Все записи
16:54  /  29.03.11

594просмотра

Я возвращаюсь к себе

+T -
Поделиться:

Это второй пост. Читать отдельно не имеет смысла. Только после

Родная моя, любимая. Я не задумываясь отдала бы жизнь за тебя - это самое лёгкое. Ты, не задумываясь отдала бы жизнь за меня - это легче пареной репы.

Жить вместе каждый день – посложнее будет.

Мне страшно писать это, но я должна пройти насквозь и выйти с противоположной стороны. Иначе останусь в лабиринте – в чёрном туннеле прошлого.

Когда-то прочитала книгу Марии Рива, дочери Марлен Дитрих - два тома пасквиля, опубликованного при жизни матери, сокративших и отравивших последние дни. Поклялась себе жить так, чтобы ни на йоту не быть похожей.

Поэтому пишу сейчас в открытом эфире. Вам судить, но я не могу больше: молчание тянет к краю – а я не имею права.

Пусть это будет. Тогда тем, кто не испугается побыть рядом, станет понятно.Мы не должны были ни минуты быть вместе. Мы любили друг друга, но были полярно противоположными. Никогда не понимали друг друга. Не было душевной близости. Была страшная тяжесть всегда, с моего детства - с твоей молодости:::Нас приговорили друг к другу решением суда при твоём разводе с папой. Вот фотография в моём детском альбоме, который сделал папа.

Мне полгода, у вас уже перемирие, я - уже на руках у папы.Вся наша жизнь с тобой делилась на две половины: можно дышать – порознь;  удушье – вместе.

Но мы не могли расстаться, даже разъехаться. Я сбегала из дому при первой возможности с ранней юности. Ты возвращала меня – я возвращалась сама.

Нас, словно каторжников, приковало друг к другу чувство вины. Мы обязаны были полюбить друг друга: ведь мы мать и дочь. Как же так можно? Ведь мы – хорошие люди. Почему не получается? Почему не понимаем?

Мы чувствоали страшную ответственность друг перед другом. Надо побыть вместе подольше.

Глупость - невежество. Это только сейчас начинают появляться книги и специалисты по межличностым взаимоотношениям. В советские времена были исключительно психиатры, то есть спецы по клинически больным. Это сейчас мы бываем на Западе – знаем, что дети обязаны вылетать из гнезда.

Мы пытались изменить друг друга. Я навязывала тебе то, что ты ненавидела всю жизнь и боялась. Ты навязывала мне то, от чего меня рвало и я теряла сознание – в буквальном смысле.Когда меня рвало – ты помещала меня в больницу, а когда теряла сознание регулярно – мне делали миллионы анализов.Хотя объяснялось всё просто: пост-травматтический детский невроз после смерти папы и эмиграции. В другой район – другую школу – другую среду.

К другим людям, лицам, разговорам, вони заводов, чужим запахам невкусной для меня еды из соседских квартир.

Ты готовила чудесно. Я тоже хорошо готовлю, люблю и умею. К нам частенько приезжали после ресторанов-посольств поесть "нормальной еды, а не ритуальной". Домашней - твоей и моей.

Но с моего "папиного" детства  привыкла к ресторанам раз в неделю: к белым скатертям и пузатым хрустальным бокалам, к официантам, к тому, что нельзя сутулиться и прислоняться к спинке стула. К едва слышному гулу голосов и смеху за соседними столиками. К вину, которое официант по просьбе папы наливает мне в бокал: чайную ложку – через год/два столовую ... К сложной палитре запахов и вкусов: «Националь» с рыбной солянкой и берлинскими пирожными, «Узбекистан» с лагманом и всем-всем-всем остро бараньим, «Будапешт», «Прага», ближняя «Нарва» и чуть подальше «София», чебуреки в Сокольниках и пельмени в павильоне с быком на крыше на ВДНХ...

Я привыкла к нашей огромной барской коммуналке. После исчезновения родителей в 1939 году и многолетнего бегства по стране в начале 1950х ты приехала в Москву, разыскала гимназическую подругу своей мамы – мою будущую бабу Сашу. Бывшую владелицу нынешней коммуналки.

Странной квартиры, откуда не вывезли мебель – ореховая мебель, огромное зеркало ("ореховые рамы у зеркал, каренинской красою изумленных" - это про наше, в коридоре). Бронза и картины так и остались на своих местах. Просто соседи так и жили в коммунальной квартире с мебелью прежней владелицы, которая проживала там же в крохотулечной хибаре из половины её бывшего будуара.

Цитата из Моих настоящих мужчин:

"Баба Саша жила в квартире, которая до революции принадлежала ей. Потом квартиру, естественно, отобрали и превратили в коммуналку. Забавно, но дом наш пока цел и невредим вопреки особенностям градостроительства нашего времени.

Дом «с башенками» или «с двумя буквами А» располагается на Садово-Сухаревской во дворе «Форума». Сто лет назад это был вполне комфортабельный доходный дом. Квартиры не шикарные, но вполне приличные. После социалистических преобразований у бабы Саши осталась половина бывшего будуара.

В своём первоначальном виде будуар представлял собой просторное помещение – раздвижные полированные двери делили его на две неравные части. В помещении побольше ночевала хозяйка, а то, что поменьше, предназначалось для гардеробной. После превращения в коммуналку, в бывшей гардеробной прорубили дверь в коридор – получилась отдельная комната.

После войны эту комнату, переделанную из половины будуара, получил мой папа. Полированные двери остались просто как украшение – их до моего появления на свет не открывали. Александра Ивановна была не кем-нибудь, а дочкой генерал-губернатора одного южного города. Остра на язык невероятно, от прежней жизни сохранила немало; это касалось вещей, воспоминаний, образа жизни и образа мыслей. Ничего не боялась. Во-первых, по характеру была не из пугливых, а, во-вторых, её брата и сестру угораздило во время гражданской войны сражаться на стороне красных. Две другие сестры благополучно эмигрировали, а Саша с младшей сестрой Лизой остались в Москве.

Александра советской власти презрительно не замечала, при этом спекулировала «красными» родственниками, которые ушли из жизни то ли во время гражданской, то ли сразу после. Спекуляция родственниками не была цинизмом ради цинизма. Баба Саша полагала, что жить в предлагаемых обстоятельствах лучше, если сделать обстоятельства максимально приемлемыми. Ей удалось собрать в бывшей собственной, а ныне коммунальной квартире замечательную компанию. Те же, кто не подходил нашей коммуналке по духу, таинственным образом перемещались в другие квартиры нашего же дома.

Как ни удивительно, но «уплотнение друзьями» практиковалось в те непростые годы. Понятно, что никто не делился опытом, просто незнакомым людям в разных концах Москвы (наверное, и других городов) приходили в голову одинаковые рецепты, как очеловечить пакость рейдерства тех лет. Если ничего не путаю, семья Петра Леонидовича Капицы поступила аналогичным образом".

Во второй половине будуара жил мой папа. Так родители и познакомились. Поженились за городом у знакомых 31 декабря.Из нашей барской квартиры ты уехала после развода с папой.

К этим знакомым под Ногинск меня и пошлют на пару летних недель перед тем, как поехать то ли с сначала с папой, то ли с мамой отдыхать.

Именно там прозвучит телефонный звонок: скоропостижно умер папа. Я не заплакала – потеряла сознание (в первй раз)... А дальше ...

... твоё Кожухово. И мы вдвоём. И ты на трёх работах. И надо понять, а не понимается. Полюбить, а не любится. Привыкнуть, а не привыкается. НИ КОГ ДА.

После смерти папы мне не позвонил никто из наших привычных гостей. Видимо, тебе звонили с соболезнованиями. А о девочке забыли - и я осталась в космическом одиночестве.

Снимок сделан в мае. Через несколько дней я уеду ("чего торчать в Москве? Это ж всего на пару недель") - а он умрёт. Совсем рядом с домой - напротив института Склифасовского, на глазах у водителя персональной машины - с таблеткой нитроглицерина в руке. Умер 8 июня – в сентябре меня привезли к тебе.

Попала в самый отдалённый край Кожухова. Мрачный заводской район. От метро Кожухово отделяла вонючая железная дорога, через которую перекинут страшный высоченный железный мост с крутыми ступеньками, между которыми светилась пропасть грязных рельс.

У меня на мосту кружилась голова, поэтому я шла к метро и ехала на маршрутке в самую крайнюю глушь, где пахло шинным заводом и ещё чем-то отвратительным.

Крошечная однокомнатная квартирка в огромной доме с совмещенным санузлом (слово-то какое поганое), практически без коридора и с кухней из комнаты.

Ты всю жизнь смотрела на меня с некоторым изумлением: вроде, сразу избавилась от ошибки молодости, от брака с душевно чужим человеком. А тут рядом – всю жизнь абсолютный клон. ??!!

Вы с папой ругались исключительно друг с другом, ну и со мной не церемонились - никогда с другими. Во всяком случае я ни разу не видела. С другими – снисходительны и корректы. Папа ироничен, ты – мягка и деликатна.

Ты тоже ругалась исключительно со мной. За пятьдесят лет вместе не поссорилась ни разу ни с кем другим – со мной миллионы раз. Увы, часто серьёзно и мучительно. С долгими молчаниями.

С папой вы ссорились уморительно. Начинали ругаться, потом папа иронизировал. Ты смешлива. Начинала хохотать ... и сквозь смех продолжала ему высказывать претензии.Большой коллектив нашей коммуналки обожал эти концертные номера.

Обожали сцены перед твоими частыми приездами. В ожидании «тирана с мягким и отзывчивым характером». Сказал Константин Топуридзе, муж Рины Зелёной про себя – но это совершенно про тебя.

Мгновенно засовывались по углам не успевшие постираться рубашки, носки ... Мылась посуда ... вытиралась пыль с лошади (то ли Трубецкого то ли Лансере?), расставлялись стулья, высмаркивались носы ...

Приезжала ты ... ругала нас ... обедала с нами ... целовала нас всех-всех-всех, включая Джильду ...делала уроки со мной ...и ... уезжала на папиной служебной машине в своё Кожухово ... к своей работе ... к кабинету, где воняло больницей и противной столовкой. Но это было где-то там, за три девять земель в твоём тридевятом царстве.

А у нас тут же на ореховых столиках оказывались не донесённые до таза в ванной грязные папины рубашки, ... у меня сама собой расплеталась одна косичка, ... у бабы Саши подгорала рыба или котлета, ... её выбрасывали или оставляли папе ...,.

Мы же с облегчением отправлялись обедать в соседнюю вегетарианскую столовую (что вплотную с Форумом (в столовой теперь Villeroy & Bosh), где водились волшебные медузы желе, симбуков, и пудингов. Мы налопывались этим желатином, приправленным молоком или непонятными цветными красителями ... и никакого тебе полезного детям и взрослым «первое-второе-третье».

А вечером – папины гости. Пианино ... шпроты – сыр-колбаса из Елисеевского. Киевские котлеты из «Украины» или шашлык с лавашом из «Арагви» ...

Разговоры до глубокой ночи. Я засыпала под эти разговоры и пианино ... за закрытыми ореховыми ставнями гардеробной.

Вот ты валяешь дурака у нас в гостях на Садово-Сухаревской.  Видимо, на Новый Год.

Когда после смерти папы мы стали жить вместе, ты пошла работать в три места. Уходила в темноту – возвращалась из темноты. Мать-одиночка с девочкой подростком.

Женщина с такой внешностью могла не работать НИ ДНЯ. Могла наслаждаться творчеством, работой, профессией. Тебе сто раз предлагали защищаться – ты отказывалась. Надо было зарабатывать.

 

От твоей внешности у мужчин на улице выпадали портфели из рук. Я видела, как они оборачиваются. Как спотыкаются. Как не могут оторвать глаз. На тебя западали. Известный артист каждый вечер стоял у кромки подземного перехода – ждал момент, когда ты поднимешься. Не пытался подойти или заговорить: приходил посмотреть каждый вечер или утро (видимо, когда спектакль).

Я знаю – я тоже тебя там поджидала. Я его видела – ты не замечала.

Мы с тобой ходили на все премьеры в театры и в Дом кино – потому что приглашали тебя. Чтобы хоть пару часов побыть рядом.

Вильгельм Геллер, главврач поликлиники литфонда на Черняховского знал тебя с твоей юности - постоянно звал к себе. Он столько десятилетий восхищался тобой. Рыцарственно, деликатно. Я тоже уговаривала уйти из заводской среды. Ты отнекивалась: «Работать с сумасшедшими? У них же у всех мания величия?»

То же с поликлиникой Большого театра. А мне хотелось хоть на крошечку вернуть «запах», ощущение прежней папиной жизни. Чужой для тебя.

С работой, конечно, права. Андрей Сергеевич Анофриев (напишу про него – скоро) и директор 1 ГПЗ Громов в заводской поликлинике создали тебе сказочные условия. Почти недостижимые по советским временам.

Огромный светлый кабинет. Оборудование по последним мировым стандартам. Купленное на заводские средства. Пациенты вечно жаловались: когда ты подбираешь линзы, видят отлично – а после заказа в аптеке всё не то. Ещё бы! Конечно "не то": ты-то подбирала по цейсовским стёклам, а получали заказ в аптеке – с «оконным» советским

Мужчины тебя приглашали: на работу, в театры, на концерты .... Смелые осыпали цветами, робкие – мерзли у переходов. Все – не могли оторвать глаз.

А ты улыбалась, демонстрируя свои «жемчуга». На которые жаловалась из-за вечного пародонтоза. Говорила, как мне повезло, что у меня папины – с другой эмалью: не такой голливудской, зато покрепче.

При лёгкости, доброжелательности, открытости людям, сострадании, дружелюбии и дружбе – отрицание близких, интимных отношений.Никого не подпускала дальше кабинета, напичканного оборудованием. Они ходили к тебе в эту «камеру пыток» годами. Потом женились – и продолжали ходить. Уезжали в другие города ... потом страны – приезжали хоть раз в год ... посмотреть на тебя. «На консультацию» - всё в ту же «камеру пыток». Стокгольмский ты мой синдром. :-)))

Солнышко моё любимое, ПОЧЕМУ тебе не нужны были мужчины в жизни? Всего однажды ты показала мне какого-то "инженера". «Ты не против, если он немного поживёт с нами?»

Я, естественно, свалилась в обморок. НУ И ЧТО??? Я и без "инженера" регулярно падала в обморок?!

Ещё бы я была за? Не обращала бы на меня внимания – и всё.  «Инженер» исчез в секунду. По-моему, ты испытала облегчение. Больше я его не видела ни разу. Не помню ни лица ни фигуры.

У папы-то в последние годы появилась другая женщина. Он не привёл её в наш дом: всего раз показал мне призраком. Я, понятное дело, закатила скандал. Он носом не повёл – впоследствии разрулил бы ситуацию. Как-то бы расшутил. Постепенно свёл. После смерти осталась масса фотографий, где они вместе.Не успел. Зато я (до 2009 года) считала, что убила его тем скандалом.

Но почему они тебе совсем не были нужны? Тебе же было бы проще, легче в жизни. Мне было бы проще. Нам было бы проще расстаться.

Мы с тобой дружили. Не понимая – принимали непонимание. Мы стояли друг за друга  - не соглашаясь в душе.Это было ужасно, потому что через силу.Ты терялась, когда я заболевала. Врач, хладнокровный, по-хорошему циничный ... у тебя опускались руки, стоило мне захворать. Там, где папа бы посмеялся и разрулил не особо заморачиваясь, у тебя опускались руки - ты напрягалась. Серьёзничала.

Правильно, лапочка моя. Как иначе? Никак иначе не получится, если не понимаешь – не чувствуешь, не «интуичишь» ...

У меня было то же самое. Поэтому мы скрывали друг от друга наши болячки, неприятности ... Почти не разговаривали - не о чем. Так неправильно. Так очень тяжко.

Я привыкла к другому – мне комфортно по-другому. Тебе тоже – ты делилась с подругами, с коллегами.

А я искала близкого мальчика, потом мужчину. Просто друга. Я не могу найти общий язык с женщинами. Я их не слышу – мне некомфортно. Меня воспитал мужчина.

Ты хотела для меня идеального партнёра ... принца. Каких не бывает. А мне было достаточно близкого, понятного ... всегда одного и того же психотипа.А тебе были понятны какие-то другие, если вообще понятны ...

- Как ты можешь унижаться?  - говорила ты мне вслед в самом начале отношений.На любую мелочь: Приготовить к столу дополнительное блюдо, которое нравится моему приятелю. Поехать по его первому зову поздно вечером. Сорваться на ночной звонок – проговорить пару часов по телефону. Надеть то, что он подарил или то, что ему нравится (даже если не совсем нравится мне).

И самое страшное:

- Он тебя не любит. Это слышала в самом начале ...и через год, через десять лет ... С одним, со вторым ... со всеми ...

Ты искренне не понимала, зачем и как можно налаживать, выстраивать отношения ... идти на компромиссы, уступать ... менять себя ... подстраиваться ....под мужчину.  А мне нужны глаза. Как меняется взгляд: желание, голод, возбуждение от того, что ты рядом не исчезает, зато по мере развития отношений добавляются теплота, доверие. И самое удивительное и волшебное: наивность, свобода и радость. Свет. Он привыкает к тебе, раскрывается, успокаивается. И всё это вместе, в одном взгляде. За это можно отдать жизнь - а лучше ради этого жить.

То, что для меня всегда было воздухом, смыслом существования ... для тебя оказывалось слабостью, отсутствием достоинства.

Он тебя не любит.» А что он делает? ЧТО?

Надо было возразить так. Но я не возражала ни тебе ни собственному подсознанию. Впитывала в себя: годы – десятилетия. Оно врезалось там.

Я не стану рассказывать все истории. Каждая связана с твоим желанием защитить меня.  Ты – искреннее чудо, и мои мужчины это понимали. Но то, что делала ты из самых искренних, лучших - нельзя было делать.

Отношения мужчины и женщины  хрупки. Они именно так разрушаются. А я обо всех этих эпизодах узнавала последней.

Твои подруги защищали меня всегда. Ограждали. Объясняли тебе Передавали мне ваши разговоры.

- Оставь её в покое.

- Что он может ей дать? Он её не любит.

- Он ей ничего не обязан давать. Просто быть рядом: обнять – утешить – рассмешить. И чтобы она его обняла – утешила – рассмешила. Приняла таким, каков есть.

И ты ответила (мне передали): «Я об этом не подумала»Я всё тебе прощу за эту фразу. Хотя прощать нечего. Ты ни в чём не виновата.

Судьба такая. Время и страна, которая распорядилась тобой так. Жизнь моя, которую я не выбирала.Ты не виновата. Тебя никто не научил.

Проклятое время, проклятая советская власть – твоё сиротство ... страх. Юность, когда надо было скрываться ... менять города, фамилию. Даже имя у тебя то, которого НЕ МОГЛО БЫТЬ при рождении. Ну какая ты Тамара, полячка стопроцентная? Имя сменили последним – в Грозном, когда прямо в театре арестовали твоего знакомого. И ты последний раз сменила город.

А потом и фамилию – на фамилию мужа, с которым прожила считаные годы. Фамилию, которую оставила на всю жизнь. Мы все трое – одной фамилии.Знаешь, я даже побаивалась помещать урну с твоим прахом в одну нишу с папой. Фотографии ваши разделила на два альбома и держала в разных комнатах. Но где-то года через три после твоей смерти позвонила твоя подруга: ей приснился сон – вы с папой вместе и смеётесь.

- Чё они делают вместе? (вопрос вылез из меня сам собой)

- Понятия не имею. Но они от тебя отстали, - сказала умница твоя подруга.

Вот тут я, наконец, успокоилась. Засунула оба ваших альбома рядышком в шкаф. Правда, первое время с опаской посматривала в ту сторону: как бы стекло не разлетелось вдребезги. Обошлось :-)

В предпоследнюю ночь твоей жизни вечером давала урок. Позвонила палатная сестра: лучше, чтобы я подошла.Все ворота, кроме главных, были закрыты. Я шла вдоль бетонного забора с чётким ощущением, за которое было стыдно, но от которого не могла избавиться: мы с тобой обе выходим из тюрьмы.Мы отмотали срок вместе.Прожили честно – отработали.

Нужно ещё какое-то время "закрыть дела" – и разойдёмся по своим судьбам. Свободными. Страшная мысль: ты была ещё жива – мы ещё были вместе. Ты знаешь, что произошло в 2009. Верю, чувствую - видела Оттуда.После этого я попросила тебя: «Не снись мне больше никогда. Успокойся – оставь меня. Лети в свою новую жизнь Я тебя люблю. Ты – родная. Мне больше не стыдно, что мы не стали близкими».

Я виновата за другое: за то, что обижала тебя. За резкость. За то, что не ушла от тебя совсем. Не дала тебе возможность прожить свою жизнь свободной. Ты благороднее - ушла первой. Мы никогда не встретимся в новых жизнях (если таковые есть).

Я отвечу на Страшном Суде за все свои обиды на тебя, за все огорчения. За то, что не провела с тобой самую последнюю ночь. Тебе наверняка было страшно и одиноко, миленькая моя.

Но мне нужны были силы на переговоры с шакальными агенствами ритуальных услуг, с моргами, с врачами, выписывающими свидететсльва и документы, с собесами ...

Нужны были силы, чтобы отказаться от вскрытия, чтобы получить документы с отрицательными онкомаркерами (я была уверена, что рака у тебя нет)...Силы разговаривать с твоими коллегами, с пациентами ...

Всё равно виновата. Они бы появились, эти дурацкие силы. Я отвечу за эту ночь, но только на Страшном Суде  - не здесь.

Странно, когда я вышла из палаты, откуда тебя уже увезли в морг – в коридоре встретила священника. Приходил исповедовать и соборовать больного. Попросила об исповеди. Он исповедовал меня в коридоре перед стеклянной стеной в парк.Отпустил грехи, ничего не поняв, сказал: «Какая глупость. Ну в чём Вы виноваты?» Я ему не поверила. Не очень верю людям, даже если они в сутанах. Иконы ближе. Наверное, грех?!

Моя любимая. Я горжусь, что ты меня родила. Мы честно прожили нашу совместную жизнь.

Но сейчас боюсь, что у меня, как тень, проявляется твоя чрезмерная самодостаточность.

Поэтому я должна написать это – открыть и отпустить в эфир. Я ухожу от тебя. Даю себе два месяца: апрель и май.

В июне я возвращаюсь к этой девочке. С таким ощущением жизни.

 

Почему нет?

Никакого звонка не прозвучит ни 8 июня ни в последующие дни. Никто не умрёт 8 июня.

Ни один мужчина не поставит меня в очередь с другими женщинами. Не станет выбирать из претенденток ...Станет налаживать отношения, потому что родилось нечто, что нас связывает. Потому что хочется познакомиться и узнать ближе.

Прошлое ушло – я возвращаюсь к себе. Ведь "даже за минуту до конца не поздно начать всё сначала".

PS Просьба психотерапевтов, которые читают мои публикации, не ссылаться на них и не использовать в своей профессиональной деятельности. Большая просьба: будьте милосердны - прочитайте и забудьте.