Покровский женский монастырь в Бюсси-ан-От

фото: www.flickr.com /Jakob Smith

В конце 2012 года, в доме Русского зарубежья имени Александра Солженицына состоялась конференция, посвященная 90-летию старейшего русского издательства зарубежья — «YMCA-Press». На конференцию съехались гости из разных стран.

Из всех собравшихся гостей эмигрантов первой волны можно было узнать по чистому русскому языку, ясному взгляду и идеальной осанке, несмотря на почтенный возраст. Среди гостей был и Никита Алексеевич Струве, представитель третьего поколения первой русской эмиграции, “семейное” начало которой положил его дед Петр Струве – лидер кадетской партии и непримиримый оппонент Ленина. Выпускник Сорбонны, профессор славистики Никита Струве возглавляет парижское издательство “ИМКА-Пресс”. Именно в нем в начале 1970-х годов впервые на Западе Струве опубликовал романы Солженицына "Август 14-го" и "Архипелаг ГУЛаг". В Россию Никита Алексеевич приехал с семьей, женой Марией Александровной Струве (Ельчаниновой) и сыном Даниилом Струве, доцентом университета Париж-Дидро.

В перерывах между выступлениями и просмотрами фильмов мы поговорили с Марией Александровной (в этом году ей исполняется 90 лет), и с Даниилом о ценностях, которые они прививали и прививают своим детям, о том, что они думали о России сейчас и в детстве, и почему семья, родившись уже во Франции, так блестяще владеет русским языком. Воспоминания и настроения, которые волновали представителей русской интеллигенции, оказавшихся за границей без права появления в России на несколько десятков лет, актуальны и сейчас, несмотря на то, что беседа состоялась более двух лет назад.

Мария Александровна Струве, дочь священника Александра Ельчанинова, автора “Записей” и духовная дочь отца Сергия Булгакова, основательница и руководительница иконописной мастерской в г. Плезо (Франция), член-сотрудник общества “Икона” в Париже: Мария Александровна СтрувеПервым словом у моей старшей сестры было слово "хлеба", вокруг был страшный голод. К тому моменту моего дедушку, военного, уже выставили из России, и семья жила в Тифлисе. Сначала из России просто выставляли в никуда или отправляли в Европу, а позже – ссылали в Сибирь. В начале ХХ века в России считалось нормальным отправлять людей "куда хотите" – без денег и имущества. Часто получалось, что начальники и уважаемые военные, уехав, становились продавцами овощей, чтобы хоть как-то зарабатывать себе на жизнь.

Все три волны русской эмиграции абсолютно разные. Представителей первой – изгнали, эмигранты второй и третьей уезжали по собственному желанию. И немцы, и коммунизм были достаточно жестокими, поэтому вторая и третья волна отправлялись из России с одной мыслью – подальше от всего того, что происходит в стране. Первые, те, кого выгнали, кроме тоски и боли за Россию, ничего не испытывали. До эмиграции отец учился в тифлисской гимназии вместе с Павлом Флоренским, но Флоренский так и остался в Тифлисе, а мою семью, включая мать, родители которой были военными и педагогами, посадили на пароход и отправили в неизвестность без денег, вещей и с маленькой сестрой. Пароход приплыл в Константинополь, и мой отец, педагог, сразу стал разнорабочим, чтобы кормить семью.

И для папы, и для других русских, оказавшихся в такой ситуации, было абсолютно все равно, чем заниматься. Главной мыслью было то, что Россия разрушается. Чуть позже наше семейство отправилось в Ниццу. Там, за 9 лет до революции уже был построен большой собор. До революции в Ницце обитало много людей из России, и богатые русские кварталы процветали. Среди русских жителей французского побережья того времени встречалось немало обеспеченных семейств, приезжавших на несколько месяцев в году жить в замках и на виллах. Русские любили ездить по Европе, те, кто побогаче, в какой-то момент, конечно, там и остались, им просто не дали вернуться.

Николаевский собор

фото: www.flickr.com /sftrajan

Первая эмиграция, состоявшая в основном из интеллигенции и военных, в бытовом смысле была совсем непрактичная, у многих из второй волны имелись разные специальности и способности, потому что это был народ, который сознательно удирал из России, чтобы избежать ссылки в Сибирь и непосильной работы. Первая волна встречала вторую с радостью: вторые были глубоко несчастны и потрясены, потому что в России уже наступил страшный голод. Представители первой, несмотря на непрактичность, были сообразительными, военные и интеллигенция быстро поняли, что Россия провалилась. Вторая, представители которой были в основном из народа, понадеялась на лучшее. Им было очень трудно, русская история всегда была немягкой с народом.

С появлением новой волны в Ницце стали открываться разные “столовки”, все сообща определяли и распределяли, кому где жить, кого и как кормить. Отец любил землю, и когда мы только приехали, он сначала работал садовником у какого-то богатого американца, а вскоре стал священником, это был главный план его жизни, несмотря на то, что папа был довольно молод. К тому моменту моей старшей сестре исполнился год. Следом родился мой брат, а потом я. Отцу как священнику не платили, мы жили в большой бедности, но все-таки жили. Мама стала писать иконы, а папа параллельно со священнослужением стал преподавать русский язык во французском лицее. Меня намеренно поздно отправили в лицей, до него я ходила в детский сад при церкви, где работал отец. Я помню, что иногда даже не могла идти учиться, потому что не было обуви. Но главная мысль моих родителей была в том, чтобы дети сохранили язык и религию.

Настроения попавших в первую волну сводились к тому, чтобы непременно вернуться в Россию, когда закончится происходящий там ужас. Речи о том, чтобы забыть страну, не было. В соборе и детском саду при нем все общение происходило по-русски. Ставились спектакли на русском – все только и думали о том, чтобы не потерять язык. Общим и основным эмоциональным фоном, который постоянно присутствовал в нашем эмигрантском обществе, было состояние страдания за Россию. Это состояние было у всех, и у тех, кто был вынужден оказаться кухаркой и прислугой в собственном дворце. Таких тоже было не мало.

Мы все жили во время грубых перемен, переживали и страдали от страшных цифр о десятках миллионов убитых. Россия истекала кровью и погибала, страдали от этого осознания, конечно, родители. Мы, дети, знали Россию лишь по разговорам и сильной тоске всей первой эмиграции по стране, которая проваливалась в тартарары. Первая эмиграция, наверное, пострадала больше всего, и пострадала в первую очередь, психически. Нас с детства учили главному – не забывать Россию, не забывать, что она претерпела, помнить то, что претерпели родители и те, кто оказались с нами в это время. Одна из основных идей в разговорах взрослых того времени была в том, что “мы виноваты”. Виноваты, потому что не сумели спасти Россию от зла, от расстрелов миллионов людей. И мы тоже невольно росли с этой мыслью, потому что так думали наши родители.

Cейчас, конечно, уже другое время, но я надеюсь, в школах изучают историю ужасов, которые происходили в стране. Такое никому и никогда нельзя забывать. И, конечно, всегда нужно сохранять язык. У нас даже правнуки говорят по-русски. Дома говорят по-русски. Потому что это наши корни. И, надо сказать, у нас немножко другой язык, чем в современной России, мы сохранили его прежним, дореволюционным. Сохранение русского языка было вторым по важности после сохранения религии. Даже француз, за которого вышла замуж старшая сестра, выучил русский язык. Он комично говорил по-русски, но все же говорил. И их дети тоже говорят по-русски. А когда у нас с Никитой появились дети, мы постоянно думали о том, как важно не забыть, что мы – русские, как важно, чтобы дети не забыли русский язык. И, конечно, выжить в эмиграции нам помогла церковь, религия. Церквушек и церквей в Ницце было довольно много, и большие, и малые, и в квартирах, все они были построены еще до революции.

Мне очень интересно, знает ли сейчас Россия, ценой каких страданий ей стоило достичь того, что есть сейчас. Не знаю, преподают ли это в школах. Теперь эмиграция может приезжать в Россию, прежде же было нельзя. Сейчас все нормализовалось. Было ужасно. Революция залила Россию кровью. И народ убивали, и аристократию, и ученых, и священников. Боже, что было с церковью. Надеюсь, Россия этого не забывает. Преподают ли это на уроках истории? Сегодня в России уже совсем другое поколение, и я не знаю, что сейчас изучают в русских школах о конце XIX и начале XX века. Считается, что было 60 миллионов убитых в годы революции. Только убитых, а не умерших от голода. Надо, надо изучать историю России, которая была чрезвычайно трагична. И ведь тогда никто еще не знал о психологии, понимаете? Людям было очень трудно переживать то, что с ними происходило. Единственное, что нас спасло – это религия и русский язык”.

Даниил Никитич Струве, преподаватель японского языка и литературы университета Париж-VII, доцент:

Какое было у меня первое слово? “Бедная Россия”, конечно, “Спасай Россию”. Если серьезно, первое свое слово я сейчас и не вспомню, но все детство, сколько я себя помню, говорили только о России. Все книги и разговоры были только на русском. Основной семейной традицией было чтение книг. К тому времени уже выходили советские детские книги – Маршак, Чуковский, мы даже не учили французский, пока не пошли в школу, и дошкольниками уже умели и читать, и писать по-русски. Язык нам передавался и через книги, потому что в нашем обществе было не так много русских. Весь наш мир существовал в рамках маленького эмигрантского общества, теперь его уже особо и нет.

Главным развлечением были прогулки, наблюдения за природой. Конечно, французская природа не похожа на русскую, и летом мы часто выбирались в горы, было в этих пейзажах что-то общее, сближающее с Россией. Но самым важным связующим звеном были книги. Много книг. Мы читали классику и учили стихи. Помню, что все детство читал «Лесную газету», выходило такое издание для детей о природе. В общем, Запад с Россией соединяла природа.

Все-таки родители были немного странными людьми, они поселились в пригороде, куда никто не хотел ехать, дом был не обустроен, машины не было, телевизора у нас тоже не было. У нас были книги, прогулки и поэзия. Учили классику, поскольку отец занимался русской поэзией, то конечно это были Ахматова, Мандельштам и т.д. Позже к образованию добавились песни Окуджавы. Мы не ходили в сад, жили очень замкнуто, с социумом начали знакомиться в 6 лет, когда пошли в школу и стали там иностранцами. У меня есть сестра, и то, что я не единственный ребенок,  облегчало план родителей как можно дольше изолировать нас от общества. И в церковь нас конечно тоже таскали.

В Бюсси-ан-От есть монастырь, с которым мы были тесно связаны. Родители там жили год, там я научился ходить, и уже потом мы довольно часто приезжали туда из Парижа. Это абсолютно русский монастырь с монахинями из России, раньше там все говорили по-русски и в церкви, и за ее пределами. Хотя сейчас, конечно, уже все не так. Из языков остался только старославянский, а покидая монастырские стены, люди сразу переключаются на французский. Но и сейчас в этом месте много русских, часто можно услышать и молдавский язык.

Покровский женский монастырь в Бюсси-ан-От

фото: www.flickr.com /Jakob Smith

Поддерживать традиции – это не значит повторять то, что было. Для формирования мировоззрения и воспитания важна среда. В моем детстве была среда, был дух и атмосфера, были люди, которые ее создавали. Хотя среда была узкой, и атмосфера была несколько удушливой, эмигрантской. Может быть, поэтому меня потянуло в Японию, куда я попал немножко случайно. Возможно, интерес к японской культуре возник оттого, что когда мы были маленькими и ездили в монастырь, то часто видели там японских послушниц. Да и Николая Японского в нашем круге почему-то чтили, как и японцев в целом. Конечно, когда я после обучения вернулся домой, то был рад возвращению в Париж, но все-таки уже не мог влиться обратно в ту среду, которая уже почти исчезла, просто прошло время.

Что я рассказываю сыну о России? Сын сам приезжает в Россию, он знает про свои русские корни, но он не русский в том смысле, что у него вообще не было выбора – жить во Франции или Москве, к тому же мама у него гречанка. До 6-ти лет сын говорил по-русски, а когда пошел в школу, перестал. Он уже не считает себя русским. Нам же с детства прививалась идея о возвращении в Россию, взрослые думали о том, что пройдут смутные времена, и можно будет вернуться, мы с сестрой тоже этим жили, для этого и сохранялись традиции. Там, в России, не было свободной жизни, а нам очень хотелось жить свободно, хотя бы за границей. Этими идеями мы жили до 1991 года, а в 1991 году все внезапно потеряло смысл. В который раз. И сейчас мы видим, что Россия изживает свое советское прошлое достаточно медленно, медленнее, чем мы думали.