Все записи
13:57  /  24.04.21

121просмотр

Опись имущества

+T -
Поделиться:

…Как известно, издания словарно-энциклопедического жанра не предусматривают особых вольностей перевода ветхих граммов индивидуального вкуса в бытовой километраж коллективной памяти, и многие из свидетельств авторов-очевидцев этой уникальной книги к архивному делу не подошьешь. Неудивительно, что проект «Vita Sovietica» под редакцией Андрея Лебедева маркирован как «неакадемический». А какой академизм может быть в слухах, приметах времени или репликах?

«Те, кто будут искать в их словарных статьях скрупулёзности и ссылок на университетские труды, окажутся разочарованы, упрекнут в субъективности и неполноте тематического охвата», – сообщается в предисловии. Но это сейчас разводят руками, не сумевшими объять необъятное, а раньше ведь как было? «Когда подумаешь, чем связан с миром, То сам себе не веришь: ерунда!» – изумлялся в свое время Мандельштам. Позднее, конечно, стало жить гораздо обильнее, т.е. «лучше и веселей», как утверждали лозунги нашей жизни, но смыслообразующей «ерунды» не убавилось. И потом, какая же это, позвольте, ерунда, если за нее, запакованную то ли в буржуйский целлофан, то ли отстуканную в энной копии на «Эрике», а то и просто от руки переписанную в тетрадь аккордов, в недалеком прошлом давали и по рогам в милиции и даже срок на суде? Впрочем, в этой энциклопедии застойного времени все гораздо обыденнее, контркультуры здесь чуть, зато имитации настоящей, «западной» жизни аборигенами брежневской, в основном, эпохи – хоть отбавляй.

Итак, перед нами очередной словарь советской цивилизации. Вещь в данном случае оригинальная, наверное, лишь благодаря не менее оригинальным авторам, поскольку практика инвентаризации неучтенных официальной музейной наукой позиций – вещей, смыслов и состояний уж вовсе экзистенциальных – появляются сегодня более-менее регулярно. Достаточно вспомнить хотя бы ставшие уже классическими «60-е» Вайля и Гениса, а также более актуальную в данном, сравнительном, смысле «Энциклопедию банальностей» Натальи Лебиной.

И все-таки – что же внутри? Стиль эпохи, общественные настроения, сухой паёк памяти и столовские котлеты скупых рефлексий. То есть, на минуточку 120 слов и понятий, 1150 примет времени, 139 цитат, 55 реплик и диалогов, 8 анекдотов, а также 35 примечаний, в которых анализируются различные аспекты жизни советского общества 1960-90-х годов. Известных авторам словаря не понаслышке, чем и оригинален, повторимся, этот проект.

Здесь каждому отведена роль экскурсовода по определенному предметно-временному континууму. Так, например, Дмитрий Бавильский, кроме всего прочего, пишет о Владимире Высоцком и мыле «Махарани», Михаил Бараш – о байдарках и коммунизме, Николай Боков – о дурдоме и самиздате, Кирилл Кобрин – об алкоголе, пластинках и смертях генсеков, Андрей Лебедев – о Борисе Гребенщикове, гастрономе и эмиграции, Маргарита Меклина – о магнитофонных бобинах, прослушке и велосипеде «Медвежонок», Александр Розеншторм – о дефиците, мандавошках и залупе, Александр Чанцев – о кино и жвачке, Михаил Эпштейн – о ревности, семидесятниках и сумке.

Структурный подход, как видим, имеется, и он определенно возрастной. Пишут, напомним, авторы словаря о том, что знают, видели, слушали, пили и закусывали. Чужие здесь не ходят, а если и ходят, то лишь в качестве иллюстраций. То бишь, анекдотов, сатирических куплетов и прочих прибауток о невозможности семантики бровей в эпоху развитого социализма.

Формально тоже все очень просто и неакадемично, как и было сказано. То есть, налицо совокупность житейских мелочей и жизненно важных вот уж точно что понятий, символов и знаков, которыми, помнится, оперировала упомянутая Наталья Лебина, исследовавшая в своей «Энциклопедии банальностей» единую систему советских ценностей со своей внутренней логикой. Впрочем, «Vita Sovietica» – это не еще одна книга из серии «Повседневная жизнь советских людей», это, скорее, и контуры, и символы и знаки – даже действительно «повседневные», вроде уже набившей оскомину во всех аналогичных исследованиях «авоськи» – которые все-таки слагаются в видимость культурного феномена, а не оказываются ностальгической каталогизацией совковой реальности.

Словом, жанрово-стилистический эксперимент, как утверждает составитель словаря, когда ученый-гуманитарий (а именно они в большинстве своем задействованы в этом проекте), высказывается «своими словами» о своем же опыте сосуществования с действительностью. А что такого, спросим? «Что если лингвист расскажет о содержимом авоськи, японовед – о жвачке, специалист по средневековой истории Уэльса – об Иване Иваныче Самоваре, а, например, знаток Пастернака и Набокова – о хрущобах?» – подливает керосину в жаровню стиля автор-составитель. И совсем напрасно, поскольку, судя по ошеломляющей эрудиции авторов гуманитарной ориентации, проявленной ими в словаре, знатоками они в то недалеко советское время были отнюдь не профильными. То есть, не единственно на историко-филологическом поприще подвизались. Как тут не вспомнить Михаила Безродного с его «Концом цитаты»: «Зашли друзья гуманитары / Поспорить о моногатари. / Осталось очень много тары».

 Впрочем, разношерстен, неоправданно узок и неожиданно научен не только ассортимент товаров узкого профиля и широкого потребления, а также форма задушевного и протокольного разговора авторов о закончившейся двадцать лет назад эпохе. Модус проговаривания – уже не бормотания под нос в курилке! – с которым подходят к облюбованному предмету быта авторы энциклопедии, весьма и весьма различен. Эклектика методологической трезвости, впрочем, оправдана, ведь не каждый, согласитесь, станет писать о «залупе» или «мандавошках» в системе дефиниций структурологического анализа, не имея за душой опыта полевых, так сказать, исследований.

Оттого и сентиментальность в слоге – публицистическом, разговорном, – короче, отнюдь не научном. «Я не помню сорта того напитка, который первым обратил мое сознание к высоким истинам алкоголя, – пишет Кирилл Кобрин в статье «Алкоголь». – Водка ли обожгла язык семилетнего мальчика, тайком допивающего из рюмки после ухода гостей? Был ли то мускат или херес, вина редкие для пролетарского города начала семидесятых? «Фетяска» или «Мурфатляр», обожаемые моей бабушкой-хохлушкой? Строгий коньяк, сухой деревянный запах которого заставлял подтягивать живот и гордо расправлять плечи? Не помню. Помню только грустную констатацию факта, что напитков, которые я заочно обожал, пожирая 1. Трёх мушкетёров, 2. Остров сокровищ, 3. Всадника без головы, 4. Роб Роя».

А вообще, конечно, странно, что в неакадемическом, по сути, словаре собрались авторы вполне научного профиля. О прежних дисциплинарных механизмах, предусматривающих подобные цеховые рокировки, правда, ходили анекдоты, но это ведь было в далекие времена засилья истмата и пятой графы в паспорте. Помните, как в цирке, значит, выступает дрессировщик с группой летающих крокодилов. Один из поражённых зрителей спрашивает у пролетающего мимо него крокодила:  – Как вам это удаётся? – Если б вы знали, как нас здесь пиздят! – бросает на лету крокодил.

И пускай уж описываются порой в «Vita Sovietica» вещи и явления из обыденной, повседневной жизни – но ведь из жизни, как правило, творческого человека, и даже порой яркого представителя субкультуры! По-крайней мере, рефлексии на обыденность – родом из той самой классовой «прослойки». В основном, конечно, филологического характера. Для нее, этой самой «прослойки», еще недавно крамольная «Роза мира» Даниила Андреева (продаваемая уже в самом начале 90-х на раскладках у метро) долгое время оставалась культурным шоком. (Не сама «Роза мира», конечно, но ее соседство с газетой «Из рук в руки» и порнографическими «Каникулами в Сан-Франциско»).

То есть, перед нами опись имущества, осуществленная порою тем, кто в силу своей культурной «экзистенции» этим самым имуществом старался не пользоваться. Как в том анекдоте про грузина, которого спросили, любит ли он помидоры: «Кушать да, а так не очень». И ханжества здесь никакого нет, поскольку можно, оказывается, вполне отчетливо различать «жизнь» и «повседневность», по книгам и пластинкам, как по картам и компасу, продвигаясь из советских варяг в свои будущие греки. Ну, то есть, в Америку там, или еще какую-нибудь Европу, как большинство из авторов словаря. То есть, почти не окунаясь в борщ, расчудесно знать при этом, чего именно в нем, таком жидком и советском, не хватает. Например, хлеба. Или зрелищ, коими был беден советский ассортимент, если уже речь об упомянутых представителях субкультуры. Именно для них в то бровастое время существовали книжные и музыкальные балки, перезаписи с бобин и перепродажа с рук дисков, джинсов и прочей бижутерии «духа свободы».

Кстати, о духах. Точнее, об испарениях и даже левитации. «Сейчас все вылетит в окно, если не уберешь – вместе с «Нотой» твоей! – в духе «Курса выживания для подростков» Ди Снайдера, опубликованного в «Ровеснике» 1989 года, вспоминает Маргарита Меклина свое светлое прошлое. – «Нота» (он также назывался бобинник) стоял рядом с кроватью на тумбочке, и тут же располагался такой же отделанный под дерево проигрыватель – показатели благополучности советской семьи. – Не уберешь – всё испарится! – в ярости продолжал пинать валяющиеся на полу магнитные пленки отец. Несмотря на вспыльчивость, он был волшебник. Он вдруг сам испарился, когда жить, окруженному консервными банками и дешевым брюзжаньем жены, стало невмоготу. Ушел из дома в темень и не вернулся».

Обложка «Vita Sovietica», говорят, сделана из куска старого речного бакена, что ли, дабы империя скрытых смыслов – если уж открытые давно канули в Лету – пускай хоть в неакадемическом виде если не вернулись, то хотя бы продержались на плаву пока «наши не подойдут». Ну, мусорщики, то есть. Или музейщики, что, в принципе, одно и то же.

 

Vita Sovietica: Неакадемический словарь-инвентарь советской цивилизации / Под редакцией Андрея Лебедева. – М.: Август 

 

На фото: Валентин Губарев