Я давно хотела начать рассказывать о тех, кто меня окружает в Израиле, то есть об участниках программы Masa Artel. Но как-то не складывалось: то формат не тот, то идей нет, - и приходилось довольствоваться общими рассуждениями. Теперь же, наконец, у меня есть и герой, и история - а если точнее, то два героя и две истории.

С Левкой мы приметили друг друга еще в день знакомства группы. Смеялись до колик на берегу Средиземного моря во время первой экскурсии в Тель-Авив, да так и познакомились. Жалко, что я не могу просто показать вам, как он идет по городу и внезапно обрастает самыми удивительными знакомствами, записываясь наблюдателем на выборы, выбирая смузи у продавца фруктов или брея голову в русской парикмахерской... Такой видео-тур, конечно, сказал бы о Левке больше, чем мои неуклюжие слова. Но пока в человечий глаз не вмонтированы по умолчанию видеокамеры, придется довольствоваться своими литературными умениями, и просто рассказать о нем самой.

Странно говорить так о человеке, с которым я вот уже три недели почти непрерывно хохочу, и я не знаю, согласился ли бы он сам со мной, но я почти физически ощущаю в его вечной  веселости привкус какого-то нездешнего, даже экзистенциального отчаяния... В свои смешные, младенческие почти 23 он как-то ухитрился разочароваться в себе самом так сильно, что кажется перестал воспринимать себя всерьез. Кажется (но только кажется), что его невозможно расстроить, задеть или высмеять. На самом же деле он, скорее, слишком уязвим, но как настоящий шахматист опережает тебя на ход: смеется над собой первым, шутит первым над любым своим недостатком, и первым же сам себе задевает, едва только почуяв свою малейшую уязвимость. При этом он не готов оставаться в тени: бонвиван, серцеед и лидер общественного мнения, он быстро теряет интерес к любой игре, если она не помогает ему быть в центре внимания. Уроки, публичные игрища в Alias и карнавал как-будто специально созданы для того, чтобы потешить окружающих, побыть востребованным скоморохом и, легко обведя всех вокруг пальца, насладиться полагающейся порцией внимания. Есть какие-то вещи, в которых он вполне успешен и реализован, но даже их он умудряется превратить в байку, легенду и оснастить бессмысленным, но ярким и даже привлекательным фарсом.

Самое удивительное, что все его вроде бы простые трюки по привлечению чужого внимания, оказываются неизменно эффективны. Грубый, нарочитый флирт или дурацкое сюсюкание, ослиное упрямство или мальчишеская несобранность - все, что вы никогда бы не простили никому другому, в его исполнении вдруг становится просто гримом, актерской маской, театральным приемом. Их вроде бы глупо воспрнимать всерьез и хоть как-то оценивать, поэтому приходится принимать как данность. А начав принимать, привыкаешь и со временем перестаешь оценивать вообще.

Вот с таким примерно персонажем - любители визуальных образов могут здесь дорисовать рост и широкие плечи баскетболиста, мальчишечью худобу и аскетично бритую голову - я вечерами хожу гулять по городу, чье название переводится с иврита как "Врата Надежды". И в какой-то из таких в меру бесмысленных и прекрасных вечерних променадов, на перекрестке на нас буквально обрушивается, заблудившийся в улицах Петах-Тиквы, Александр Лазаревич.

Александру Лазаревичу несколько больше 80. Недавно овдовевший, одинокий выходец из России, счастливый от нашей покладистости и готовности слушать, он немедленно выкладывает нам почти всю свою биографию. И она звучит как готовый сценарий для театра, искушая меня с того момента и по сей день....

Родился наш герой где-то в сердине тридцатых, поэтому осознанное детство его выпадает как раз на военные годы в одной из окупированных деревень Белорусии. В ночь, когда немцы пришли в деревню, чтобы расстрелять бывших там евреев, у мальчика Саши хватило то ли безумства, то ли сообразительности в одиночку сбежать в сторону ближайшего леса. Несмотря на то, что его пытались догнать и даже стреляли, он добежал до какой-то соседней деревни, где прятался целую ночь, чтобы наутро узнать, что его родителей и всех, кто оставался в его деревне, ночью расстреляли. Юность он ожидаемо проводит среди партизан, доживает благополучно до победы, а дальше проживает жизнь, которой с лихвой хватило бы на тройню менее удачливых красавцев.

В начале он работает в школе преподавателем словесности, а затем приезжает в Москву, где пытается знакомится со сценаристами и драматургами 60-х и даже пытается сам играть в театре. В итоге становится экскурсоводом, который исправно водит столичных туристов по Москве, показывая им театр на Малой Бронной, хрестоматийные Патриаршие пруды и стоящий неподалеку дом-музей Цветаевой. И этот переезд не последний: затем наш герой переезжает вместе с семьей - женой и тремя детьми - в Израиль. Тут он, наконец, находит здесь свою актерскую труппу и начинает участвовать в стихотворных театральных постановках, приезжая с гастролями и в когда-то родные Минск и Москву... Милосердный сценарист поставил бы точку в этом месте и пустил фоном бравурную музыку, но жизнь, к счастью или к сожалению, продолжается.

Здесь на границе погибает один из их сыновей-близнецов, двое других вырастают и начинают свою жизнь в новой стране. В какой-то момент тяжело заболевает и затем умирает жена, и он остается один. В квартире, где они жили сначала с детьми, а затем вдвоем. С вещами, ощутимо напоминающими обо всем, что происходило здесь до последнего времени. С голосами, притаившимися в обоях и запахами в постельном белье. С бесконечными стихами, которые до сих пор исправно хранит память. С неутихающими воспоминаниями. Но - совершенно один.

Слушая его, я не могла избавиться от внутреннего вопроса: что я чувствую к этому человеку? Последние факты его биографии, вкупе с его очевидной потерянностью и какой-то внутренней тоской, казалось бы, должны были вызывать жалость. Жадность, истосковавшегося по общению человека, с которой он выливал на нас свою историю, тоже. Но его молодой задор, его готовность флиртовать с нами, шутить - порой на грани фола, а порой и вовсе за гранью - его открытость, самоирония и почти мальчишеское бахвальство... Все это провоцировало никак не жалость, а скорее... восхищение?

Повадки его выдавали в нем абсолютного победителя, безоговорочного лидера, изобличали такого же харизматика и любимца женщин, как тот, что стоял по другую руку от меня, во всей красе своих щенячих 23-х, еще только предвкушая будущие победы и разочарования. Такое ощущение, что будущее решило напомнить нам, как краток тот миг, который мы проживаем сейчас и прислало весточку.

...По дороге домой мы тщетно искали слова и пытались обмениваться впечатлениями. Я и сейчас мало приблизилась к тому, чтобы хоть как-то облечь в слова то, что мы чувствовали, стоя вечером перед Пуримом рядом с одиноким русским стариком, заблудившимся на улицах Петах-Тиквы. Но что-то важное все-таки дернулось внутри, и именно это  заставляет меня продолжать говорить об этом.