Что делают животные в ответ на страх?

Используют телесный уровень: нападают, убегают, цепенеют. Ступор (оцепенение) не длится долго. Как только опасность миновала, животное начинает мелко дрожать, работает огромное количество мышц и, тем самым, отрабатываются и выносятся из организма стрессовые гормоны. Поэтому животные не передают эмоциональных травм своему потомству, они у них не хранятся в теле.

Человек обладает сознанием.  Причем, настроенным в сотни раз сильнее на восприятие опасностей, чем приятных ощущений. Так надо, мы должны были быть тревожными, иначе в конкуренции с быстрыми, когтистыми, массивными и на 4-х лапах,  у нас не было бы шансов. Теперь зверей отгородили, но генетическая память живее всех живых.  Мы по-прежнему очень чувствительны к опасности. Все время беспокоимся и не осознаем этого. С нападением на других и убеганием в себя все понятно. Цепенея, мы пытаемся понять и найти объяснение происходящему. Когда  в момент травмы наш ум ищет в прошлом опыте возможности для отреагирования, мы покидаем тело. Голова переполнена информацией и пока человек думает, он погружается в транс. Реакции нет, действий нет и энергия стрессовых гормонов остается и, раз за разом, накапливается в теле. Со всеми вытекающими последствиями в виде психосоматических заболеваний, например. Модель оцепенения у людей прерывает гештальт действия. Оно может быть настолько сильным, что продолжается годы и даже передается по наследству.

Если травма произошла в личной биографии, то чаще всего так:  это было внезапно, человек был один или масштабы события были слишком большими. Обычно эти параметры присутствуют в детстве. Ребенок слаб, но живуч. Он все чувствует и мало что понимает. Его тело является хранилищем всей этой болезненной информации, которая была принята, но не отреагирована и не понята. Поэтому объяснения всех симптомов находятся не в голове, они в теле. Возьмите кусок пластилина и какую-нибудь статуэтку. С силой вдавите их друг в друга, а потом разнимите. Отпечаток на пластилине – это и есть симптом, след травмы. Понять симптом – это значит найти контекст, в котором он был уместен и являлся защитным механизмом. Ведь если бы вы не сняли со статуэтки пластилин, она была бы больше защищена? Каждый симптом является и проблемой и ключом к ее решению. Каждый симптом желает быть понятым. И чем он тяжелее  – тем большее количество спрятанных ресурсов за ним стоит.

Представьте реку, которая за тысячи лет намыла русло. Случился паводок или оползень, сломались и упали в воду деревья, это стало мешать течению, появился затор. Вода начинает пробивать ручейки, ручьи, создавать заводи, она все равно пытается течь. Если расчистить затор, то, разумеется, вода хлынет всем потоком в самое глубокое «старое» русло. Это физика. Наше реальное тело подчинено всем  тем же физическим законам условий планеты Земля, Солнечной системы. Заторы – это рубцы на материальной структуре ткани психики, неотреагированные травмы. Ручейки и реки – минимальный энергетический ресурс, благодаря которым хоть как-то можно жить. Нужна полноводная река, энергия жизни, любовь. Каждый обладает этим ресурсом от рождения, его нужно отыскать и освободить. Работа с симптомом всегда начинается в настоящем. И двигается в прошлое, чтобы узнать, что, как  и когда его запрограммировало, понять контекст, отреагировать чувствами и прекратить, тем самым его действие, убрать затор.

Если травма передана по наследству, то, как правило первоисточником является третье поколение, то есть дедушки-бабушки. Почему это так? Что-то очень плохое произошло на их уровне и они выживали, действиями старались преодолеть последствия бедствия, например войны. Их дети всеми силами старались поддержать то, что получилось у родителей, но уже начинали чувствовать усталость, апатию, депрессию, безысходность, застой. Дети этих детей отстоят еще дальше, система к этому времени выглядит как уравновешенная и о событиях бедствия мало вспоминают и почти не говорят. Таким образом травма консервируется и не может быть полностью отреагирована.  «Никто не забыт и ничто не забыто» - это лозунг, который имеет скрытый смысл. Никто на внешнем уровне не хочет ничего, кроме возложения венков, например, в День Победы. Но коллективная совесть на глубинном уровне помнит всё и всех. Для нее все равны и важны в одинаковой степени. Поэтому она запускает механизм компенсации: внуки начинают чувствовать и переживать «не свои» симптомы. Дедушек и бабушек. Погибших и пропавших без вести, сгинувших и забытых. Как отличить? Для того, чтобы они были своими нет внешних причин. И вот тут начинается поиск.

Как можно в таком контексте за что-то осуждать родителей? Они пьют, ругаются, дерутся, не хотят с нами общаться как с людьми? Да, это так. И это так, потому что больше они ничего не могут. Это их единственная модель выживания. Они пленники и даже не осознают этого. Надо простить им все оптом и принять такими, какие они есть. В этом сила, которая даст открыть причину и завершить гештальт. Третье поколение после сильной травмы может получить настоящую возможность повзрослеть, понимая и принимая свое прошлое таким, какое оно есть. Осознание меняет все. Когда мы осознаем некий симптом, то мы фиксируем его присутствие в материальной реальности. Далее, следует задать вопрос: «А что будет, когда проблемы не будет?» Тем самым мы создаем образ, который через некоторое время может материализоваться, ведь мы его тоже зафиксировали, только пока в сознании, в виртуальной реальности, на квантовом уровне. Осознание и проживание симптома в контексте кайроса дает возможность выйти из наркоза привычного эмоционального транса, но всегда сопровождается усилением боли. Боль выходит через боль. Точно как при выходе из настоящего медикаментозного наркоза. Действуют одни и те же механизмы. Никто не хочет вновь переживать боль, да еще в усиленном варианте.

Нас все время пытаются вылечить. Так нужно природе. Мы же ведем себя как дети, которые горят в высокой температуре, не могут есть, пить, играть, смотреть мультики, но когда мама приходит с горьким лекарством, устраивают истерику.  Через болезненное событие мир говорит нам: «Деточка, открой ротик, проглотишь лекарство и скоро тебе станет хорошо, сможешь кушать, пить, играть и смотреть мультики», «не-е-е-т!». И тогда мама фиксирует ноги (нет сил двигаться хоть куда-то), фиксирует руки (ни любви, ни дружбы, ни общения), зажимает нос (уже и дышать не получается от боли) и вливает это горькое лекарство.  И если мы его принимаем, то неизбежно выздоравливаем. Возможность прочувствовать и понять ранее скрытую горечь в новом контексте, дает силу и освобождение. Это ресурс для преодоления травмы и для жизни.

Чтобы вновь река любви могла стать полноводной. Текла и не имела конца.