Наши предки лезли в клети И шептались там не раз: «Туго, братцы... Видно, дети Будут жить вольготней нас».

 

Мой дед, Павел Шлейман (Карабан, это псевдоним) отсидел весь свой "детский" срок на Колыме и вернулся после проживания на поселении, где то в пустыне, благодаря знакомству его родной сестры Валерии Познанской, лауреата сталинской премии и крупного ученого химика, с очень влиятельным тогда деятелем литературы Максимом Рыльским. Потом, при Хрущеве дед был  реабилитирован.

Из 5 арестованных вернулось только двое. Самый известный из литераторов был  В.Нарбут.

Арестован дед был по доносам, так он предпологал, одного гада Бориса Турганова проходившего по делу, но не арестованного, тоже как и дед переводчика с украинского и председателя нашего писательского кооператива уже в мое время. Его хорошо приложил Войновичь в “Иванкиаде”.

Вторым стукачем дед считал Тарсиса, человека гапоновского склада в последствии считавшегося антисоветчиком, однако в 1960 получившим разрешение на выезд скорее всего в награду за сотрудничество и в отличии от попа Гапона прожившего на Западе долгую жизнь.

Тут интересное на интернете нашел. Спасибо тем кто сохраняет архивные материалы!

Спецсообщение секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР об антисоветской группе писателей Поступальского И.С., Карабана (Шлеймана) П.С. и Нарбута В.И.  

                                        23.06.1936

1. Поступальский Игорь Стефанович, 29 лет, беспартийный, поэт и переводчик украинской литературы (Садово-Самотечная, д. 4, кв. 7).

2. Карабан (Шлейман) Павел Соломонович, 45 лет, беспартийный, литератор и переводчик с украинского языка. До 1934 г. жил на Украине, был связан с рядом видных украинских писателей, впоследствии репрессированных. После приезда в Москву работает переводчиком в Госиздате (Хавский пер., д. 15, кв. 2).

3. Нарбут Вл[адимир] Ив[анович], поэт, бывш[ий] член ВКП(б), исключен из партии в 1931 г. за предательское поведение во время ареста его деникинской контрразведкой в 1919 г., бывш[ий] зав[едующий] издательством «Земля и фабрика», бывш[ий] зав[едующий] отделом печати ЦК ВКП(б). Чл[ен] Союза сов[етских] писателей (Курсовой пер., д. 15).

Инициатива создания группы принадлежит Поступальскому, который в начале августа 1935 г. предложил Карабану, поэту Турганову, работающему преимущественно как переводчик, <...>2 организовать независимую от Союза советских писателей литературную группу близких по духу писателей.

Несколько позже к группе примкнул В.Нарбут, быстро занявший ведущее положение в группе.

На собрании от 23.Х.35 г. группа, по предложению Карабана, была названа «Объединение стариков».......

Там много следователь накатал и кому интересно полный текст на интернете.

http://www.hrono.ru/dokum/193_dok/19360623nkvd.php

Про арест и  разные встречи  с литераторами в заключении дед оставил короткие мемуары, может я их когда нибудь опубликую.

Большая работа перепечатывать пожелтевшие 60 летней давности страницы, о передаче которых в московский литературный архив уже договорился

Так  же воспоминания об Олеше, Есенине, Нарбуте,...

Дед Павел Шлейман с младшим братом Толей.

 

Начну с небольшого по размеру техта:

Софья Андреевна Толстая

"Это было, вероятно, в 1914-15 году, в начале июня по старому стилю, после студенческих экзаменов. До этого я тоже бывал в Ясной Поляне, в такое же время. Мы, т.е. студенты и курсистки, направлявшиеся из московских высших учебных заведений по  дороге в Харьков и южнее, где проживали наши родители, сходили на станции Засека, сдавали наши нехитрые вещи в багаж и шли росистым лугом в “Ясную Поляну”. 

Помню, прямо против никогда не закрывавшихся ворот в “Ясную Поляну” помещался трактир, хозяин которого, верно, немало зарабатывал от бесконечных посетителей и “туристов”. Что мы делали в “Ясной Поляне” я уже не помню, но Лев Николаевич был среди тогдашних студентов очень популярным писателем и страстным проповедником, которого проклял “Святейший Синод”.  А “побег” Толстого, его смерть, а так же связанные с этим студенческие забастовки и волнения, сделали то, что не сойти на  станции Засека на несколько часов до следующего поезда, было совершенно невозможно. Вернее всего, это была весенняя веселая прогулка юношей с молодыми девушками.Но в 1914-15 году я ехал один, в одиночестве сошел на станции и по довольно грязной дороге, так как ночью был, повидимому, небольшой дождь, пришел в “Ясную Поляну”.Незадерживаемый никем, я нашел могилу Л.Н. Толстого. Могила была за железной оградой и очень ухоженная. Внутри стояла скамейка. Кажется и скамейка и ограда были зеленые.     

Я сел на скамейку и закурил. Не знаю, сколько продолжалось мое сидение, как вдруг в ограде появился студент. Он был высок, красив, в новенькой студенческой фуражке и в мундире. С виду типичный “академист” или, по определению А.И. Куприна- “студент -гусар”. Он неодобрительно покосился на мою папироску, взял фуражку под-мышку и картинно опустился на одно колено, благоговейно опустив голову. Простояв так минуты две, он поднялся, отряхнул с колена приставший к нему песок, надел фуражку и ушел.Я просидел в одиночестве еще некоторое время на скамейке и ушел в свою очередь.Проходя двором, я увидел девушку в переднике и наколке, которая кричала: “Молодой человек!”,  Молодой человек!”. До этого времени я таких девушек не видел. Так как никого, кроме меня не было, я недоуменно спросил: "Вы  меня?" Девушка сказала в ответ:      

- Да. Графиня вас зовут.

 Я недолго колебался и пошел вслед за девушкой. Она проводила меня из сенец на второй этаж, где в дверях меня ждала Софья Андреевна Толстая. 

Это была довольно высокая некрасивая старая женщина. Она повела меня в комнату где работал Л.Н. Толстой. Проходя по большой зале, паркет которой был натерт до желтого блеска/ я потом в воспоминаниях Телешова, Тихонова и др. узнавал в ней семейную столовую/. Графиня все время ревниво смотрела, чтоб я не сходил с простеленной по полу крестьянской дорожки. Нечего и говорить о том, что я тоже старался не сходить с нея, так как мои студенческие ботинки, не считая того, что были далеко не новы, могли нанести в комнату грязь; тем более на паркет, который я видел впервые в жизни. Графиня тем не менее мне говорила:    

-Господин студент! Прошу вас, не сходите с этой дорожки. Вы знаете, сколько стоит тут натереть паркет... 

Мы пришли в ту комнату, где работал Лев Толстой.

 Память мне сохранила обыкновенный “столовый’ некрашеный стол, школьную парту, на скамейку которой села рядом со мной Софья Андреевна, пишущую машинку, присланную еще Эдисоном и кажется бюро. Больше в комнате я ничего не запомнил.          

Софья Андреевна спросила меня:  

-  Вы эсдек?        

На мой отрицательный ответ, она поправилась: 

- Ну да, эсер!     

 

Когда я отверг и это и сказал, что я беспартийный, она была явно удивлена.                  

- За  этой партой я тру раза переписывала Левушке “ Войну и мир”, сказала она.Потом через некоторое время она спросила:              

- Вы меня, конечно, осуждаете?

Я что то промямлил в ответ. Из него явствовало, что я ее не осуждаю. Но я, конечно, ее осуждал, тогда ее осуждали все. Однако, на прямо поставленный вопрос я отвечал неискренно.        

- Да, хорошо было Левушкке. Он отказывался от всего. Но я же мать! У меня были сыновья офицеры, они вращались в свете, должны были иметь деньги, вести соответствующий их положению образ жизни. Я не могла им в этом отказать. Я не имела права отказываться от имущества.  

Я уже не помню точно всего, что  мне тогда говорила графиня, но ясно помню, что тогда я уходил от Софьи  Андреевны, я целиком понимал ее, целиком сочувствуя ей, как матери. Я и тогда, видно, понимал, что одно дело Лев Толстой, “великий писатель земли русской” и совесть русского народа, и другое дело его жена, графиня Софья Андреевна Толстая.

 

 

Продолжение следует