Все записи
08:05  /  30.12.14

7214просмотров

Карл Ясперс о науке и христианстве

+T -
Поделиться:

Ниже я привожу отрывок из интереснейшей статьи немецкого философа Карла Ясперса (1883-1969) "Ницше и христианство". http://www.nietzsche.ru/look/xxa/nietzsche-hrist/

Между греческой наукой и наукой современного Запада существуют не просто различия, а прямо - таки бездонная пропасть. Отличительная особенность христианского мира - та исторически сложившаяся в нем, и только в нем одном, всеохватность жажды знания, непреклонная настойчивость в поисках истины, которая воплотилась в нашей науке. То, что такая наука с ее универсальностью, не признающей никаких границ, и с ее внутренним единством возникла только на Западе и только на христианской почве, есть бесспорный факт. Только здесь мы можем наблюдать - пл крайней мере, в отдельных людях - тот особый дух научности, которому целиком подчинено все сознание и вся деятельность.

А ведь и греки имели все предпосылки для такой науки. Ибо им знакомо ясное развитие методов, а их конкретные знания в области астрономии, медицины, географии, физики, зоологии, ботаники превосходят все, что знали люди тогдашнего мира, хоть по сравнению с достижениями современной науки все это, за исключением за исключением , пожалуй, математики, выглядит жалким лепетом. Но грек не знает принципиально надежной методики эмпирического исследования, которая распространялась бы на все познаваемое без исключения; в редких случаях, правда, отдельные ученые прибегают к подобным методам, но они считаются не вполне достоверными, ограниченными и не оказывают никакого влияния на научное развитие. Взявшись читать сочинения Гиппократа, вы с раздражением обнаруживаете какую-то мешанину подлинных наблюдений, более или менее приемлемых толкований, философских теорий и фантастических суеверий. Грек не знает бесконечно движущейся вперед универсальной науки, в которой все соотнесено и взаимосвязано, все работает на развитие познания, в которой все отдельные науки представляют лишь ее функции; грек способен создать лишь систематические упорядоченные обзоры, сводящие все известные данные в единую картину, он стремится не столько двигаться вперед, сколько завершить и остановиться.

Даже продвигаясь на шаг вперед в своих исследованиях, грек стремится придать им характер чего-то готового. Ему неведома страстная воля к истине, взрывающая все на своем пути; он не идет дальше рефлектируюших сомнений, как во времена софистики и Еврипида, или с невозмутимым видом предается исследованию каких-нибудь особенных предметов как своего рода игре, потому что это интересно - таковы Евклид, Архимед, Фукидид. Чем ближе вы знакомитесь с духом греческой науки и ее достижениями, тем глубже открывается вам пропасть между ней и современной наукой.

Над этим обстоятельством стоит поразмыслить. В чем причина такого различия? Я вижу ее именно в том, на что указывает Ницше и хотел бы лишь развернуть не вполне раскрытый в его высказывании смысл. То, что греки, создатели науки как таковой, так и не создали подлинно универсальной науки, может объясняться только отсутствием у них духовных мотивов и моральных импульсов к этому; они появились впервые у христианского человека, что и позволило ему создать такую могучую науку, которая в своем развитии переросла в христианство, а потом обратилась и против него, по крайней мере, против всех его объективных форм.

Для грека предмет познания - космос, то есть Совершенное и Упорядоченное; грек познает разумное и закономерное; все прочее для него - ничто, материя, (небытие) - непознаваемо и недостойно познания. Но если мир есть Творение Божие, тогда все, что есть, достойно познания как Божье творение - не только разумное, имеющее меру и число но и все остальное, с чем приходится сталкиваться в опыте; любое явление и всякая малейшая его особенность стоят того, чтобы с любовью погрузиться в их изучение; на свете нет ничего , чего не надо знать и исследовать. По словам Лютера, Бог-Творец присутствует даже в блошиной кишке. Грек останавливается перед безграничной далью возможного познания; он не желает выходить за пределы своих замкнутых картин, покидать вечную красоту своего умопостигаемого космоса, логическую прозрачность мыслимой вселенной. он либо группирует все в субсуммирующих схемах иерархических порядков и ступеней, либо путем силлогизмов устанавливает взаимосвязи всего мыслимого, либо постигает закономерности вечного становления. Но при этом и Аристотель, и Демокрит, и даже Фома и Декарт следуют тому же греческому импульсу, расслабляющему движущую пружину науки, - стремяться к замкнутой форме и завершенности.

Веления нового импульса совсем иные; он требует безграничной открытости и навстречу всему творению. Повинуясь ему, познание устремляется как раз на те стороны действительности, которые не отвечают установленным прежней наукой порядкам и законам. В самом Логосе вдруг обнаруживается неудержимое стремление крушить самого себя, но не для того, чтобы уничтожить, А для того, чтобы обрести себя в новой, более полной, более развитой форме, а еще для того, чтобы продолжить этот увлекательный процесс в бесконечность, никогда не достигая окончательной полноты. Наша наука возникает из Логоса, который не замыкается в себе, но открыт для "Алогона" (то есть иррационального) и сам проникает в него благодаря тому, что не отгораживается, а открывается ему и подчиняется. Постоянное, никогда не прекращающееся взаимодействие между теоретическим конструированием и экспериментальным, опытным познанием - простой и великий пример, символ того универсального процесса, начало которому положила искра, вспыхнувшая при соприкосновении Логоса и Алогона.

Для нового, рвущего вперед познания мир уже не просто прекрасен. Это познание устремлено как на прекрасное и безобразное, так и на хорошее и дурное. Впрочем, в конечном счете для него ("все сущее благо"), то есть благо в нем то, что оно сотворено Богом. Но это благо уже не та греческая видимая и сомодовлеюшая красота; оно осуществляется лишь в любви ко всему сущему как к Божьему созданию; отсюда - убежденность в осмысленности исследования. Знание о том, что все в мире тварно, позволяет спокойно заглядывать в бездны действительности, обеспечивает покой даже посреди вечного беспокойства без конца рвущего впереди исследования, которое, не успев решить один вопрос, тут же ставит на его место следующий.

Все познанное и познаваемое мировое бытие есть бытие тварное, а следовательно бытие второго ранга. Это значит, что мир как таковой бездонен ибо дном ему служит нечто иное, а именно Творец; это значит, что мир как таковой не замкнут, и потому не может выступать как нечто завершенное в познании. Всякому познанию мировое бытие открывается лишь относительно; от одного существа к другому, от предмета - к знанию о предмете. Все, что познается, познается всегда в перспективе. Чем отчетливее познается мировое бытие, тем мельче кусочки, на которое оно разрывается; нигде не дается оно в руки как окончательная и бесповоротная реальностьвсегда и везде оно указывает на нечто другое.

Однако одного представления о мировом бытии как о бытии тварном, со всеми вытекающими из него последствиями, не хватило бы для того, чтобы породить такое явление, как нынешняя наука. Тут нужна была вторая мысль: если Бог - Творец Мира, то он отвечает за все, что в мире есть, и за все, что в нем происходит. Сама по себе потребность теодицеи - оправдания Бога, например, в том виде, в каком она предстает в книге Иова, еще не дает достаточной мотивации для развития научных исследований; и все же она принесла в науку дух борьбы, борьбы за истинного Бога путем познания мировой действительности. Этого Бога, претендующего на безусловную истинность, нельзя постичь, строя иллюзии: он и сам не желает этого. Он сам опровергает богословствования друзей Иова, желающих утешить и ободрить его глубокомысленный ерундой. Этот Бог требует настоящего знания, хотя бы это знание и выдвигало все новые и новые обвинения против Него самого.

Из этого напряжения, из этой борьбы с собственным представлением о Боге на арене познания созданной Богом действительности возникает небывалого напора стремления к универсальному и в то же время бескорыстному и неподкупному исследованию.

Наряду с этой борьбой за подлинного Бога, человек исследующий ведет непрерывную борьбу и на другом фронте - борьбу против всего своего, любимого и желанного, против собственных идеалов, предпосылок и принципов; все это должно быть подвергнуто сомнению и проверке, в результате которой будет либо подтверждено, либо заменено другим.

Итак, чтобы была возможна истинная вера в Бога, этот Бог не должен отступать под страшным градом вопросов, обрушиваемых против него реальной действительностью; а поиски Бога всегда сопряжены с мучительно трудным изгнанием иллюзий; и наконец, подлинная воля к знанию и исследованию означает борьбу против собственных ожиданий и желаний. Исследователь обязан брать под подозрение каждую мысль, которая кажется ему сама собой разумеющейся, убедительной и не требующей доказательств.

С помощью этой краткой характеристики я попытался обозначить главные составные части той движущей пружины современной науки - суть ее стремления к истине. Результат правильного научного познания имеет, конечно, универсальную значимость, то есть верен во все времена и для всякого человека, для человека вообще. Однако то обстоятельство, что эту универсальную значимость во всех ее проявлениях и безграничных измерениях, начинают вдруг искать и находить, имеет под собой единичное и единственное в своем роде историческое основание.

Это, во-первых, идея творения, которая делает все тварное, как созданное Богом, достойным внимания и любви и, кроме того, обеспечивает небывалую прежде близость и оборачивается к реальности; в то же время эта близость с небывало далекой дистанцией, поскольку такая реальность есть бытие тварное, а не сам Бог, и следовательно. не есть, собственно, ни бытие, ни реальность. Это, во-вторых, борьба за образ Божества, за саму идею Бога. И, наконец, в - третьих, стремление к истине, которой требует Бог; стремление, благодаря которому познание перестает быть игрой, благородным занятием на досуге, и становится призванием, самым серьезным занятием на свете, где на карту поставлено все. Необходимо было соединенное действие этих трех мотивов, чтобы возникла та высокая наука, какую знаем мы. Вот почему эта наука не могла появиться одновременно с христианством или чуть позже, когда на историческую арену вступили нордические народы: должна была вначале сложиться та духовная констелляция, в которой все три различных мотива могли встретиться и начать взаимодействовать. Для этого понадобились долгие века воспитания мысли, понадобились особые материальные условия и специфические личные установки: необходимая констелляция сложилась к четырнадцатому веку, в то время, когда мощь веры еще не начала слабеть, но содержание ее уже было поколеблено. Это было время последнего углубления христианских импульсов, время высочайшего духовного напряжения, когда происходившая в самых сокровенных глубинах человеческой души борьба вывела на свет новую науку. Сколько поистине удивительных парадоксов представляет этот новый тип воли к знанию: нечистая совесть может здесь стать залогом успеха в исследовании; побудительным мотивом к исследованию может стать благочестие, и благочестие же может заставить отречься от собственного исследования; за радость открытия открывшему нередко приходится платить ужасом перед тем, что он сделал, отчаянием и безумием; ученый робеет собственной науки и не решается сделать шаг вперед; но когда преграда сломлена, им овладевает все более неудержимая страсть к исследованию. В той единственной в своем роде исторической ситуации борьба импульсов усилила жажду истины до последней степени и создала колоссальные возможности для научного развития. Грек шел в своем познании лишь туда, куда вели его спокойное наблюдение и ясный взгляд разума; он останавливался у того предела, дальше которого они не проникали. Он не забирался в глубину, куда может пробраться лишь сознание нестерпимого напряжения, куда гонит исследователя не дающая ему покоя внутренняя борьба. Лишь последние столетия показали нам, что может открыться познанию в подобном духовном напряжении.

Таким образом всеобъемлющая, приводимая в движение подлинно экзистенциальной страстью наука необходимо связана с исторически обусловленной структурой - с особой, "глубокой" душой. Она покоится на чрезвычайно хрупком фундаменте, который не позволяет надеяться на ее долговечность и не гарантирует ее продолжения, хотя бы в следующем поколении. Существование такой науки постоянно под угрозой,и опасности ей грозят специфические, связанные с ее характером. Основу ее составляет сложнейшее соединение мотивов, так что при исчезновении даже одного из них она либо начинает хромать на одну ногу, либо становится пустой наукообразной оболочкой; вот почему на протяжении всех столетий нового времени настоящая наука встречалась так редко, а теперь встречается все реже. Оглушительный шум по поводу научных достижений, меняющих облик материального мира, облако звонких фраз "просвещенного" мировоззрения, окутывающее весь земной шар, не может обмануть нас; наука кажущаяся сегодня этакой разменной монетой по-прежнему остается сокровеннейшим делом. Современный человек, как правило, и не догадывается о том, что такое наука, понятия не имеет о том, что к ней побуждает. Даже исследователи, еще делающие открытия в своих специальных областях, бессознательно, по инерции продолжающие еще некоторое время движение, начавшее под воздействием неведомых им сил, - даже эти ученые не знают, что такое наука, о чем свидетельствует вся их деятельность за пределами той узкой области, в которой они мастера. Современные философы говорят о науке так, словно знакомы с ней накоротке, и превращают ее в исторически преходящее мировоззренческое заблуждение. Даже философы такого масштаба, как Гегель, ничего не знают об этой науке.

Ощутив однажды экзистенциальные основы импульса побуждающего побуждающего заниматься такой наукой, нетрудно разглядеть и опасности, угрожающие человеку, вступающему в соприкосновение с наукой, но неспособному постичь ее самым своим существом. Можно ясно видеть, как происходят хорошо знакомые нам аберрации. Сначала от науки ждут, что она сама по себе - то есть без тех, описанных нами, импульсов, - даст нам основание для жизни и веры, даст руководящий принцип для всей нашей деятельности; ожидания такого суеверного наукопоклонства обычно бывают обмануты, и разочарованный человек принимается отрицать науку вообще как бессмысленную и далекую от жизни, а то и винить ее за свою собственную беспомощность. Вот откуда постоянные колебания между наукопоклонством и науконенавистничеством. Однако оба эти феномена - лишь последние, грубейшие следствия того процесса, который начался раньше и который воплотил в своей философии сам Ницше.

Когда поразительные достижения науки приводят к тому, что человек вычеркивает Бога, творение остается без Творца. Однако для науки это творение продолжает сохранять свой прежний облик - тот самый, который оно приняло благодаря вере в Творца. Мир по-прежнему не имеет в себе своего основания; но прежняя его мифическая и магическая глубина утрачена безвозвратно; догматизированные остатки научных достижений не в силах утешиь опустошенные души безжизненной картиной мира .Итак, мир без Бога на закате науки; в таком положении имеются три возможности.

1. Если познание сможет остаться честным, останется и неизбежно сопряженное с ним сознание бездонности, беспочвенности мира; ибо чем отчетливее познание к человеку требование совершить скачок по ту сторону мира, к трансценденции, которая не познаваема и для познания есть Ничто. Сам же незамкнутый мир в своей бездонности будет познаваться лишь в относительных перспективах; бытие и существование окажутся разорваны. Скачка к трансценденции не будет, однако лаже не реализованная возможность такого скачка, то есть простое видение границ мира, породит тип великого, честного, духовно аскетического исследователя.

2. Мир в своей бездонной беспочвенности, лишенный всякого смысла, стане для человека непереносим. Еще какое-то время, несмотря на сознание полной бессмысленности, исследование безграничного будет продолжаться, питаясь устремлением к истине, сохраняющих от прошлых эпох, но этот переходный период не сможет продлится долго. Когда безбожие станет реальностью, заглохнет и всякий интерес к истине. Разочарование и отсутствие точки опоры будут все сильнее толкать к нигилизму. Дольше всего, быть может, сохранится чисто технический, тем яснее вырастающее из него видение границ; границы же эти суть обращенное интерес к существующему, но и он иссякнет - не устоит сам по себе.

3. В состоянии невыносимой беспочвенности человек хочет одного - опоры. Место подлинного интереса к истине заступит упрочение - каменно-твердыми начнут становиться мнения, картины, законы, считающиеся достижениями науки. Мир - машина, как изучают его механические науки; мир - всеобщая жизнь, как изучает его биология; и в каждом случае - ряд незыблемых, неприкосновенных утверждений, похожих на прежние догмы веры, - именно это станет содержанием науки, отныне и навеки данной и заданной; никакого развития больше - ни вширь, ни вглубь, ни вперед, только новые экспериментальные иллюстрации; только новые журналистские варианты популярного изложения.

 

Комментировать Всего 24 комментария

Потрясающе интересно, Алеша; спасибо. Но в пункт 3 я не верю: "опора" такого рода есть кошмар, вызывающий протест, она может лишь гулять рядом с ее отрицаниями,—религией, философией, искусством,—где человек и отведет душу. Такая опора отвратна, а потому не может быть соблазнительна.

Думаю, начинается новый синтез сложившейся науки и религии. Думаю, что главная опасность—тоталитарность этого синтеза. Может быть, пора уже задуматься не о борьбе с бездарным и скучным атеизмом, а о защите свободы будущего человечества от этой новой "Розы Мира". 

Ясперс мне очень близок . Особенно в его "Философской вере", многие аргументы из которой на меня повлияли , и в "Истоках и смысле истории". Последнюю я постоянно цитирую в ЛК

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Один из моих самых любимых авторов. У него потрясающе интересный многотомный курс истории философии, совместно с Ханной Арендт, много превосходящий расселовский, но по какой-то причине до сих пор не изданный на русском.

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

А на английский он переведен?

Да, отдельными книгами я и купил его на амазоне. Книги не новые, в электронном виде их нет.

Алеша, где ты видишь признаки такого слагающегося синтеза?

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

В том числе и в наших с тобой писаниях, дружище :) Выглядит беспочвенным опасением, конечно, и хорошо бы, чтобы так и оказалось. Подумай в масштабе тысячелетий, к примеру. Как могли бы сложиться отношения науки и религии? Вопрос выглядит безумным, может быть. Но я бы так не сказал.

В масштабах тысячелетий, следуя существующему тренду, приходится думать в стиле Сумы технологии Лема или в упрощенном варианте - Матрицы братьев Вачовски. Но это немного другое. Надеюсь, будут найдены менее тривиальные формы синтеза - благодаря развитию той же науки.

Выглядит безумным. Делай, что должно и будь, что будет.

Святые слова, сэр!

Но вот Ясперс видит опасность окостенения. Не думаю, что чисто научное окостенение имеет шанс на успех. А вот вместе с религией—дело другое. Много интереснее, а потому много опаснее. Византия закостенела не от бедности. От богатства.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Гаранта? Ну спасибо. Знаем мы одного гаранта. Удружили. Друзья называется. 

   Я думаю, что сейчас все же постепенно кристаллизуется четвертый путь. Наука действительно в определенном смысле отрицает Б-га, ибо многие частные вещи в состоянии объяснить и без этой гипотезы. Даже уже подобралась к объяснению сотворения мира из ничего, и даже не одного - а бесконечного множества (антропный принцип), лишь бы как-то объяснить и возможность существования человека. Но в результате мы получаем мозаичную картину. И даже когда мы пытаемся в любой из наук детально рассмотреть структуру мозаики - мы видим, что какие-то структурные или сущностные ее детали постоянно ускользают от нас. Более того, реальное понимание этих деталей и того, что мы все же еще далеки от понимания, доступно нескольким десяткам - от силы сотням специалистов в каждой из областей. Не хватает целостности понимания, и она вряд ли возможна, если не предположить, что существует какой-то неучтенный нами фактор - или скорее актор в картине мира. Вряд ли это конечно антропоморфный Б-г, но то, что иногда называют Абсолютом, на эту рольь вполне подходит. И думаю, мы идем в стороны научного понимания Абсолюта, но средствами не только науки. В конечном итоге полагаю, что дуализм идея-материя будет осознан скорее как дуализм волна-частица, чем в рамках противопоставления первичности и вторичности чего бы то ни было. "Разбей камень - и в нем будет Б-г "

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин, Марина Романенко

Сережа, ты можешь указать на какие то тексты, где все это выражено более ясно? Что касается трактовки антропного принципа такими учеными, как Линде, мы уже здесь касались этого не раз, все это никакой не 4й путь.

Леша, я таких текстов не знаю, но у меня есть ощущение развития в этом направлении. А антропный принцип конечно не четвертый путь, я его приводил лишь как пример, на мой взгляд, достаточно тупикового развития, когда для ответа на каждый новый вопрос нужно создавать неочевидную гипотезу, а для подтверждения ее - еще одну, причем в области, где экспериментальное подтверждение вряд ли возможно.

Сережа, тогда такой текст должен написать ты.

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

Ну может быть, при случае и под настроение )

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Алексей Буров

Интересный текст, но Линде ближе к устройству моего сознания, да и подсознательного тоже...

...Бог неизбежен, как дополнение доказуемого мироздания до полного...

могу лишь процитировать его ответ, сведенный мной в строчку выше...

"Какое место в предложенной теорией множественной Вселенной картине мира могут занимать религиозные представления?

Я могу предложить такую аналогию. Когда Колумб открывал Америку, он приплыл к ее берегам на корабле. То, на что была способна его экспедиция, — это сделать карту побережья. Для того чтобы узнать, что там внутри, нужно было слезть с кораблей и пойти вглубь материка и там уже работать другими методами. Так же и наука: она старается сначала исчерпать все те методы, которые есть под рукой, а уже после этого думает, нужно ли нам искать какие-то другие, чтобы пойти дальше. Пока практика такова, что мы можем понять мир все глубже и глубже, не привлекая идей более абстрактного типа, к которым я отношу идею о Боге, а также тот вопрос о сознании, о котором я сказал немного раньше. Прогресс идет настолько быстро, что для решения большинства вопросов, которые люди задают, достаточно инструментария, который у нас есть. Но если будет такой момент, когда мы уткнемся в стенку, чего пока что не произошло, то люди начнут думать — какие еще гипотезы нужно привлечь. Я полагаю, первое, что начнут делать, это объединять физику с теорией сознания. Может быть, потом и это придется расширить, но как, я пока не знаю."

У меня на этот счет совершенно другая точка зрения. Знание о Боге, если оно вообще может быть получено, есть самое важное. Если наука что то может по этому поводу сказать, тем лучше. Апостол Павел считал, что Божество может быть усмотрено из рассмотрения творения. 

Эту реплику поддерживают: Iouri Samonov

Алексей, все дело в том, как устроено наше восприятие и сознание...

...я с уважением отношусь к Вашей противоположной, извините за навязчивость, более эмоциональной точке зрения, по поводу фундаментальной проблемы человека - ориентации в беконечности мироздания...Ваша т.з. была близка моей  десятилетия, но что-то или кто-то изменил ее, и это изменение сделало меня сторонником Линде...

если у меня будет еще одна жизнь посвящу ее изучению взаимосвязи астрофизики, сознания и подсознательного, думаю, через сорок тысяч лет от нашего Бога не останется даже воспоминаний, поскольку доминировать безусловно будет Другой...

С Новым годом!