Все записи
15:59  /  12.12.20

666просмотров

Лекарство от морщин

+T -
Поделиться:

@Василий Колотев

…Автор этого романа чужд, как уверяет, набоковщины, а сам в свое время уехал в Америку писать о России. Точнее, о событиях в Советском Союзе 1939–1941 годов, хоть речь в романе о тайных причинах, а не об известных последствиях. Набоков в «Аде» выдумал альтернативный мир, детскую мечту о «прошлом». Быков в «Июне» поступил так же по отношению к «девственной» памяти о предвоенных годах. Как будто не было архивной волны лектуры о репрессиях и дознаниях, шпионах и предателях, а также реабилитациях и амнистиях, схлынувшей еще в перестройку. Автор не отрицает, что все это было, но в данном случае он не журналист, хотя, профессиональной бойкости изложения ему не занимать, и в романе о 1930-х у него подчас проскакивает современный сленг вроде «облома», но концептуальная кость при этом, конечно же, не задета.

Неутомимый словесник, кудесник и учитель, Быков и здесь «пробирует» то анализ Мандельштама («Почему вода на булавках? Потому что так падает дождь в реку, вся река в иголочках»), то философию по-крупному на мелких местах мещанского быта. Косточки от черешни у героя - как у Бунина или Пруста? - не хотят падать в мусорное ведро, словно герои, цепляющиеся в трудные времена друг за дружку. «Мы, пельмени, должны держаться вместе», - перефразировало время изящный образ в коммунальный лозунг. Хотя, в то время и без того уже сложилась советская общность людей, «и вся Москва на яликах плывет» у Мандельштама символизировало не летнюю моду, а тот самый марш энтузиастов, который во времена, описанные Быковым, уже не заглушал «и Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме».

В целом, роман Быкова – чудо полифонии, состоящее из трех частей (оратория, фуга, этюд, если угодны музыкальные градации), которое каждый будет трактовать по-своему. В этом, наверное, смысл, настоящей литературы, хоть сам автор не настаивает, его «сквозной» герой, за которого можно радостно ухватиться, вовсе необязателен, это просто прием. Невнятный шофер Леня, едва ли в двух абзацах во всех трех главах романа встречающийся на пути к финалу, вряд ли закроет своей широкой пролетарской спиной главного героя «Июня», имя которому Время. Времена, как известно, меняются, и в нашем случае предвоенные настроения в Москве и окрестностях были переменчивы, но только не для автора романа – он не зрит в привычный корень, а извлекает его. В первую очередь из неизменных, традиционных, «прежних» величин. «Немцы дворян не тронут», - уверял поэт-обэриут Введенский соседку. «Когда они придут, мы на ваших спинах будем дрова рубить», - отвечала она деду автора этих строк. Как вышло на самом деле, все мы знаем.

И в первой, и во второй части романа война оправданна, желанна, ее приближали, пробовали на вкус и на ощупь, накликали всеми фибрами гражданской души. Испания, Халхин-Гол, Финляндия. Она могла хоть что-то изменить в жизни, отношении, кислом настроении. О политической подоплеке никто не думал, то есть, о том, что «сделать из Испании шестнадцатую республику не вышло, пришлось делать из Финляндии два года спустя». Виктор Цой называл войну не иначе как «лекарством против морщин», а Быков разъясняет это извечное желание системы омолодиться. Единственное спасение для нее, системы, – масштабная война с кем угодно, с кем получится, и режим раз за разом пробует разжечь такую войну… Война заморозит статус-кво, даст пусть какую-то отсрочку неизбежного будущего, простор для натурального гниения». У одних война вызывает чувство безнаказанности, словно у героя первой части, студента ИФЛИ,  флиртующему с «невенчанной вдовой героя», у других всякие неудобные вопросы. Например, «почему финны?» От этих вопросов, что сродни «проклятым», никуда не деться даже в современных сюжетах, не то что в ретроспективных. «Финны, они не виноваты, - перефразируем мы донецкого автора, который о зайцах. – Виноваты все мы».

Первая часть романа об отчисленном студенте ИФЛИ наиболее экспериментальна при всей традиционности сюжета. Интонационно и даже стилистически многое в ней напоминает «Молодую гвардию», а далее градус пафоса зашкаливает и все сваливается в трагикомедию. И даже пародию. Например, на постмодернизм Сорокина, в частности в письмах Мартина Алексеевича из «Нормы»: Потому что прямо не умеет говорить, а только все экивоки и хи-хи, и в стихах то же самое. И вот я даже скажу, пусть некоторые обижаются, пускай, товарищи, не страшно, - я скажу, что чем больше вот эта культурность, весь этот лоск, тем больше там в глубине обычного, товарищи, насильственного хамства!»

 Тем не менее, именно из первой части можно вынести немало «общественных» сентенций того времени. Первое, это «хорошо бы пожить неучтенным, чтобы никто не учитывал тебя», что не удивительно после ударной пятилетки репрессий. Во-вторых, дан старт понимания последующей антисемитской волны, возникшей в постановлениях партии и правительства уже после войны. То есть, по большому счету, желание найти крайнего в инородце не исчезало в России никогда, не завися ни от каких либо войн, а лишь временно угасая во время пожара. Да и прочие советские сословия – от врагов народа до диссидентов – никуда, на самом деле, не девались, и поэтому, выгнанный из института герой, работая санитаром, «принадлежал теперь к деклассированным элементам, или к лишним людям, или, если хотите, к бывшим». И вот это, главное, «война обязательно будет», в чем в романе уверены поголовно все, от туберкулезного больного до комсомолки на катке, порой формирует сюжет, а не только слухи и кривотолки.  «Раз в семестр Евсевич менял свою концепцию истории русской критики, которую преподавал блекло, полушепотом, а когда-то считался эффектнейшим лектором Москвы», - узнаем мы о предвоенной системе образования.

Также в первой части «Июня» живут люди, вышедшие из 20-х годов, поэты, максималисты, режиссеры-экспериментаторы. Среди них можно узнать и Павла Когана, и Давида Самойлова, активных творцов эстетики «комиссаров в пыльных шлемах», деградировавших в позднейшем «Сентиментальном марш» Окуджавы. Во второй части уже появились «прекрасные люди с короткой памятью» о репрессированном прошлом, из которого в романные прототипы заносит «вечную циркачку в рискованном трико», Ариадну Эфрон, дочь Марины Цветаевой. Зато теперь ведь был «орошаемый Туркменистан, квартирка для свиданий и новый удивительный стетоскоп, как у вышеупомянутого донецкого автора. «Двойственные люди, люди-палимпсесты, в нас одно написано поверх другого», - объясняет свое положение один из героев. Ну, а в третьей части, этакой лабораторной конспиралогии, литератор Крастышевский, в котором можно узнать прозаика Сигизмунда Кржижановского, совмещает профессионализм «бывших», их же боязнь войны, «не трогающую» дворян, и желание помочь стране предотвратить катастрофу. Он составляет сводки, попадающие на стол Сталину, и составляет их так, чтобы зашифровать мир во всем мире,  расставляя особым образом буквы и слова.

Но в том-то и дело, что роман Быкова если не о бывших, то уж точно о сегодняшних с «бывшим», больным мировоззрением, поскольку иного у «инородного» в русском мире элемента и быть не могло. И поэтому все вокруг они воспринимали с точки зрения не мироустройства, но благоустройства. «Мы закатились в щель, и это комфортная щель», - замечает один из персонажей. Автор «Июля» вновь извлекает всех на свет Божий.

 

Дмитрий Быков. Июнь. - М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2017. - 510 с