Все записи
20:06  /  22.05.14

2975просмотров

Первый Рим

+T -
Поделиться:

«Мессир, мне больше нравится Рим.»

 

М. Булгаков, «Мастер и Маргарита»

 

«Посох взял, развеселился,

И в далекий Рим пошел»

 

О. Мандельштам. «Посох».

 

В городе, к которому я испытываю страстный интерес и почти невероятную духовную близость, мне удалось побывать всего пять раз. Каждый визит занимал лишь несколько дней и поэтому, можно сказать, в его сегодняшней реальности я этот город знаю очень мало. Для меня впечатления, почерпнутые в течении этих коротких встреч являются  вершиной айсберга моих фантазий, они смешиваются с образами, взятыми из фильмов Феллини, Паззолини, Антониони, из книг противорячащих друг другу историков, великолепных пассажей из Гиббона и Моммзена. Реальность Города служит якорем, к  которому прикован  мир моей души.

 

 Как и всякий другой древний город, Рим состоит из наслоившихся друг на друга пластов времени. Признаюсь, что среди них мне ближе всего Рим древний, а дальше всего отстоит от меня  Рим эпохи барокко, неразрывно связанный с ненавистной мне контрреформацией, убившей в итальянском искусстве все живое. Залы живописи 17 века в итальянских музеях я пробегаю, практически не глядя.

 

  Останки античной цивилизации поражают наше воображение. Эти циклопические руины, эти прекрасные статуи на протяжении веков задают нам один и тот же вопрос: как могло случиться, что цивилизация столь могучая практически исчезла, ушла с арены истории на сотни лет, чтобы быть потом раскопанной, склеенной из осколков и обломков, любовно извлеченной с пыльных полок монастырских библиотек? И не может ли также случиться и с нами, если мы не учтем ошибок наших предшественников?

 

 Мысли такого рода приходят в голову многим, поскольку сходство между нашей и римской цивилизациями многим бросается в глаза и тем дальше, тем больше. Сходство это засвидельствовано множеством историков, писателей и художников. В качестве легкого чтения могу порекомендовать книгу британского журналиста “Full circle: how the classical world came back to us” by Ferdinand Mount.

"Природа - Рим и, кажется, опять,

Нам незачем богов напрасно беспокоить.

Есть внутренности жертв - о будущем гадать,

Рабы, чтобы молчать

И камни, чтобы строить".

О. Мандельштам

 

 Как ни странно, находятся историки, которые утверждают, что то, что произошло с античной цивилизацией, было не катастрофой и варвары были не такие уж и варвары. И все это, несмотря на то, что руины и обломки, а также и дошедшие до нас воспоминания современников, как кажется, убедительно свидетельствуют об обратном. Сторонникам теории мирного перерастания античности в средневековье отвечает небольшая книга британского историка Брайана Уорд-Перкинса (Bryan Ward-Perkins) “Падение Рима и конец цивилизации”. Опираясь на данные археологии, он доказывает, что катастрофа таки имела место.

 

Жизнь древней Италии была  более  похожа на нашу, чем, скажем, жизнь средних веков. В этом может убедиться каждый, кто посетит Помпеи и Геркуланум, оставившие нам отпечаток быта тех дальних времен. В Помпеях замечательно сохранились стадион и театр, а также расположенное поблизости место для прогулок и встреч. В первых этажах домов, выходящих на просторные, мощеные камнем  улицы, находились лавочки, где, судя по всему, продавали что то вроде нынешней пиццы. В каждом городе была баня или даже много бань. Традиции римских бань в Европе были утрачены; они перешли к туркам и  римские бани теперь называются турецкими. В Риме сохранились два банных комплекса: термы Каракаллы (недалеко от Колизея) и термы Диоклетиана (300 м от вокзала Рома Термини). Термы Каракаллы, построенные в начале 3 века, довольно сильно разрушены, а вот термы Диоклетиана, построенные в самом конце того же страшного для Римской империи века, сохранились очень хорошо. Размеры их потрясают. Поколениям, жившим через несколько сот лет после падения Рима строители этих циклопических сооружений должны были казаться титанами.

 

Прямым следствием варварских нашествий и причиной катастрофы было разрушение инфраструктуры сложного общества, разные части которого зависели друг от друга. В результате на протяжении жизни одного-двух поколений в Европе были утрачены все завоевания цивилизации: исчезла грамотность, люди на тысячу лет перестали мыться, крупный рогатый скот перестал быть крупным, исчезли почта, общий европейский рынок со специализацией индустрий, во многих странах (как, например, в Англии) перестали строить каменные дома. В конце 3го века будущий император Константин, опасаясь за свою жизнь, сбежал из императорского дворца в Никомедии (западная Турция) к своему отцу, управлявшему Британией. Пользуясь императорской почтой, он достиг Ламанша за две недели. А через 150-200 лет после этого король Артур  уже жил в мире, населенном драконами и великанами. Европа обезлюдела, уровень народонаселения достиг римских времен только к началу 18 века. Медленее всего этот процесс проходил в Италии. Но после разрушения его акведуков в течении очередного варварского нашествия в начале 7 в. обезлюдел и сам Рим.

Будучи практическим политиком (он был членом британского парламента), Эдвард Гиббон приписал падение Рима упадку гражданской доблести. Рост благосостояния сопровождался ростом пороков и сопутствующим нежеланием, а позже и неспособностью к принятию гражданской ответственности. Как следствие, заботы о защите государства были постепенно переложены на плечи наемников-варваров, которые в конце концов и превратились из слуг в господ. Христианство внесло свой вклад в упадок, отвлекая умы от насущных проблем сегодняшнего дня на заботы о загробном существовании.

 

Грозит ли нам судьба Рима? Европа, уверяет нас Гиббон, «...не может опасаться нового нашествия варваров, поскольку, чтобы победить, им пришлось бы перестать быть варварами. Их успехи в военном искусстве непременно сопровождались бы, — как то видно на примере России, — соответствующими улучшениями в мирных занятиях и в делах гражданского управления, а тогда они сами сделались бы достойными занимать место наряду место наряду с теми образованными народами, которых они подчинили бы своей власти».

Пугающая возможность того, что новые и более ужасные формы варварства могут возникнуть изнутри, под властью своих сталиных и гитлеров, невзирая на прогресс искусств и наук, по-видимому, нимало не тревожила Гиббона.

 

Эдвард Гиббон.

 

 

Теодор Моммзен. 

Другие (эта точка зрения становится, кажется, все более популярной) считают, что западная Римская империя могла б удержаться и подольше, если б не комбинация несчастных обстоятельств таких, как утрата провинции Африка с ее огромными богатствами из за переправы туда вандалов, проигрыш двух морских сражений с теми же вандалами и т. д. Эта точка зрения, мне кажется, не лишена достоинств, т.к. через 150 лет римский восток выдержал страшную войну с персами и, несмотря на все, победил. Сыграли роль военный и политический гений лидера – императора Ираклия (Геракла),  вполне оправдавшего свое имя, и верность союзников хазар, ударивших персам в тыл.- Военное счастье, как мы знаем, переменчиво.

Мне всегда казалось, что история намного более сложный предмет, чем теоретическая физика, где, несмотря на амбициозность многих участников процесса,  умы все таки способны достичь согласия. Читатель, давший себе труд ознакомиться с кратким содержанием теорий о причинах  исчезновении римской цивилизации, может сам убедиться, что этого не произошло (http://en.wikipedia.org/wiki/Decline_of_the_Roman_Empire).

 

Признаюсь, что помимо вопросов, связанных с нашими дальнейшими перспективами, история Рима занимает меня, как увлекательный театр. На его сцене действуют такие персонажи, которых не придумает и самый замечательный художник. Недаром наши писатели и художники столетиями черпают из этого богатейшего источника.  Более всего внимания, пожалуй, привлекает драматический переход от республики к империи с его обилием потрясающих характеров. На протяжении менее, чем двух веков перед нами проходят братья Гракхи, Марий и Сулла, Спартак, Цицерон, бунтарь-аристократ Катилина, неподкупный Катон Утический, народный трибун Клодий и его волоокая красавица сестра, предмет безнадежной любви гениального поэта Катулла, Гай Юлий Цезарь и сокрушенный им Помпей, по прозвищу Великий, шалопай Марк Антоний, царица Клеопатра, побывавшая любовницей обоих, тираноборцы Брут и Кассий, холодный, как змея, Октавиан, ставший первым императором Рима под именем Цезаря Августа, Рима, не заметившего, как из республики он превратился в монархию, его страшная супруга Ливия, отправившая на тот свет всех его законных наследников для того, чтобы престол получил пасынок Августа Тиберий, маньяк Калигула, дурачок Клавдий, получивший власть лишь потому, что случайно подвернулся под руку преторианцам, Нерон, Петроний, Сенека, череда Иродов, объявленный мессией Иосифом Флавием Веспасиан, иудейская война, штурм Иерусалима и разрушение второго Храма... Характеры многих из них настолько многогранны и противоречивы, что попытки понять этих людей занимают ученых и художников на протяжении столетий!

 

   «Средь сей толпы суровой один меня влечет всех больше, с думой новой...» Признаюсь, что более всего поражает меня даже не он сам, а тот глубокий след, который он оставил в истории.

 

 Отошел в прошлое буйный и жестокий первый век Римской империи. Никто уже не мечтает восстановить республику, мечты о свободе навсегда похоронены. Максимум на что можно рассчитывать, это на хорошего императора, к которому можно по дружески обратиться за разрешением построить в провинциальном городке баню («Баня в Вифинии стара и грязна. Так вот, не хочешь ли...» -из письма Плиния Младшего императору Траяну) или посоветоваться о том, как поступать с доносами на христиан. Как ни странно, целая череда хороших императоров (Траян, Адриан, Антонин Пий, Марк Аврелий) появляется и Римская империя  переживает «золотой век».

 

 Бюст императора Адриана в музее Ватикана.

Среди бюстов римских императоров, населяющих музеи мира, чаще всего зритель, думаю, встретит не основателя империи Октавиана Августа, имя (вернее прозвище) которого стало нарицательным для всего, связанного с монархией (монархов и их родню называли августейшими особами), а Адриана, а вслед за ним его приемного сына Марка Аврелия.

 

 Адриан скульптуры олицетворяет идеального правителя. В таком виде он изображен в романе Маргарет Юрсенар. Однако не мудрость его правления оставила наиболее глубокий след в истории. 

 

 Адриан, как и его предшественник Траян, не интересовался женщинами. Римское общество без почтения относилось к гомосексуализму, презрительно отзываясь о нем, как о «греческом пороке». Поэтому для пиара Адриан, как и Троян до него, были женаты. Страстно влюбленный в греческую культуру и в саму Грецию (он и ввел в Рим греческий обычай носить бороду), Адриан часто бывал на грекоязычном востоке. В один из таких визитов он встретил прекрасного юношу Антиноя, который и стал его любовником. Из за отсталости римских нравов речь о женитьбе не шла. Более того, жить с мальчиком было допустимо только до тех пор, пока он оставался несовершеннолетним, а дальше уже начинался скандал. Достигнув совершеннолетия, Антиной очень кстати утонул в Ниле. Император был безутешен. Не осмелившись (или не догадавшись?) жениться (первую попытку такого рода сделал через сотню лет император Гелиогабал, за что был беспощадно высмеян отсталыми римлянами), он решил сделать для покойного то малое, что было в его силах: объявить его богом. Публике объяснили, что император сожительствовал не с кем иным, как с богом Осирисом (вариант: Вакхом), и в такой форме и предлагалось поклоняться юноше Антиною. (Lambert, Royston (1984). Beloved and God: The Story of Hadrian and Antinous. George Weidenfeld & Nicolson.)

 

Антиной.

 

Антиной в виде Осириса.

 В такого красавца не мудрено было и влюбится и девушки влюблялись почти через две тысячи лет. Вот, например, Ахматова:

«И темные ресницы Антиноя

Вдруг поднялись, и там –зеленый дым,

И ветерком повеяло родным...

Не море ли?

                    Нет, это только хвоя

Могильная, и в накипанье пен

Все ближе, ближе...

                Marche funebre...

                                  Шопен...”

  Могильная хвоя... А почему бы просвещенному, образованному человеку, жителю империи, охватывающей всех образованных людей,   не поклониться статуе прекрасного юноши? Если вам не нравится Осирис, поклонитесь хоть Вакху? Кому это мешает? Оказалось, что есть таки народ, которому это таки мешает, которому больше всех надо!

Упрямые люди...

Народ этот, которому лет за 60 до Адриана уже хорошенько навалял другой просвещенный монарх, “утешение человечества” Тит, не только отказался чтить Антиноя, как бога, но еще и восстал. Выбрал себе вождя, назвав его Сыном Звезды, объявил мессией, и начал безнадежную войну…

 

 Война эта закончилась депортацией евреев с территории Иудеи, переименованием этой страны в Палестину, полным разрушением Иерусалима, руины которого были перепаханы плугом в знак того, что прошлое уже никогда не вернется. На месте, где стоял Иерусалим был воздвигнут римский город Элия Капитолина.

 

 Изгнанные Адрианом евреи вернутся на эту землю только через 18 веков.

 

 

 

 

 

 

Комментировать Всего 11 комментариев

Упрямые люди...

спасибо, просто талантливо.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Михаил Аркадьев, Алексей Буров

Наиболее убедительной концепцией падения греко-римской цивилизации, Алеша, мне представляется та, что связывает его в первую очередь с великим переселением народов. Слишком много пришло в империю народа, ей чуждого, готового ее лишь грабить и потреблять разнообразно. Восстание масс своего рода. Катастрофа была столь мощной, что даже греческие книги все пропали--по всему Западу... Иначе не пришлось бы потом переводить Аристотеля с арабского. 

Алеша, насколько я знаю, все концепции, так,или иначе, связывают падение Рима с Великим переселением.

Выходит, Миша, что цивилизация погибла оттого, что ее привлекательность превосходила ее способность сопротивления. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Да, Алеша. Цивилизация вооружила варваров. И они ее уничтожили. Но если бы не было Великого переселения, христианизации варваров, и варваризации христианства, не было бы Западной и мировой цивилизации. 

Да, Миша, так получается. Удивительным образом античная цивилизация, рухнувшая на Западе, разваленная подчистую ордами варваров, возродилась через века великолепием высокого Средневековья и Ренессанса. Уцелевшая же на Востоке, она погрузилась вскоре в тысячелетие почти полного бесплодия и бесславного ухода в небытие. Поистине--зерно, что погибло, дало большой урожай, а что не погибло, осталось одно и засохло.

Эту реплику поддерживают: Александр Янов, Михаил Аркадьев

Когда-то меня поразила эта мысль, и с этого началась ЛК в 1979:

Напряженность средневекового сознания – в ощущении непоправимо разверзнувшегося, распятого между двумя безднами мира. В этом совершенно особая трагедия его судьбы.

Встреча двух полюсов человеческого существовании – бесконечной одухотворенности и бесконечных темных глубин невычлененного из природы варварства. Отсюда идея сакральной нечистоты распятого Христа, отсюда – ее зримое воплощение в живописи младшего современника Босха Матиса Грюневальда (Нидхардта).

Позднее Средневековое зодчество в эпоху Ренессанса и Просвещения воспринималось как «готическое», варварское. Удивительным образом духовная вознесенность храма, если и замечалась, то, относилась на счет эмоционального переизбытка варварской эпохи. Трагическая, насыщенная глубинным смыслом двойственность этого искусства ускользала.

Готический орнамент – буйство природно-телесного начала, архитектоника – устремление к Божественному Свету.

 Храм, как целое, воссоединил, придал трагически неустойчивое равновесие и катастрофически столкнул в едином статико-динамическом порыве два начала, не только не совместимых, но и не имеющих права существовать даже по отдельности  с точки зрения классицистически непротиворечивого сознания.

Само существование Босха как живописца возможно только при неотвратимости этого противостояния. Ни одна земная культура, находящаяся на архаическом этапе своей истории, не могла создать ничего подобного, так как не могла увидеть саму себя с высоты «чужого» сознания и «чужой» духовности.

Античный мир оставил варварам, разрушившим его, бомбу замедленного действия – свои высочайшие духовные достижения, в том числе неоплатонизм и христианство. Варвары, пришедшие издалека и довершившие физическое умирание античного мира, восприняв от него христианство, сами себя распяли на «кресте» своих юных жизненных сил и чужой древней мудрости.

Для иудейской и греко-римской цивилизаций, при их встрече, появление Христа было более чем своевременно и закономерно. Но христианизация не прошедшего длительный исторический путь варварства – процесс ужасающий по своему космическому напряжению, и чреватый катастрофами. Нигде Распятие не становится таким вопиюще значимым, неотвратимо реальным символом бытия, как в Западной Европе.

Не избыв еще всю мощь варварской жизненной силы, Европа была поставлена перед пониманием всех проявлений этой силы, как абсолютно греховного и дьявольского начала. Не преодоленная жизненность и непреодолимое стремление к Божественному Свету, сталкиваясь, порождали явления массового эсхатологического психоза, который имел место и в 1000, и в 1500 годах. Следы этих психозов легли печатью на босховское мироощущение. Босх посвятил себя тяжелейшей задаче зримого воплощения этих гротескных хаотических бездн.

На  центральной створке триптиха «Страшный суд» над полиморфно-метаморфическим животно-человеческим бытием, в чистом эфирном пространстве сияет первозданный свет Божественного присутствия – ясное, окруженное интенсивно распространяющимся вовне свечением, изображение Христа.

 В «Возе сена», в погрязшем в смертных грехах человеческом мире, незримо присутствует Божественный Лик.

Вся символика Босха – взаимопроникновение животных и человеческих тканей. Человеко-рыбы, голова на ногах без туловища, вся расчлененная и сросшаяся телесность этого мира, все буйство материальных форм – наследие перманентно противоречивой духовной и физической жизни Европы первых 15 столетий. Бахтин, посвятивший этой традиции телесной избыточности, названной им «карнавальной», свой знаменитый труд, сконцентрировал свое внимание на проявлении ее в творчестве Рабле, т. е. там, где эта телесность вспыхивает «карнавальным» смехом, забывая о трагической устремленности к Первозданному свету.

Именно эта «забывчивость», отличает «новое» ренессансно-просветительское мироощущение от Средневекового, но у Рабле напряжение материального бытия достаточно велико и глубинно, чтобы нести еще на себе печать внутренней катастрофичности, присущей Средневековью. Этот водоворот мира может неотвратимо увлечь и растворить в себе, но уже у Бокаччо непреодолимое буйство тварно-материального макрокосма перерождается в чувственное наслаждение телом, теряя космическую мощь, и постепенно приобретая вид индивидуальной сексуальности Нового времени, отчужденной и утратившей природную целостность.

Живопись Босха космична, его космос противоречив, и противоречивость эта абсолютна, т. е. на уровне конкретного существования может разрешиться только в смерть. Вся тоска Европы по классической античной ясности, все ее стремление к стройности и непротиворечивости всегда наталкивались на это изначальное и постоянное внутреннее противоречие. То, что было «субстанциальным» для классической Греции, оказывается мимолетным и сущностно-неустойчивым для Европы, прошедшей тяжелейший искус Средневекового «чистилища». Поэтому так напряженно современен и неотвратимо проблематичен трагический космос, явленный в варварско-христианских видениях Иеронима Босха.

Эту реплику поддерживают: Александр Янов, Алексей Буров

Замечательно написано, с большой любовью!

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Михаил Аркадьев