Все записи
17:29  /  25.04.14

6959просмотров

Костя Зарубин про Костю Зарубина

+T -
Поделиться:

 

Вместо Константина Андреева колонки для проекта «Сноб» впредь будет писать Константин Зарубин.

Зарубина – девичья фамилия моей матери. Стать Зарубиным я хотел давно, лет с шестнадцати, но пока был жив отец, это, разумеется, было исключено. Я не хотел его обижать.

К сожалению, этого препятствия больше нет. Отец умер 20 декабря 2013, пережив маму на три с половиной месяца.

Быть Зарубиным я всегда хотел по трём причинам. Первая – Капитан Очевидность: «Зарубин» звучит, выглядит и запоминается лучше «Андреева». Вторая причина – мама.

Про третью я сейчас расскажу.

Всё детство я провёл с двумя фамилиями. Девять месяцев в году, в городе, я был Костя Андреев. Три летних месяца в деревне – Костя Зарубин. В деревне фамилия менялась у всех городских детей (а других там уже не было). Пронина становилась Баранской, Ефимов – Кузнецовым, Ивин – Петровым. Нашим бабушкам было всё равно, что у кого написано в свидетельстве о рождении. Приезжаешь в дом, построенный Костей Зарубиным, – значит, Зарубин.

Под «Костей Зарубиным» бабушки в данном случае имели в виду Зарубина Константина Фёдоровича, моего деда, маминого отца. Меня назвали Костей в честь него.

 

Дед Костя родился в 1924 году. Его отец, кажется, был пастухом. Больше я о семье деда ничего не знаю. Вот разве что у него было огромное даже по тем временам число братьев и сестёр. Мало кто из них прожил долго. Я застал только компанейского дядю Толю и тётку Зою, суровую женщину, которая водила «буханку» и курила, как труба сланцеперерабатывающего завода. Тётка Зоя у меня почему-то ассоциируется с Ханной Арендт.

В школе дед Костя отсидел четыре года. Для энного сына пастуха это, кстати, было неплохо. Потом он пошёл работать. Когда началась война, ему ещё не исполнилось восемнадцать, и до ухода на фронт в 44-ом он успел жениться на бабушке Вале. Расписались в немецкой комендатуре в 42-ом. Из истории любви Кости Зарубина и Вали Баранской мне перепали только слова бабушкиных подружек («Смотри, Валька, пастушонок-то хорошенький какой! А на тебя как заглядывацца!») и чьё-то окно, которое юный дед разбил бутылкой в приступе ревности.

Войну дед закончил в Восточной Пруссии, лейтенантом. Демобилизовался в начале 46-го. О том, что было на фронте, мне он рассказывал только один раз. Наверное, пришлось к слову. Шёл он куда-то из расположения части. Видит: убитый солдат в кустах у дороги. На ногах – новёхонькие сапоги. Дед подумал: щас снимать не с руки, на обратном пути возьму. Через час идёт обратно – нет сапог. Одни портянки из-под куста торчат. Тоже новые, свежие.

В общем, вместо фронтовых воспоминаний дед Костя бормотал песню «Тёмная ночь».

Воинские награды его не трогали. Половина дедовских медалей валялась в ящиках комодов и сервантов, среди просроченных лекарств, исписанных ручек и перегоревших лампочек. Другую половину дядя Саша, сын, в подростковом возрасте пустил на блёсны.

Сорок лет от войны до пенсии дед Костя проработал трактористом. В свободное время он много пил, много читал и выращивал махорку на грядке. Никакие другие грядки и насаждения в огороде его не интересовали. Собрав урожай, он сушил табачные листья над печкой, потом крошил их в деревянной кадке, потом рвал «Сельскую жизнь» и «Гдовскую зарю» на аккуратные полоски и обеспечивал себя самокрутками на год вперёд.

Вижу как сейчас: дед сидит у окошка на своём диване, курит самокрутки, гладит кота Савку, читает газеты, задумчиво матерится, пшикает себе в рот лекарство от астмы. Над диваном – портрет Пушкина, давно потемневший от печного и табачного дыма.

Если бы меня спросили, был ли счастливым брак деда Кости и бабушки Вали, я бы сначала провёл пару минут в ступоре, а потом сказал бы, что подобные мелкобуржуазные категории здесь неуместны. Костя Зарубин и Валя Баранская (она не сменила фамилию) полвека прожили вместе в псковской деревне. Отпраздновали золотую свадьбу. Что ещё сказать? Бабушка клялась даже, что перед смертью дед просил у неё прощения. Естественно, «за всё». И ведь кто его знает? Может, и правда просил.

В целом, дед Костя не укладывался в некоторые стереотипы. Я уже говорил, что он много читал. Ещё он был антикоммунистом. Причём не стихийно монархического толка а ля посконный Солженицын, а самого что ни на есть демократического.

Не знаю, когда это началось, но не позже середины застоя. Дед тогда состоял в партии. То ли заполнял колхозную квоту, то ли когда-то искренне верил – теперь уже не скажешь. Помимо этого, он был последним мужиком в деревне, которому можно было доверить комбайн. Во время жатвы работал в две смены. Под конец второй, как правило, начинал употреблять.

Однажды в разгар уборки урожая приехала проверка из района. Деду сказали дыхнуть. Устроили громкий разнос, не отходя от кассы. Стали грозиться, что отнимут партбилет. Дед сходил за партбилетом, швырнул его начальству под ноги и сказал, что на комбайн больше не сядет никогда. Дескать, хоть стреляйте, хоть ссылайте – мне отсюда не страшно. По бумагам я (цензура) тракторист – значит (цензура), работаю на тракторе.

И главное, правда никуда не сел. В том числе и на комбайн. Остаток стажа посвятил трактору. Видимо, живой мужик в нечернозёмном колхозе был незаменимей ряда других категорий советских граждан. Мог себе позволить.

Одна из самых чётких картинок с дедом Костей в моей памяти датирована двенадцатым июня 1991 года. В тот день, если помните, были первые и последние выборы президента РСФСР. Голосование проходило в одной из соседних деревень. Деда – он уже вышел на пенсию – туда подбросили на тракторе. Мы с мальчишками поехали на велосипедах.

Картинка: дед Костя сидит на завалинке, проголосовавший и довольный. С кем-то разговаривает. Вот, мол, Ельцин разгонит (цензура) и прищучит (цензура) всю эту (цензура) (цензура) раз и навсегда.

Через два года, в 1993, дед Костя умер. Он не узнал, до какой степени Ельцин не оправдал его ожиданий. Среди тысячи причин, по которым я жалею об этом, здесь стоит упомянуть одну. Она далеко не самая главная, но хорошо вписывается в композицию:

Он бы нашёл самые верные слова для нынешних (цензура). Деду Косте была по цензуру любая цензура.