Все записи
22:10  /  14.08.13

1047просмотров

О свободе слова и печати.

+T -
Поделиться:

В продолжение моей дискуссии с Сергеем Громаком и Владимиром Владимировичем Громовским о правильном понимании свободы слова и печати решил привести вот этот исторический анекдот. История, разумеется, подлинная. 

Монтегю Джеймс. Пер. А. Цвелика

 

Заклятие рунами.

 

                                                                                                                 15 апреля, 190-.

Дорогой Сэр,

 

По просьбе Совета … Ассоциации я возвращаю Вам рукопись статьи “Истина алхимии”, которую вы любезно предложили прочесть на следующем собрании нашей Ассоциации, и сообщить Вам, что Совет не видит никакой возможности включить ее в программу.

 

Искренне Ваш,

……Секретарь.

 

18 апреля,

 

Дорогой Сэр,

 

Я сожалению, что моя занятость не позволяет мне выделить времени для личной  встречи с вами  по поводу предложенной Вами статьи. Наши правила также не допускают обсуждения этого предмета на совете, как вы предлагаете. Позвольте мне заверить Вас, что представленная Вами рукопись удостоилась наиболее тщательного рассмотрения и не была отвергнута без заключения наиболее компетентного авторитета. Навряд ли нужно упоминать, что никакие личные мотивы не могли иметь ни малейшего влияния на решение Совета.

 

Примите заверения и т.д.

 

20 апреля.

 

Секретарь …. Ассоциации с уважением доводит до сведения мистера Карсвелла, что находит  невозможным сообщить ему имя лица или лиц, давших заключение по поводу его рукописи и также сообщает, что не может далее отвечать на письма, касающиеся данного предмета.

 

« И кто же такой мистер Карсвелл?» спросила жена секретаря. Она зашла в его оффис и (возможно без разрешения) просмотрела три последних письма, только что принесенных машинисткой.

 

«Ну, дорогая, в настоящеее время мистер Карсвелл прежде всего очень рассерженный человек. Помимо этого мне известно только то, что он богат, проживает по адресу  Луффорд Эббей, Варвикшир и является, по-видимому, алхимиком, о чем и хочет нам рассказать. Вот и все, за исключением того, что я бы предпочел не встречаться с ним в ближайшие две недели. Теперь же, если ты готова, я тоже готов идти».

 

«И чем же ты его рассердил?» спросила жена Секретаря.

 

«Обычная вещь, дорогая, обычная вещь: он прислал рукопись статьи, которую он хочет прочесть на следующей встрече нашей  Ассоциации, и мы послали ее к Эдварду Даннингу –практически единственному человеку в Англии, знающему что-то об этих вещах, - и он сказал, что статья совершенно безнадежна, вот мы ее и отвергли. С этого момента Карсвелл не переставал бомбардировать нас своими письмами. Последнее что он хотел, это сообщить ему имя человека, который рецензировал эту чепуху; ты видела мой ответ. Но, ради Бога, не говори никому об этом».

 

«Можешь на меня положиться. Разве я когда нибудь проговаривалась? Я надеюсь, однако, что он не узнает, что это был бедный мистер Даннинг».

 

«Бедный мистер Даннинг? Не понимаю, почему ты его так называешь; он очень счастливый человек. Обилие  всяких хобби, комфортабельный дом и множество свободного времени».

 

«Я только подумала, мне было бы жаль, если бы этот тип о нем узнал, явился  к нему и стал бы его беспокоить».

 

«О, да! Тогда бы он действительно стал бедный мистер Даннинг».

 

Случилось так, что Секретарь и его жена были приглашены в гости на ланч к друзьям из Варвикшира. Мадам Секретарь твердо решила, что она  выспросит у них все про мистера Карсвелла. Однако ей даже не пришлось задавать никаких наводящих вопросов, т. к. через несколько минут после начала трапезы хозяйка сказала хозяину: «Этим утром я видела аббата Луффорда». Хозяин присвистнул: «В самом деле? Что же могло привести его в город?» «Бог весть, но когда я проезжала мимо Британского музея, он как раз оттуда выходил». После этих замечаний было только естественным, что мадам Секретарь заинтересовалась, был ли то настоящий аббат. «О, дорогая, нет; этот просто наш сосед по поместью, купивший аббатство Луффорд несколько лет назад. Его зовут Карсвелл». «Он ваш друг?» спросил Секретарь, слегка подмигнув своей супруге. Вопрос этот вызвал целый поток речей.  Про мистера Карсвелла почти нечего сказать. Никто не знает, чем он занимается; его слуги – жуткие люди, он придумал свою собственную религию и практикует Бог знает какие мерзкие обряды; его очень легко обидеть и обид он не прощает; у него отвратительное лицо (хозяйка на этом настаивала, ее муж несколько сомневался); он никогда не совершил ни одного доброго дела, а все его влияние было вредоносным. «Отдай бедняге должное, дорогая»,- перебил ее  хозяин, «ты забыла прием, оказанный им школьникам». «В самом деле! Но я рада, что ты упомянул о нем, т.к. он дает прекрасное представление об этом человеке. Теперь, Флоренс, слушай. В первую свою зиму в Луффорде этот наш восхитительный сосед написал священнику местного прихода, предлагая устроить для детей представление с показом слайдов на волшебном фонаре. Он сказал, что у него есть новые слайды, которые могут  показаться детям интересными. Ну, священник был этим несколько удивлен, т.к. мистер Карсвелл был довольно неприветлив  с детьми, жаловался на то, что они нарушают границы его поместья или что-то в этом роде; но, разумеется, он принял предложение и дата была назначена, и случилось так, что один из наших друзей стал свидетелем всего дальнейшего. Он говорил нам, что был воистину благодарен судьбе, что его собственным детям не довелось попасть на это представление (у них дома была детская вечеринка). Поскольку мистер Карсвелл, очевидно, вознамерился так напугать этих бедных деревенских детей, что они бы сошли  с ума и, если бы ему позволили продолжать, то так бы оно и случилось. Он начал с чего-то относительно умеренного, показав Красную Шапочку. Но даже и тогда, по словам мистера Феррера, волк казался настолько жутким, что самых маленьких детей пришлось увести; к тому же  он начал рассказ звуком, похожим на дальний вой волка и, по словам мистера Феррера, страшнее этого звука он ничего никогда не слышал. Все показанные слайды, говорил мистер Феррер, были очень умно и совершенно реалистично сделаны; и откуда он их взял и каким методом они были изготовлены, остается загадкой. Ну, показ продолжался и истории с каждым разом становились все страшнее, и дети сидели тихо, как загипнотизированные. Наконец он представил серию про маленького мальчика, проходившего вечером через его собственный парк, я имею в виду Луффорд. Каждый ребенок в комнате мог понять, что это за место. И за этим бедным мальчиком шла следом какая-то ужасная прыгучая тварь в белом, которая сначала смутно и постепенно возникала  из за деревьев, а потом стала его преследовать, догнала, и то ли разорвала его на куски, то ли еще как то с ним разделалась. Мистер Феррер признавался, что после показа у него были страшные кошмары, а что случилось с детьми, ему даже не хочется и думать. Разумеется, это было уже слишком и он прямо объяснил это мистеру Карвеллу, сказав что продолжаться так дальше не может. Все, что тот ответил было: «О, вы думаете, время кончать наше маленькое шоу и отослать их домой в постель? Оччень хорошо!». И тогда он включил последний слайд, на котором была масса змей, сороконожек и противных крылатых тварей, и каким то образом казалось, что все они выползают из картины в аудиторию; все это сопровождалось сухим трескучим звуком, почти что сведшим детей с ума так, что они валом повалили из комнаты, сбивая на ходу друг друга.  Не думаю, что многие из них этой ночью сомкнули глаза. После этого в деревне был страшный скандал. Разумеется, матери возложили большую часть ответственности на бедного мистера Феррера, а отцы, если бы им удалось проникнуть за ворота аббатства, полагаю, перебили бы там все окна. Ну вот вам, дорогая,  мистер Карсвелл во всей его красе, и можешь себе представить, насколько мы жаждем его общества».

 

«Да, я думаю, мистер Карсвелл обладает всеми качествами выдающегося преступника», сказал хозяин. Мне было бы жаль всякого, кто попал к нему на заметку».

 

«Не тот ли это человек, или я его с кем-то путаю», - сказал Секретарь (который, казалось, пытался что-то припомнить), «не тот ли это человек, который не так давно, лет десять назад, опубликовал «Историю колдовства»?»

 

«Он самый; помните отзывы на книгу?»

 

«Определенно, и я также знал автора наиболее язвительного из них. Ты тоже его знал, помнишь Джона Харрингтона, он был с нами в колледже св. Иоанна».

 

«О, хорошо помню, хотя не думаю, чтобы я его видел или слышал о нем со дня окончания до того дня, как я услышал о расследовании, связанном с его именем».

 

«Расследование?», - спросила одна из дам. «Что с ним случилось?»

 

«Ну, случилось то, что он упал с дерева и сломал себе шею. Загадка заключается в том, что побудило его туда залезть. Таинственная история. Вот был человек, -не сказать, чтобы атлет, не так ли? и не замечен ни в каких  эксцентрических вывертах, шел домой по деревенской дороге поздним вечером, вокруг никаких бродяг, хорошо всем в округе знакомый, все его любили и, вдруг он принимается  бежать, как сумасшедший, теряет шляпу и трость и, наконец, взбирается на придорожное дерево, довольно трудное дерево, надо сказать. Сухая ветка ломается и он падает вниз и ломает себе шею, и так его и находят поутру с таким жутким выражением страха на лице, какое только можно себе представить.  Совершенно ясно, что за ним кто-то гнался, и говорили о диких собаках и сбежавших из зверинца зверях, но ничего определенного так и не было установлено. Это было в 1889 и я уверен, что брат Генри (я помню его по Кэмбриджу, а ты, наверное, нет) с тех пор пытался доискаться до объяснения. Он, конечно, настаивает на том, что здесь присутствовал злой умысел, но я не знаю. Трудно себе вообразить, как это могло быть сделано».

 

Через некоторое время разговор свернул на «Историю колдовства». «Ты когда- нибудь заглядывал в нее?», спросил хозяин. «Да», -ответил Секретарь, «я даже ее прочитал».

 

«Это действительно так плохо, как об этом говорят?»

 

«О, с точки зрения стиля и формы совершенно безнадежно. Критика вполне заслужена. Но, помимо этого, это просто злая книга. Человек, написавший ее, верил каждому своему слову, и я очень сильно ошибаюсь, если он сам не опробовал большую часть содержащихся там рецептов». 

 

«Ну, я только помню ее разбор, данный Харрингтоном и, должен сказать, что если бы я был автором книги, он убил бы все мои литературные амбиции. Я бы никогда не поднял головы».

 

«В данном случае это не возымело такого эффекта. Но довольно, уже пол- четвертого, нам пора».

 

По дороге домой жена Секретаря сказала: «Я искренне надеюсь, что этому ужасному  человеку  не удасться разузнать, что мистер Даннинг имеет отношение  к неприятию его статьи». «Я не думаю, что ему представиться такой случай»,- сказал Секретарь. «Сам Даннинг об этом говорить не будет, так как дело это конфиденциальное, а из нас тоже никто не проговорится по этой же самой причине. Карсвелл его имени не узнает, т.к. Даннинг по этому предмету никогда ничего не публиковал. Единственная опасность состоит в том, что Карсвелл может спросить сотрудников Британского музея о тех, кто имеет обыкновение работать с алхимическими манускриптами. Не могу же я попросить их не упоминать имя Даннинга? Они тогда сразу начнут болтать. Будем надеятся, что Карсвелл до такого не догадается».

 

Однако, мистер Карсвелл был проницательным человеком.

 

Всего этого достаточно дла пролога. Однажды вечером на той же неделе мистер Эдвард Даннинг возвращался домой из Британского музея, где он был занят  исследованиями, в свой комфортабельный пригородный дом, где он жил один под присмотром двух прекрасных женщин, которые уже давно у него работали. К  его описанию нам нечего добавить кроме того, что уже было сказано. Последуем же за ним до его дома.

 

С поезда, доставившего его за одну или две мили до дома, он пересел на трамвай. Линия кончалась за 300 ярдов до его дверей. Он уже достаточно начитался за день, чтобы продолжать это занятие в вагоне трамвая, к тому же и свет был не достаточно ярок для чтения. От нечего делать он стал изучать объявления, вывешенные на стеклах трамвая. По понятным причинам, рекламные объявления на этой трамвайной линии были частым объектом его созерцания хотя, по большей части, и не давали пищи воображению. Нет, я не прав; одно объявление в дальнем углу вагона показалось ему незнакомым. Оно было написано синими буквами на желтом фоне и все, что он смог прочесть, было имя: Джон Харрингтон и что-то вроде даты. Все это он мог бы оставить без внимания, но из праздного любопытства, когда вагон опустел, он подвинулся достаточно близко к объявлению, чтобы суметь его хорошенько разглядеть. Его усилия были вознаграждены: объявление действительно было необычным. Оно было следующего содержания: «В память Джона Харрингтона, F.S.A., усадьба Лавры, Эшбрук. Умер 18 сентября 1889 г. Было отпущено три месяца».

 

Вагон остановился. Мистер Даннинг, который все еще рассматривал синие буквы на желтом фоне, был выведен из задумчивости кондуктором. «Прошу прощения», -сказал он, «я тут смотрел на это объявление; очень странное, не правда ли?» Кондуктор медленно его прочел. «Честное слово, я его никогда раньше не видал. Кто-то, по-моему,  задумал здесь шутки шутить». Кондуктор достал тряпку и, хорошенько поплевав на нее,  провел ею сначала  с внутренней, а потом и с наружной стороны стекла. «Нет, не поддается. Сдается мне, что это прямо вделано в стекло, то есть в сам материал, я имею в виду. Вам так не кажется, сэр?» Мистер Даннинг исследовал надпись, потерев ее своей перчаткой, и с этим согласился. «Кто отвечает за эти объявления, кто дает разрешения их вешать? Не можете ли вы разузнать? А я запишу слова». В этот момент раздался окрик вагоновожатого: «Проснись, Джордж, время идет». «Да, да вот тут заминка на этом конце. Подойди и посмотри на это стекло». «Ну что тут со стеклом?», - сказал на ходу вагоновожатый, «кто такой этот Харрингтон? В чем дело?» «Я просто пытался спросить, кто отвечает за объявления в ваших вагонах; думаю, было бы неплохо выяснить, кто дал вот это». «Ну, сэр, это все делается в оффисе компании, это наш мистер Тиммс, я думаю, этим занимается. Когда мы закончим вечером, я вставлю словцо и, может быть, смогу сказать вам завтра, если вам случится ехать с нами».

 

Вот и все, что произошло этим вечером. Мистер Даннинг даже обеспокоился посмотреть в справочник и узнал, что Эшбрук находится в Варвикшире.

 

На следующий день он опять отправился в город. Этим утром вагон (а это был тот же самый трамвай) был слишком набит, и ему не удалось поговорить с кондуктором; только удалось заметить, что любопытное объявление убрали. Конец дня принес  новую загадку. Этим вечером он то ли пропустил трамвай, то ли предпочел дойти до дома пешком; и вот, в довольно поздний час одна из горничных пришла сказать, что два человека из трамвайного депо желают поговорить с ним.   Это напомнило ему об объявлении, про которое он, признаться, уже почти позабыл. Он пригласил людей в дом (это были вагоновожатый и кондуктор)  и, после того, как должное внимание было уделено предложенным горячительным напиткам, поинтересовался, что  сказал мистер Тиммс по поводу объявления. «Вот, сэр, потому то мы и осмелились вас побеспокоить», - сказал кондуктор. «Мистер Тиммс хорошенько отругал за это Вильяма, сказав, что такого  объявления не было ни послано, ни уплачено, ни повешено, ну ничего, а попросту и не было его вовсе, и нечего делать из него дурака, отнимая его время.  Ну, сказал я тогда, в таком случае, все о чем я вас прошу, мистер Тиммс, это пойти и посмотреть самому». «Конечно, если его там нет», - сказал я, «вы можете называть меня, как хотите». «Хорошо», - он сказал, «так и будет» и пошел.  Теперь, вы же помните, сэр, это объявление про Харрингтона, синие буквы на желтом фоне, и, как я тогда заметил, а вы подтвердили, вделано прямо в стекло, вы же помните, как я не смог  стереть его моей тряпкой». «Да, конечно, ясно помню, и что же?» «Ну так вот, мистер Тиммс пошел в этот вагон с фонарем, нет, он попросил Вильяма посветить снаружи, и говорит: где же ваше драгоценное объявление, о котором мы так много слышали?» «Вот здесь», - я говорю, - «мистер Тиммс» и кладу на него свою руку». Тут кондуктор сделал паузу.

 

«Ну», ь сказал мистер Даннинг, «его не было, я полагаю. Выломано?»

 

«Выломано! Ничего подобного. Не поверите, и след простыл  этих букв, синие буквы, помните, на этом куске стекла, ну, что тут говорить. Мне такого видеть не приходилось. Не знаю, что тут еще и сказать».

 

«И что же мистер Тиммс?»

 

«Ну сделал именно то, что я ему и разрешил: обозвал меня, всем, чем хотел, и мне, вообщем нечего было на это возразить.  Но вот что мы с Вильямом подумали: вы же сделали запись этих  слов...»

 

«Да, точно, и у меня она есть. Не хотите ли вы, чтобы я поговорил с мистером Тиммсом и показал ему эту запись? Вы за этим пришли?»

 

«Ну, не говорил ли я?», - сказал Вильям. «Вот что значит иметь дело с джентльменом. Ну теперь, Джордж, ты понял, что мы не напрасно сюда пришли?»

 

«Ну хорошо, Вильям, хорошо, нет нужды продолжать про это, как будто тебе пришлось меня тащить сюда за шиворот. Я не сопротивлялся, ведь правда же? Все равно, мы не должны больше отнимать у вас времени, сэр, но если вы случайно найдете время заглянуть утром в оффис компании и сказать мистеру Тиммсу, что вы сами это видели, мы будем вам очень обязаны. Ведь если им там в оффисе западет в голову, что мы видим вещи, которых нет, то одно потянет за собой  другое и кто его знает, где мы через год окажемся, понимаете, сэр, что я имею в виду?»

 

Продолжая на ходу развивать эти мысли, Джордж, сопровождаемый Вильямом, покинул помещение.

 

Недоверчивость мистера Тиммса (который был шапочно знаком с мистером Даннингом)  совершенно развеялась на следующее утро под воздействием того,  что последний ему рассказал и показал, и темное пятно, едва не павшее на   репутацию Вильяма и Джорджа в глазах компании, было тем самым устранено. Объяснения происшествию тем не менее не последовало.

 

 То, что произошло на следующее день, не дало угаснуть интересу мистера Даннинга к этому делу. По дороге от своего клуба к поезду он заметил впереди себя некоего человека со стопкой листовок наподобие тех, что раздают прохожим рекламные агенты. Этот агент избрал для своих операций довольно безлюдную дорогу; в самом деле, мистер Даннинг не заметил, чтобы ему удалось избавиться хотя бы от одного из своих листков до того, как он сам к нему приблизился. Один листок был сунут к нему в руку, когда он проходил; от прикосновения чужой руки его как будто слегка ударило током. Рука показалась ему необычно жесткой и горячей. Он мельком взглянул на дающего, но никакого четкого впечатления не получилось; сколько он не пытался потом припомнить какие либо детали, на ум ничего не приходило. Он шел быстрым шагом и не ходу бросил взгляд на бумагу. Она была синей. Имя Харрингтона, написанное большими буквами, бросилось ему в глаза. В испуге он остановился и стал нащупывать в кармане очки. В следующий момент листовка была  вырвана у него из рук спешившим мимо человеком и была, таким образом, навсегда утрачена. Он пробежал несколько шагов назад, но куда же исчез прохожий? И куда делся раздатчик листков?

 

 На следующий день, заходя в залу избранных манускриптов Британского музея, мистер Даннинг пребывал в некоторой задумчивости, не выходя из которой он заполнил требования на Харлей 3586, а равно и на некоторые другие тома. Их принесли ему через несколько минут, и устраивая на столе том, с которого он хотел начать работу, Даннинг услышал, как кто-то прошептал  за его спиной его имя. Он быстро обернулся  и впопыхах смахнул на пол свой маленький портфель с бумагами. Не увидaв никого знакомого, кроме одного из сотрудников библиотеки, дружелюбно ему кивнувшего, он нагнулся за бумагами. Ему казалось, что он собрал их все, и он уже было собирался вернуться к прерванной работе, когда солидный джентлемен, сидевший за столом, находившимся как раз за его спиной, уже собиравшийся удалиться и собравший все свои принадлежности, коснулся его плеча со словами «Могу ли я дать вам это? Мне кажется, это должно быть вашим», вручил ему отсутствующий листок. «Это мое, спасибо», сказал мистер Даннинг. В сведующий момент человек покинул помещение. По окончании своих занятий   мистер Даннинг завел разговор с дежурным ассистентом библиотеки, спросив его, кем был сей солидный джентлемен. «О, это человек по имени Карсвелл», сказал ассистент, «неделю назад он спросил меня, кто здесь наибольший авторитет в области алхимии и, конечно, я сказал ему, что вы единственный в стране. Я посмотрю, не могу ли я его поймать, я уверен, он хотел с вами встретиться».

 

«Ради всего святого, даже не думайте об этом!» - воскликнул мистер Даннинг, «Я всячески его избегаю».

 

«О, очень хорошо», - ответил ассистент, «он появляется редко, осмелюсь сказать, вы с ним больше не встретитесь».

 

В этот день по дороге домой мистер Даннинг неоднократно признавался себе, что не испытывает обычного удовольствия от предвкушения провести вечер в своей собственной компании. Ему казалось, что что-то смутное и трудно определимое встало стеной между ним и другими людьми – и, казалось, руководит им.  Ему хотелось сесть в поезде и в трамвае поближе к другим, но и там и там вагонам  случилось быть совершенно пустыми. Кондуктор Джордж пребывал в задумчивости и казался поглощенным вычислениями количества пассажиров. Придя домой он застал выходившего из дверей доктора Ватсона, местного медика. «Боюсь, Даннинг, мне пришлось внести разброд в  ваше домашнее хозяйство. Обе ваши прислуги, hors de combat. Мне пришлось отправить их в больницу.»

 

«О, небо! В чем дело?»

 

«Напоминает отравление морепродуктами; я вижу, сами вы не пострадали, иначе бы я вас  не видел на ногах. Думаю, что они скоро оправятся».

 

«Ой, ой, ой! Не знаете, откуда эта напасть?»

 

«Ну, они сказали мне, что купили на обед у разносчика некоторое количество ракушек. Странно. Я сделал запросы, в других домах на нашей улице не видели никакого разносчика. Мне не удалось послать вам весточку, но некоторое время вам придется обходиться без прислуги. В любом случае, приходите сегодня вечером обедать к нам, а там мы сообразим, что делать. К восьми часам. Не переживайте» .

 

Перспектива одинокого вечера была таким образом устранена, правда, ценой некого беспокойства н неудобства. Мистер Даннинг довольно приятно провел время у доктора и вернулся в свой пустой дом около 11.30 вечера. Последовавшая же за тем ночь никогда не вызывала в нем удовлетворительных воспоминаний.  Он лег в постель и потушил свет. Задумавшись о том, когда  и кто принесет ему утром горячей воды, он услышал безошибочный звук открывающейся двери своего кабинета. Хотя никакого  звука шагов за этим и не последовало, звук этот не означал ничего хорошего, так как он хорошо помнил, что захлопнул этим вечером оконную дверь кабинета после того, как убрал с письменного стола свои бумаги. Побуждаемый более стыдом, чем храбростью,  он проскользнул в коридор и перегнувшись в халате через баллюстраду лестницы, стал вслушиваться в тишину. Он не увидел никакого света и не услышал никаких звуков, лишь порыв теплого, или даже  жаркого воздуха на мгновение скользнул по его лицу. Он вернулся в спальню и решил запереться. Однако, неприятности на этом не кончились. То ли бережливая  компания, обслуживающая пригороды, решила, что ночью освещение  не требуется и выключила его за ненадобностью, то ли что- то испортилось в его счетчике,  но электрического света не было. Очевидным образом нужно было искать спички и смотреть на часы, чтобы узнать сколько часов неприятного ожидания ему предстояло. Он сунул руку в хорошо известный ему карман под подушкой, но не залез далеко. То, на что он наткнулся было, по его описаниям, ртом, с зубами и волосами вокруг и, как он заявлял, рот этот не принадлежал человеку. Не думаю, что стоит останавливаться на том, что он при этом подумал или сделал; достаточно сказать, что очнулся он уже в соседней комнате с ухом, приставленным к тщательно запертой двери. Однако, ничего более не произошло.

 

Утреннее возвращение в спальню сопровождалось множеством колебаний и прислушиваний. Дверь, к счастью, была отворена и шторы подняты (прислуга покинула дом задолго до заката); короче, от ночного пришельца не осталось и следов. Часы тоже были на своем обычном месте, ничего не было потревожено, только дверь гардероба стояла, по своему обыкновению, настежь. Звонок у задней двери означал приход угольщицы с горячей водой, заказанной предыдущим вечером, и нервный мистер Даннинг, впустив ее, продолжил свои поиски в других концах дома. Но все было бесполезно.

 

 Начавшийся таким образом день имел  довольно безотрадное продолжение. Он не осмелился отправится в Музей; несмотря на заверения ассистента,  Карсвелл мог там объявиться, и Даннинг чувствовал, что у него не было сил иметь дело с незнакомым ему человеком, по всей вероятности враждебно настроенным. Собственный дом его был ему отвратителен; также не хотелось навязывать себя доктору. Какое то время ушло на посещение больницы, где добрые вести об улучшении  состояния здоровья  прислуги несколько приподняли его настроение. Ко времени ланча ему удалось убедить себя зайти в свой клуб, где он испытал некоторое удовлетворение, увидев Секретаря Ассоциации. За ланчем Даннинг поведал своему другу о наиболее материальной стороне своих бед, не осмелившись, однако, заговорить о том, что его наиболее тяготило.  «Мой бедный друг», - сказал Секретарь, «что за расстройство! Ну посмотри: мы дома одни, ну, абсолютно одни. Перебирайся к нам. Да! никаких отказов не принимается; присылай свои вещи сегодня же». Даннинг был не в силах удержаться; по правде сказать, его озабоченность по поводу того, что принесет грядущая ночь, росла с каждым часом и становилась невыносимой. По дороге домой он был почти что счастлив.

 

Его друзья, когда им удалось рассмотреть его поближе, были шокированы его изможденным видом и постарались сделать все, чтобы привести его в форму. Не без успеха; однако, когда после обеда два друга удалились в курительную, Даннинг опять поскучнел. Внезапно он сказал: «Грейтон, мне кажется, этот алхимик знает, что это я отверг его статью». Грейтон присвистнул. «Почему ты так думаешь?» Даннинг поведал ему о своем разговоре с ассистентом библиотеки и Грейтону пришлось согласиться, что догадка была по всей видимости верна. «Не то, чтобы это меня заботило», продолжал Даннинг, «однако может возникнуть заминка, если мы пересечемся. Он, могу себе вообразить, ведь довольно несдержанный тип». Разговор опять прервался; Грейтон все более поражался тому  чувству отчаяния, которое все более выражали  лицо и фигура Даннинга и, наконец, - хотя и после длительного усилия,- он спросил его напрямую, не беспокоило ли того что-то действительно серьезное.  Даннинг издал вздох облегчения. «Мне до смерти хотелось высказать тебе все это», сказал он, «тебе известно что нибудь про человека по имени Джон Харрингтон?» Грейтон был сильнейшим образом изумлен и только что и спросил, в чем дело. За этим последовала полная история происшедшего с Даннингом: о  случившемся в трамвае, в его собственном доме и на улице, о том тревожном настроении, что всюду преследовало его до этой самой минуты включительно; кончил он тем же вопросом, с которого начал. Грейтон не находил слов для ответа. Наверное, было бы правильно рассказать историю Харрингтона, однако Даннинг пребывал в такой нервозности, а история была такой грустной, и тому же Грейсон не переставал спрашивать себя, не было ли связи между этими двумя случаями в форме персоны Карсвелла. Это был тяжелый вопрос для образованного человека, хотя положение облегчила  фраза   «гипнотическое внушение».  В конце концов он решил, что его ответ сегодня вечером должен быть осторожным; нужно обговорить ситуацию с женой. Поэтому он сказал, что знал Харрингтона по Кэмбриджу, и думает, что тот внезапно умер в 1889 году, добавив несколько деталей о его личности и публикациях. Далее он обсудил это дело с миссис Грейсон и, как он и ожидал, она сразу же сделала вывод, маячивший и перед его мысленным взором. Она напомнила Грейсону о ныне здравствующем брате покойного Харрингтона, Генри, и предложила, что до того можно добраться при помощи их вчерашних гостей. «Он может оказаться сущим шарлатаном», - возразил Грейсон. «Это можно разузнать у Беннетсов, они его знают», - объявила его жена, обязавшись связаться с Беннетсами на следующий же день.

 

Здесь нет необходимости описывать те шаги, посредством которых состоялась знакомство между Генри Харрингтоном и Даннингом.

 

Следующая заслуживающая описания сцена представляет разговор, имевший место между этими джентлеменами. Даннинг рассказал Харрингтону о тех странных способах,  какими его внимание было привлечено к имени умершего, а также упомянул о кое-что о злоключениях, выпавших на его собственную долю. Затем он спросил, не соблаговолит ли Харрингтон припомнить какие-либо обстоятельства, касающиеся смерти брата. Можно только представить себе изумление Харрингтона, однако, ответ был незамедлительно дан.

 

«Джон», - сказал он, «на протяжении нескольких недель до катастрофы, хотя и не немедленно перед ней, безусловно пребывал в очень странном состоянии. Было несколько обстоятельств, но самое главное заключалось в том, что у него было чувство, что за ним кто-то следует. Без сомнения, он был впечатлительным человеком, но никогда до того его не посещали  такие фантазии.  Я не могу избавиться от мысли, что за этим стоял злой умысел и то, что вы мне сообщили о себе, живо напоминает мне моего брата. Не видите ли вы какой нибудь связи?»

 

«Мне смутно приходит на ум лишь одна вещь. Мне сказали, что незадолго до своей смерти ваш брат написал очень суровую рецензию на книгу, и вот недавно мои пути неприятнейшим образом пересеклись с путями автора той книги».

 

«Не говорите мне, что его зовут Карсвелл».

 

«Именно так».

 

Генри Харрингтон откинулся в кресле. «Теперь я полностью определился и должен продолжить свой рассказ. По некоторым словам моего брата я заключил, что он начал верить,  против своей воли, что Карсвелл был источником его тревог. Я должен рассказать вам то, что, по моему мнению,  имеет отношение к вашей ситуации. Мой брат был очень музыкален и часто ездил на концерты в город. За три месяца до смерти он вернулся с концерта и дал мне посмотреть программу – аналитическую программу, он их всегда хранил. «Эту я почти что упустил», - сказал он, «полагаю, я ее уронил; как бы то ни было, я искал ее и под своим сиденьем, и в карманах и везде, пока мой сосед не предложил мне свою, сказав, что ему она больше не нужна, и сразу же ушел. Не знаю, кто он был такой, солидный, гладко выбритый мужчина. Мне было бы очень жаль упустить эту программу, конечно, я бы мог купить другую, но эта досталась мне даром». В другой раз он поведал мне, что, как по дороге домой, так и в отеле в тот вечер он ощущал себя очень некомфортно. Теперь кусочки моих воспоминаний соединяются в единую картину. Вскоре после этого он перебирал эти программы, раскладывая их по порядку с целью отдать их в переплет, и в той самой (на которую я, кстати, не успел даже как следует и поглядеть)  он нашел вложенной полоску бумаги с какими-то очень странными письменами, очень тщательно прописанными  красными и черными  буквами; мне они показались более всего похожими на руны. «Ну вот», - сказал он, «это должно принадлежать моему толстому соседу. Думаю, что стоит ему это вернуть, должно быть это копия чего то; очевидно, что кто-то изрядно потрудился выполняя ее. Как же мне найти его адрес?» Мы немного поговорили об этом  и согласились, что эта штука не заслуживает объявления в газете, что моему брату лучше поискать этого человека на следующем концерте, который должен был вскоре состояться. Полоска бумаги лежала на книге, а сами мы сидели у огня. Был холодный, ветреный летний вечер. Думаю, что дверь внезапно распахнулась, хотя я этого и не заметил,  в любом случае, внезапный порыв теплого воздуха подхватил бумагу и бросил ее прямо в огонь; она была легкая, тонкая и тут же обратилась в пепел. «Ну», - сказал я, «теперь тебе не удасться ее вернуть». Брат молчал с минуту, а затем сказал с некоторой обидой:  «Нет, не могу, но не знаю, почему ты находишь нужным это без конца повторять». Я заметил, что сказал это всего лишь один раз. «Ты имеешь в виду, не более, чем четыре раза», был его ответ. Я помню все это очень ясно, не знаю почему. Теперь перехожу к делу. Не знаю, читали ли вы ту книгу Карсвелла, которую рецензировал мой несчастный брат. Маловероятно; но я читал, и до его смерти и после. В первый раз мы ее высмеяли. Написано без всякого стиля, полная беспомощность в обращении с неопределенными формами глаголов и все такое прочее, словом все, от чего тошнит выпускника Оксфорда. Помимо этого автор оказалася совершенно всеядным: валил в одну кучу классические мифы и истории из «Золотой Легенды» с репортажами о диких обычаях сегодняшнего дня, -все очень к месту, конечно, если знаешь, как этим пользоваться, но он не знал; казалось он ставил «Золотую Легенду» и «Золотой Куст» на один уровень и верил обоим, короче, жалкое зрелище. Однако, после случившегося несчастья я заглянул в книгу снова. Она не стала лучше, но впечатление, произведенное ею на меня в этот раз, было другим. Я подозревал, - как я уже говорил вам, - что Карсвелл имел злой умысел на моего брата, и даже, что он был каким-то образом ответственен за то, что случилось, и теперь его книга казалась мне весьма опасным произведением. Одна глава особенно поразила меня, та, где он говорил о «заклятии рунами» людей, либо для того, чтобы завоевать их привязанность или же, чтобы избавиться от них, возможно, более всего с последней целью. Его манера выражаться изобличала практическое знание. У меня нет времени углубляться в детали, но у меня есть все основания полагать, что человек на концерте был Карсвелл; я подозреваю – более, чем подозреваю, - что листок бумаги играл важную роль, и я верю, что если бы мой брат отдал его назад, он был бы сейчас жив. Поэтому я спрашиваю вас, не добавите ли вы еще чего к уже сказанному вами».

 

В ответ Даннинг рассказал об эпизоде в зале манускриптов Британского Музея. «В таком случае он таки вручил вам какие-то бумаги; вы их осмотрели? Нет? Поскольку мы должны, с вашего разрешения, проглядеть их сейчас же и очень тщательно».

 

Они пошли во все еще пустой дом, - пустой, поскольку прислуга все еще не была в состоянии приступить к своим обязанностям. Портфель с бумагами Даннинга собирал пыль на письменном столе. В нем находились отрезки бумаги для заметок; из одной из них в комнату с поразительной быстротой выскользнула полоска тонкой легкой бумаги. Окно было открыто, но Харрингтон успел его во время захлопнуть и поймать полоску. «Я так и думал», - сказал он, «это может быть идентично тому, что было дано моему брату. Вам, Даннинг, следует быть осмотрительным, это может иметь для вас очень серьезные последствия».

 

Последовала длинная консультация. Полоска бумаги была тщательно исследована. Как справедливо заметил Харрингтон, буквы на ней более всего напоминали руны, которые ни одному из них не удалось разобрать, копировать же их они не стали из боязни, по их признанию, распространить далее то зло, которое могло за ними скрываться. Таким образом, ныне представляется невозможным определить то, что было передано в этом любопытном послании или заказе. Как Даннинг, так и Харрингтон твердо убеждены, что эффект его состоял в том, что обладатель бумаги оказывался в весьма нежелательной компании. Оба сошлись на том, что послание должно быть возвращено туда, откуда оно пришло и, далее, что единственным надежным способом доставки было вручить его лично, и здесь нужна была хитрость, ибо Карсвелл знал Даннинга лично. Последний мог несколько изменить свою наружность, сбрив бороду. Но не падет ли удар до того, как они успеют что- либо предпринять? Харрингтон думал, что они могут точно оценить срок. Ему была известна дата концерта, на котором «черная метка» была поставлена на его брата: 18 июня. Смерть воспоследовала 18 сентября. Даннинг напомнил ему, что срок в три месяца упоминался в надписи на стекле трамвайного вагона. «Возможно», - добавил он с безрадостным смехом, «мне тоже предъявят счет через три месяца. Думаю, что могу определить срок  по своему дневнику. Да, день в Музее был 23 апреля, это ведет нас к 23 июля. Теперь, сами понимаете, мне совершенно необходимо узнать от вас все, что вы мне можете сообщить о том, как развивались  история с  вашим братом, если только, конечно, вы находите возможным об этом говорить».  «Разумеется. Ну, ощущение того, что за ним, когда бы он ни оставался один, все время кто то наблюдает, было для него наиболее неприятным. Через некоторое время я стал спать в его комнате и ему от этого стало лучше; однако, он все еще часто разговаривал во сне. О чем? Думаю, было бы  неразумным на этом останавливаться, по крайней мере пока ситуция не выправится? Однако, я могу сказать вам следующее: за это время он получил по почте две посылки, оба раза с лондонским штемпелем и с адресом, написанным казенной рукой. В одной была литография  Бевика, грубо вырванная из страницы, та, где изображена залитая луной дорога, на ней одинокий человек,  за которым по пятам следует жуткая  демоноподобная тварь. Под картиной была цитата из «Сказания о старом  моряке» Колриджа (которую, я думаю, литиграфия и иллюстрирует):

 

 Как путник, что идет в глуши

 С тревогой и тоской

 И закружился, но назад

 На путь не взглянет свой

 И чувствует, что позади

 Ужасный дух ночной.

 

В другой посылке был календарь, такой, какой обыкновенно посылают торговцы. Брат не обратил на него внимания, но я, заглянув  в него после его смерти, нашел, что все листки после 18 сентября были вырваны. Вас может удивить то, что вечером того рокового дня он вышел один, но дело в том, что в последние десять дней ощущение слежки покинуло его».

 

Конец консультации был таким. Харрингтон, знавший соседа Карсвелла, полагал, что может следить за его передвижениями. Даннингу же надлежало пребывать в постоянной готовности скрестить пути с Карвеллом, а также содержать бумагу в надежном, но легко доступном месте. 

 

Они расстались. Последующие недели, без сомнения, подвергли нервы Даннинга суровым испытаниям: трудноопределимый барьер, выросший вокруг него в день получения бумаги, постепенно превратился в клубящуюся тьму, отрезавшую от него все мыслимые пути к побегу. Поблизости не было никого, кто бы предложил ему помощь и Даннинг, казалось, был лишен какой бы то ни было инициативы. Он провел в невообразимой озабоченности весь май, а затем июнь, а вот уже прошло и начало июля, но все это время Карсвелл оставался в Луффорде, никуда не двигаясь.

 

 Наконец, меньше чем за неделю до даты, на которую он уже привык смотреть, как на конец своего земного существования, пришла телеграмма: «Отъезжает с вокзала Виктория паромным поездом в четверг вечером. Не пропустите. Я приезжаю к вам сегодня вечером. Харрингтон».

 

Он приехал и они составили план. Поезд отходил от Виктории в девять и последней станцией перед Дувром был Западный Кройдон. Харрингтон должен был отыскать Карсвелла на вокзале Виктория и соединиться с Даннингом в Кройдоне, называя того, если будет необходимо, условным именем. Даннинг, с изменненой насколько возможно внешностью, не должен был иметь ни букв, ни ярлыков на своей  ручной клади и должен был, во что бы то ни стало, иметь бумагу при себе.

 

Не буду пытаться изобразить состояние Даннинга, ожидавшего на платформе Кройдона. За последние дни ощущение опасности только лишь  обострилось от того, что туча, нависшая над ним, сильно просветлела; однако, просветление это было недобрым симптомом и, если Карсвеллу удасться избежать его теперь, шансы чего были велики, то надежды больше нет. Слухи о путешествии могли оказаться уловкой. Те двадцать минут, в течении которых он мерил шагами платформу, преследуя каждого носильщика вопросами о паромном поезде, были одними из горчайших в его жизни. Но поезд пришел, Харрингтон был у окна. Разумеется, было важно, чтобы Даннинг не был опознан, так что он вошел в вагон с дальнего конца и медленно двинулся к тому купе, где поместились Харрингтон и Карсвелл. Он почувствовал облегчение, заметив, что поезд был далеко не полон.

 

 Карсвелл был на чеку, но не выказал никаких признаков того, что узнал Даннинга. Тот занял место наискосок и попытался, поначалу тщетно, а потом все более и более овладевая собой, оценить возможности желанной передачи. Напротив от Карсвелла, на сидении рядом с Даннингом располагались сваленные в кучу пальто Карсвелла. Было бы бесполезно пытаться сунуть бумагу туда, это было ненадежно, нужно было как-то вручить ее прямо в руки адресату с его согласия. Была ручная сумка, полная бумаг. Мог ли он как-то спрятать ее, так чтобы Карсвелл покинул поезд без нее, найти ее потом и вернуть ему? Этот план напрашивался сам собой. Если бы только посоветоваться с Харрингтоном! Но это было невозможно. Минуты шли. Несколько раз Карсвелл вставал и выходил в коридор. Во второй раз Даннинг почти что решился столкнуть сумку с сидения на пол, но, поймав взгляд Харрингтона, прочитал в нем предупреждение. Карсвелл наблюдал из коридора, пытаясь, по-видимому, определить, знают ли друг друга его соседи. Он вернулся, но был, очевидно, в беспокойстве, и, когда он поднялся в третий раз, надежда забрезжила, т. к. что-то соскользнуло с его сиденья и почти бесшумно упало на пол. Карсвелл опять вышел из купе и удалился на этот раз достаточно далеко. Даннинг подобрал упавшее и в миг увидел, что в его руках оказался ключ в форме конверта для билетов с билетами внутри. Эти конверты, производимые агенством Кука, имеют на внутренней стороне обложки карман и в течении нескольких секунд бумага, о которой мы здесь столько говорили, оказалась в кармане этого конверта. Для вящей безопасности операции Харрингтон стоял на пороге купе, возясь со шторами. Все было сделано, и сделано как раз во время, т.к. поезд уже притормаживал, приближаясь к Дувру.

 

Еще минута и Карсвелл вернулся в купе. Когда он вошел, Даннинг, которому, сам не понимая как, удалось побороть дрожь в голосе, протянул ему конверт с билетами и сказал: «Могу ли я, сэр, дать вам это? Думаю, это ваше». После быстрого взгляда на билеты, Карсвелл дал долгожданный ответ: «Да. Премного вам обязан, сэр», и положил конверт в нагрудный карман.

 

 Даже в оставшиеся несколько минут, минут проведенных в напряженной озабоченности, поскольку они не знали, к чему может привести преждевременное обнаружение бумаги, они заметили, что вагон помрачнел и стало заметно теплее, что Карсвелл стал заметно раздражительнее и угрюмее, что он пододвинул к себе кипу скомканных пальто, а потом оттолкнул их, как будто они стали ему противны, а затем сел, выпрямившись и в озабоченности глядя на них. Они же, в болезненной тревоге, занимали себя сборами своих вещей; им, однако, показалось, что на подъезде к Дувру Карсвелл был уже готов заговорить.

 

Они сошли с поезда, когда он подошел к пирсу, но поезд был так пуст, что им пришлось еще некоторое время постоять на платформе, пока Карсвелл не прошел мимо них к парому со своим носильщиком. Только тогда они почувствовали себя достаточно  безопасно, чтобы обменяться рукопожатием и  короткими словами поздравлений. Даннинг почти лишился сознания. Харрингтон прислонил его к стене, а сам прошел несколько шагов по направлению к трапу парома, куда уже прибыл Карсвелл. Служащий у входа на  трап проверил его билет и Карсвелл, нагруженный пальто, проследовал на паром. Внезапно служитель окликнул его: «Простите, сэр, а второй джентлемен показал свой билет?» «Какой еще к черту второй джентльмен?» - донесся с палубы ворчливый голос Карсвелла. Служитель перегнулся через перила и посмотрел на него. «Черт? Ну, может быть», услышал Харрингтон его голос, обращающийся к самому себе, а потом, громко: «Моя ошибка, сэр, должно быть, ваши пальто! Прошу прощения». А затем, своему помощнику: «У него что, с собой собака или что? Чудное дело, могу поклясться, что он был не один. Ну, что бы это ни было, с этим разберутся на борту. Они отплывают. Еще неделя и у нас будут курортники». В течении следующих пяти минут не было ничего, кроме удаляющихся огней парома, длинной линии дуврских фонарей, ночного бриза и луны.

 

Долго-долго сидели они оба в своей комнате в «Лорде Вордене». Несмотря на то, что их главная забота исчезла, их угнетало сомнение. Правы ли они были, послав, как они оба думали, человека на смерть? Не должно ли было его хотя бы предупредить? «Нет», - сказал Харрингтон, «если он убийца, как я о нем думаю, мы поступили только справедливо. Все равно, если вы думаете, так лучше, но как и где мы его предупредим?» «Он взял билет только до Абервилля», - сказал Даннинг. «Если протелеграфировать туда в те отели, что в путеводителе,  таким текстом: «Посмотрите в своей конверт с билетами. Даннинг», мне будет легче на душе. Сегодня 21е. У него будет день. Но, я боюсь, он удалился во тьму». Телеграммы были оставлены в оффисе отеля.

 

Не ясно, нашли ли они своего адресата, а если да, то были ли они поняты. Все, что известно, это то, что днем 23го английский турист, осматривавший фасад церкви св. Вулфрама в Абервилле, находящейся тогда на ремонте, был убит ударом в голову камнем, свалившимся с лесов, воздвигнутых вокруг северо-западной башни. В это время, как было твердо установлено, на лесах не было никого из рабочих; найденные на убитом документы помогли иденцифицировать его, как мистера Карсвелла.

 

Осталось добавить одну деталь. При продаже имущества Карсвелла тома Бевика, со всеми их повреждениями, были приобретены Харрингтоном. Страница с литографией путешественника и демона была, как и ожидалось, изуродована. Выждав разумный интервал времени, Харринтон повторил Даннингу то, что его брат говорил во сне. Однако, вскоре Даннинг попросил его прервать рассказ.