли покашливание, смешок, — представляя, как она лежит там, вся голая, тоненькая, закутавшись в пуховое одеяло, и, зажав влажный крупный рот мягкой горячей ладонью, едва сдерживает свой переливчатый, беззаботный, ранящий смех».

Может быть, даже Кафка. А что? Превращений здесь хоть отбавляй, рассказчик кем только не становится и кем только не обладает. В своем воображении, конечно. А так, конечно, никто - ФИО, как и было сказано. «Шалопай и бездельник, зачуханный технарь с потрёпанной кожаной тетрадкой стихов и коротких рассказов, пустое место». Но разве, вспомним, в самой жизни не так? Разве не превращения сплошь и рядом? «Как различить в увядшем, лысоватом мужчине пылкого героя любовника? – подсказывают нам. - Или в простоволосой девице с сигаретой в углу рта — Катерину из «Грозы»?.. Офелия, мать двоих милых девчушек, изменяла мужу с гамлетовскими могильщиками, две из чеховских трёх сестёр были лесбиянками, а Дон Жуан — престарелым одиноким педерастом с тонким чувством юмора и богатой коллекцией антиквариата». Нет, все-таки снова об Хармса.

А если точнее, то вся эта «генетика» в романе – из нашего коллективного прошлого, где даже в толпе люди были более счастливы, чем в одиночку, поскольку одному только пайку под одеялом удобно, извините, жрать. Одеяло, простыня… Опись имущества, частный сектор, камера хранения – сколько книжек с такими «готовыми» штампами-названиями вышли в 90-е, когда «стало можно». «И порой казалось, что жизнь и люди и я сам существуем лишь для того, чтобы кто-нибудь нас описывал или производил опись. – отмечает герой. - Человек ФИО (Фамилия, Имя,Отчество), родился в стране, в году, проживает по адресу, рост, вес, цвет волос, размер обуви. Даже если потом из этого не выйдет ни романа, ни повести, ни рассказа, пусть и самого короткого, длиной в одну выкуренную сигарету. Ничего, главное — накопить материал, такой совет начинающим давал в своей книге один маститый писатель».

Безлика в романе и любовь, и любовницы – романтична и целомудренна, нежны и не особо преданы. По крайней мере, у героя, а не его приятелей, которые уводили подругу за ночной ларек и возвращались, растрепанные и помятые, продолжать пить шампанское. У него по-другому, хоть и тоже в 90-х. Квартира ее родителей, его общага, чердак, наконец. «Они целовались в темноте. И когда он уже не мог терпеть и больно стискивал её, она усаживалась на подоконник и, раздвинув круглые коленки, притягивала его к себе...»

А нынче, как поется в песне, притяженья больше нет.

Но если и разбегаются влюбленные, то, опять-таки, не как в 90-х, а вполне по-чеховски. «Нашёл к кому ревновать. Он же мне в отцы годится. Да и что я ему. Он гений. Знал бы ты, сколько он подсказал мне по роли. А у тебя все мысли об одном. Эх ты, Вадим, за нос води′м». И она приблизила к нему не смытое от грима, кричаще накрашенное, отталкивающее лицо и поцеловала в нос, как щенка». Не «Дядя Ваня», конечно, но что-то такое есть, согласитесь. Хотя, в конце, конечно, мордобой, и снова – прочь, прочь. На этот раз – из Москвы.

Побеги в этой прозе случаются часто, иной раз на короткие дистанции – в кафе, ресторан, на съемную хату очередной незнакомки. Но чаще всего – или в Питер, или куда подальше, в прошлое, которое и держит на плаву – звуками, запахами, прочей тактильной нежностью. «Щёлкнул замок. Слышно, как отец вешает пальто, кладёт на полку кроличью шапку и пропахший табаком колючий мохеровый шарф, возится со жмущими ботинками и наконец надевает тёплые домашние тапочки, которые недавно купила ему мама».

Но и в домашнем прошлом не все слава богу у нашего героя. «Хочешь, поедем куда-нибудь? В путешествие. У нас ведь и свадебного не было… Вадьку оставим моей маме и поедем. А? Отец отвечает тихо, но его сиплый сдавленный голос отчётливо слышен в детской. — Какое свадебное путешествие?! Ты, верно, забыла, дорогая, что была тогда на третьем месяце. И, выдержав паузу, ещё суше и твёрже добавляет: — Это после двух – то месяцев нашего знакомства…»

Нет, лучше в кафе, в деревню, в глушь, в Сарато… Или даже не туда, а снова – по волнам своей памяти, в покинутые земли далекого прошлого. «Он отрешённо отколупывал ногтем твёрдую рассохшуюся белую краску на старом деревянном подоконнике. Любимое занятие с детства. Тогда мать ругала его: «Весь день у окна торчишь, подоконник скребёшь! Кто его за тебя потом красить будет?!» Ругала, но никогда не наказывала. За годы из маленькой случайной щербинки здесь вырос целый материк. Не отмеченный на карте, безымянный, неведомый, полный манящих тайн».

Именно туда то и дело улетает рассказчик, чтобы обрести, наконец, и имя, и фамилию. Ну, и Родину, наверное, тоже.

Илья Оганджанов. Человек ФИО: роман в рассказах. - СПб.: Алетейя, 2020. – 316 с.

 

Оганджанов Илья Александрович 1971, Москва

Закончил Литературный институт им. А.М. Горького, Московский государственный лингвистический университет, Международный славянский университет.

Публикации: журналы «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Октябрь», «Урал», «Сибирские огни», «Крещатик», «День и ночь», Plavmost, «Вавилон», «Черновик», «Меценат и мир»; альманахи «День поэзии 2000», «Легко ли быть искренним», «Илья», «Словесность», «Кипарисовый ларец», «Артбухта»; антология «Русская поэзия. XXI век»; книги стихов: «Вполголоса», М.: ЛИБР, 2002, «Тропинка в облаках», М. Летний сад, 2019.

Переводы с английского: Т.С. Элиот, Роберт Фрост, Сильвия Плат, Уолт Уитмен, Дилан Томас, Эзра Паунд, Филип Ларкин. Переводы с китайского: Ду Фу.