Все записи
16:30  /  4.02.21

438просмотров

Ганя в Крыму

+T -
Поделиться:

…Если вы бывали в Крыму, а именно в Херсонесе, откуда, собственно, все и началось, и где замерзшее вино у ссыльного философа, по слухам, разламывали и если кусками, то, скорее всего, помните, что удивило вас в первую очередь. И потом уже во вторую. Во-первых, оживший миф в этом игрушечном мире с домиками эльфов-эллинов, словно из сахара-рафинада. В начале тропы обязательно стояла торговка с пирожками, и они непременно были с вишнями, ведь символизировали, все-таки, жертву, которую вы приносили на пару с попутчицей. Или не было попутчицы? Неважно. После, конечно, упомянутая миниатюрность самого портового городка, лежащего на вершине горы. Вам приходилось сиживать на берегу Карантинной бухты накануне грозы? Помните ее «миргородские» размеры – разве что для игры в детский флот имени того, кто первый, как сказал поэт, распинал Украину?

Гроза. Накануне. Безусловно, "Пока есть на земле цикады и оливы" Татьяны Бонч-Осмоловской - это русская, а не малороссийская проза, и ее автор не особо понимает в особенностях национальной погоды на острове, если верить Аксенову. У нее здесь все больше Киммерия, Таврия, Крымское ханство, Таврида. А Крым… Ну, пускай даже и Крым, поскольку не это главное в истории, здесь рассказанной, ведь нам предлагают отправится в путешествие через пространство и время. Куда как дальше, чем пахнут вишневые пирожки.

Хотя, в реальности чудес не меньше, если вспомним, что автор живет в Австралии, а книгу придумала во Франции и после в Латвии, где писательские резиденции. Оттуда хорошо виден Крым, фигура Хлудова на горе и начало истории, где гости во дворе не дают уснуть до утра. «Девочка Ганя просыпалась по ночам от громкого смеха и песен пирующих, но лежала молча, не плакала и не звала маму. Чего пугаться! Айка лежала рядом с ней, на крова­ти, пахнущей сосновой смолой, в спальне на втором этаже дома, в жилых коридорах, далеко от двора, где хохочут отец и гости. Мама запретила ей плакать. Сказала, ты уже большая девочка. Конечно, как молча лежать в комнате, когда они орут во дворе, так большая, а как забралась за птенцом по обрыву, так куда полезла, маленькая еще. Пятнадцать лет, не такая уж маленькая. Хотя тощая, говорят, на вид не больше двенадцати.

Гости запели новую песню.

Но тут в портике показалась маленькая фигура. Даже пение стих­ло, хотя и не прервалось вовсе. Собравшиеся за столами смотрели, как малыш, сын Клары, идет через двор, покачиваясь на толстеньких ножках, поскальзываясь на гладких камнях. Мальчик обогнул мать за заглавным столом и плюхнулся на пол у ног отца, обняв его колено. Отец потрепал короткие кудряшки на голове малыша, и тот, словно получив разрешение, затянул песню вместе с гостями. Его голосок поднялся над речитативом взрослых певцов: «О нежнокожая дева, песни во славу твою вожделением исполнены страсти…» Гости расхохотались».

Хорошая проза, правда? Впрочем, это только кажется, что она тягучая, словно струя меда у Мандельштама, когда успевали и слово сказать, и песню спеть, и в окошко брякнуть шалой головой. Ведь тянет, правда? Поскольку дальше история развивается стремительно, и фигура генерала упомянута недаром, ведь как тогда был не нужен нам берег турецкий, помните? То же самое, в принципе, и сейчас, когда семейству приходится спасаться бегством. «— Мчались вприскочку с кочки на кочку, спешили догнать давешнюю благодать, по мосту перейти на иные пути, но в тени моста поднялась чернота, черепки, ступеньки, высокие, серенькие, ноша тяжела, много барахла…» - камлает мама, собирая детей, как наседка. Непростая оказалась у девочки мама, не могла стерпеть песен о нездешней красавице, гремящих за столом. Спетых при ней, живой жене - более чем живым мужем. «— К исходу следующей ночи ты пересечешь Беспокойное море, - отправляет она дочку за тридевять земель, пока те все еще поют, как у Булгакова. - Доберешься до города, разыщешь там тетю Лену, мою сестру, а тебе тетю. Покажешь ей браслет, она узнает тебя. И попросишь у нее золотой гребень. Ты ведь хочешь, чтобы я стала самой красивой? Поможешь мне? А я передам им овцу, пусть ее кровь прольется на камнях. Они увидят невинную кровь, как хотели, никто не узнает, что ты далеко».

И вот когда уже не сок из пирожков, а совсем другая кровь спешит жертвенно пролиться, понимаешь, что в этой прозе, напоминающей то итальянские сказки Горького, то алого Грина, а то и вовсе Олешу с набоковской Аней в Стране Чудес, автор совершила почти невозможное, перебросив мостик через Карантинную бухту - туда, где возвращаешься, бывало, под дождем на съемную квартиру, путаясь в бурьяне заповедника, а там, как водится, нездешняя красавица, с которой приехал, прямо у окна, и всё, и всех, и всем при этом видно, но, к счастью, быстро кончается. Как, в общем, и пьется, и пишется в этих краях… Чай не Латвия.

Еще в этой прозе часто поют хором, как у того же Булгакова, только душевнее. « - Яркий, живой, безмятежный и вечный, чья власть беспредельна, радостью и добротой ты озаряешь живущих всех на земле и на поверхности моря, — затянула Соля.

— Путник привычных путей, каждое утро ты встаешь над краем небес, играя лучами в воздухе и на земле, — басом подхватил Артур.

— Всех охватил твой свет, твоя светлая радость, — заключил Бион.

И они запели хором:

— Благодарны живущие, воздаем мы хвалу тебе, радуются наши сердца при виде тебя!»

И да, Хлебникова здесь еще много, последняя Персия ведь его недалеко. Тарарахнул зинзивер. «— Тиу-тиу, ти-ти-тиу, — засвистел спасатель, — улетели свиристели на заоблачной метели, по кочкам проскакали, присказку рассказали, выпрыгнули из корыта, врата подлунные раскрыты, всегда будут вместе, на земле чудесной, на этой, на иной, под луной с тобой…»

Словом, «пролетели, улетели / стая легких времирей», как можно было закончить эту грустную историю, если бы не ее настоящий финал.

 

Татьяна Бонч-Осмоловская. Пока есть на земле цикады и оливы. – К.: Каяла, 2021. - 200 с. — Серия «Современная литерату­ра. Поэзия, проза, публицистика».