Все записи
17:09  /  26.04.16

5382просмотра

Мой личный Чернобыль

+T -
Поделиться:

Тридцать лет прошло с момента Чернобыльской катастрофы, но в моей памяти события тех дней и месяцев запечатлелись столь ярко, будто они произошли вчера. При этом в Чернобыле я никогда не был, когда там прогремел взрыв, я находился в Рио–де–Жанейро, затем в Нью-Йорке, затем на Каннском кинофестивале, затем в Брюсселе.

Тем не мение лично со мной  происходили тогда вещи довольно странные, в которых при желании можно искать мистический смысл, и я глубоко уверен, что все это, какими-то невидимыми нитями было связано с катастрофой в Чернобыле, произошедшей на день позже моего дня рождения. Я родился 25-ого апреля, а взрыв был 26-ого.

 

Я верю, что время и пространство неоднородны. В данном случае речь идет о времени. Не знаю, как пережили Апрель-Май 1986-ого года миллионы других обитателей планеты, но я явно почувствовал тогда что-то вроде пространственно-временного перекоса. Причем, как бы активно не перемещался я тогда в пространстве: из Бразилии в США, из США в Европу, мистическое цунами странных событий долго догоняло меня.

 

Рассказывая о тех днях, я постараюсь не пропускать детали, на первый взгляд не имевшие никакого отношения к ходу событий, но, если не бояться поэтических вольностей, могущие быть причисленными к некоему единому ассоциативному ряду. Это конечно замедлит повествование, но что делать? Связь между вещами на первый взгляд несвязуемыми - одна из главных тем моего рассказа.

 

Было много причин, по которым я решил тогда совершить путешествие в Бразилию, я всегда очень интересовался этой страной. Однако главная, официальная причина моего путешествия может показаться абсурдной. Я собирался снимать фильм про Берлин 1945-ого года. Для съемок мне были необходимы руины. В Бразилии у меня были друзья – кинематографисты, и они уверяли меня, что в Рио полно руин. При этом кинопроизводство в Бразилии гораздо дешевле чем в США и в Европе, т.е. снимать в Рио был прямой смысл.

 

Конечно руины – не главное в любом фильме, даже и в фильме о Берлине 1945-ого года.

 

Но в моем воображении руины всегда занимали особое место. Они были одним из ярчайших воспоминаний моего раннего детства. Мой отец - хирург прошел ВОВ с первого до последнего дня, закончив ее главным хирургом госпиталя, в 45-м расположившегося в литовском городе Шауляе. Как только война закончилась, моей матери разрешили навестить отца. В Шауляе по ночам на улицах шла стрельба. Но это конечно не могло остановить жену, не видевшую мужа пять лет. Ребенка, т.е. меня, который с момента рождения не отходил от ее юбки ни на минуту, ведь мои первые годы прошли в опасном мире алтайской эвакуации и дворового антисемитизма, она, конечно же взяла с собой.  

Там, в Шауляе, я впервые в жизни получил некоторую свободу, оторвался от маминой юбки. Только позже я понял почему это произошло: после лет разлуки моим молодым родителям просто необходимо было проводить какое-то время вдвоем, без меня.

 

А я играл с другими мальчишками в руинах. В моей памяти Шауляй остался городом, в котором кроме руин почти ничего не было. В руинах мы находили столь любимые мальчишками игрушки: не взорвавшиеся пули. Мне эти игры не казались опасными, в отличие от любых игр в российских дворах, где можно было нарваться на банды хулиганов - антисемитов. Руины, сами по себе выглядевшие как волшебные замки, к тому же почему-то были покрыты тысячами цветущих ярко-красных маков. В моих детских воспоминаниях долгожданная свобода и первые опыты романтических опасных игр навеки породнились с цветущими маками и руинами.

 

В Рио–де–Жанейро действительно было мнoго руин. Только вряд ли они были похожи на европейские руины 45-ого года.

 

 

Однако я не жалел о том, что посетил Бразилию. В ней было много интересного. Путешествовал я с моим братом Сашей и мы с ним решили обязательно слетать в столицу страны – город Бразилиа.  Этот город вызывал во мне особый интерес с юных лет, т.к. он был построен почти целиком одним архитектором – Оскаром Нимейером – одним из культовых героев моей юности. В Бразилиу мы слетали на один день 24-ого апреля, на кануне моего дня рождения. На обратном пути наш маленький самолет местной бразильской авиалинии начал падать. Стюардесса, вместо того, чтобы успокаивать пассажиров, уронила поднос на пол. Затем села на пол сама и начала кричать: «Пилот не знает, что он делает! Сейчас мы все погибнем!» Кричала она почему-то по-английски. Наверное для того, чтобы ее поняли все пассажиры, включая иностранных туристов, несомненно не понимавших португальский.

В общем мы здорово перенервничали, xотя самолет в конце концов не упал и мы вернулись в Рио живыми и невредимыми.

 

На следующее утро я решил начать празднование моего дня рождения с купания. Рио знаменит своими бесконечными пляжами. Однако, не знаю как в другие сезоны и времена, но в момент моего пребывания в Бразилии пляжи эти были пригодны для загорания, но никак не для купания. Купанию препятствовали гигантские волны. В поисках пляжа без волн мы с братом поехали вдоль океанского берега и – о чудо! - такой пляж нашли. Волн там не было совсем и я, не обратив внимание на то, что и на этом пляже было множество загорающих и совсем не было купающихся, радостно полез в воду. Через минуту я понял, ни идти по дну, ни плыть обратно к берегу я не могу. Энергичное течение непреодолимо тянуло меня в сторону океана. Я начал кричать и через некоторое время два атлетически сложенных юных бразильца - спасатели – лениво поднялись со своих лежанок и не спеша вразвалочку направились ко мне.  Достигнув меня, они повернули меня на спину, схватили с двух сторон под руки и уверенно поплыли от берега к горизонту. Не понимая что происходит и не имея со спасателями общего языка, я сопротивлялся, захлебываясь набегавшей на мое лицо водой.

 

Только оказавшись на берегу я наконец понял, что произошло. То, что в этом месте опасное течение и купаться нельзя, было написано по-португальски крупными буквами на большом щите. Местные это понимали и не купались. Работать спасателями на таком пляже скучно. Поэтому парни, нанятые на эту работу, терпеливо ждали, когда вдруг появится не понимающий надписи иностранец и его можно будет спасать. Течение в этом месте было столь сильным, что подплыть со мною к берегу они не могли. Единственный путь был вдаль от берега, c тем, чтобы потом вдоль берега отплыть от проклятого места и вернуться на берег. Иностранцы, не знающие португальского, как правило, так же как я не понимали что происходит и видимо так же как я сопротивлялись, доставляя этим развлечение скучающим целый день спасателям.

 

Оказавшись на берегу, я пролежал на песке больше часа, восстанавливая дыхание.

 

Так как это был мой день рождения, на вечер мы спланировали самое экзотическое развлечение, доступное иностранному туристу в Бразилии: участие в церемонии Вуду. Развлечение это не вполне легально, и на церемонию нас должен был отвести менеджер отеля, которому за это было уплачено.

 

Когда, отдышавшись, я поднялся с пляжа, мой брат нерешительно высказал предположение, что вряд ли нам стоит испытывать судьбу в эти дни в третий раз.

 

Мы позвонили менеджеру, отменили визит на ведьминскую церемонию, и, вместо этого отправились на рок'н'рольный концерт.

 

На другой день, как вы помните, взорвался четвертый энергоблок Чернобыльской атомной электростанции.

 

Цепь моих необычных приключений, однако, на этом не закончилась.

 

Вернувшись в Нью-Йорк я встретил там Генри Ханукмана. Генри, бывший физик, был кино продюсером и организатором так называемого «Семинара независимых продюсеров». Продюсеры, снимавшие свой первый фильм, приходили на этот семинар поучиться, а я был там одним из постоянных инструкторов.

 

За несколько месяцев до моего путешествия в Бразилию Генри перестал появляться в Нью-Йорке. По слухам у него обнаружили рак прямой кишки и гдe-то во Флориде: то ли в Майами, то ли в Палм Бич, ему сделали операцию, заменив прямую кишку на торчащую откуда-то из живота трубку. Позже я узнал, что в тот год Генри развелся с женой, которая отобрала у него любимую дочь, квартиру, машину, все деньги и все кредитные карточки. После этого он и заболел.

 

Генри вернулся из Флориды в Нью-Йорк в то же время, когда я вернулся в Нью-Йорк из Южной Америки. Главной темой разговоров везде были последствия Чернобыля. Говорили, что Европу накрывает радиоактивное облако. Обычно весной американские кинематографисты активно обсуждают возможную поездку на фестиваль в Канны. На этот раз даже давно запланированные поездки отменялись. Вдруг радиоактивное облако доползет до Канн? Многие не хотели рисковать.

 

Неожиданно появившийся в Нью-Йорке Генри Ханукман уверял всех, что он полностью излечен и полон планов. В отличие от большинства кинематографистов он рвался в Европу. Он страстно уговаривал всех своих знакомых лететь с ним за компанию в Канны, но знакомые боялись радиации. Позже я узнал, что люди перенесшие операцию, подобную той, какую перенес Генри, иногда испытывают небывалый подъем энергии. За этим часто наступает метастаз. Но тогда я этого не ведал и энтузиазм Генри производил на меня впечатление. Мне нужны были деньги на производство задуманного мною фильма о Берлине; Генри уверял меня, что наверняка найдет мне финансирование в Каннах.

 

Я опасался, что, вылетая в момент перед самым началом фестиваля, мы не сможем достать в Каннах ни номеров в гостинице, ни съемной квартиры. Генри утверждал, что в Каннах есть вилла, принадлежащая не то Парагвайскому, не то Уругвайскому представительству, что в этом представительстве полно его друзей и мы будем жить в этой вилле, как боги.

 

В общем он меня уговорил. Чтобы сэкономить мы решили лететь в Брюссель, куда летали тогда из Нью-Йорка самолеты самой дешевой авиалинии. В Брюсселе мы предполагали рентовать автомобиль и на нем пересечь Европу на юг до Канн. Я не вожу машину, но Генри уверял меня, что водит «с рождения» и может вести машину сколько угодно часов подряд, даже в спящем состоянии.

 

Мы прилетели в Брюссель. Взяли машину и к полудню достигли Парижа. В Париже в это время находились друзья Генри – молодожены, совершающие свадебное путешествие. Генри, почему-то одержимый желанием привести в Канны как можно больше людей, решил уговорить их присоединиться к нам. На уговоры ушло несколько часов. Молодожены колебались и в конце концов решили не ехать и мы продолжили путь без них.  Наступила ночь и нам пришлось переночевать в каком-то маленьком французском средневековом городке.  Утром мы продолжили путь через Ван-Гоговские разноцветные поля, стремясь к обеду попасть в Марсель.

 

Я никогда не пробовал буйабес и всю дорогу Генри разжигал мой аппетит рассказами о том, какие гастрономические радости ждут меня в Марселе. В Марсель мы прибыли ровно в два и двери ресторанов закрывались прямо на наших глазах. Я сделал открытие, что не существует силы, которая могла бы заставить француза впустить клиента в ресторан после двух. Нам не оставалось выбора, кроме того что бы продолжить движение к Каннам. Шел уже первый день фестиваля и задерживаться в Марселе не имело смысла.

 

В Канны мы прибыли к вечеру. Вы уже наверное догадались, что никаких Уругвайских или Парагвайских представительств обнаружить там мы не сумели. Поздно ночью нам наконец удалось найти комнату в отеле в почти полутора часах езды от Канн.

 

Утром Генри почувствовал себя плохо. Начался метастаз. Шел второй день фестиваля. Мы провели его в поисках жилплощади, т.к. жить вдали от фестиваля  не имело смысла. К вечеру компания молодых англичан уступила нам одну комнату в большой квартире, которую они снимали в центре Канн. Мы расслабились и пошли в ресторан. Я наконец съел свой первый буйабес. Генри смотрел на меня грустными глазами. Есть он не мог. Ему было плохо.

 

На другой день мы посетили врача. Врач ничего хорошего нам не сказал. Генри с каждой минутой становилось хуже. Тем не мение он просмотрел список аккредитованных на фестивале продюсеров, и пришел к выводу, что среди них нет никого, кто мог бы нам помочь с финансированием. По его мнению все по-настоящему крупные продюсеры не полетели в Европу, убоявшись радиации.  Генри начал призывать меня к тому, чтобы немедленно покинуть Канны и отправиться сначала в Женеву, а затем в Лондон, где у него есть друзья, способные финансировать мой фильм. Мне казалось странным покинуть величайший фестиваль мира, не увидев ни одного фильма и не встретившись ни с одним из моих знакомых кинематографистов. А мои знакомые кинематографисты в тот год на фестивале были, однако Генри не отпускал меня от себя ни на минуту, ревнуя меня к тем, с кем бы я мог встретиться, и занимая меня делами, необходимыми для поддержания его здоровья.  Я был только на двух ранних утренних просмотрах, на которые попал, сбежав из дому до пробуждения Генри. На одном просмотре я увидел фильм Маргареты фон Тротта о Розе Люксембург, на другом «Убежавший поезд» Андрея Кончаловского, с Кончаловским, как и с другими знакомыми, мне встретиться не удалось.

 

Стало ясно, что оставаться в Каннах действительно нет смысла. Мы приехали на фестиваль из Парижа окружным путем, огибая Альпы, через Марсель. На обратном пути мы намеревались попасть в Женеву и поэтому должны были избрать прямую дорогу через Альпы.

 

Мы провозились целый день, завершая наши  фестивальные дела, в основном отменяя встречи, которые я пытался организовать несмотря на протесты Генри. Когда стало темнеть мы побросали все наши вещи в машину и двинулись в горы.

 

Состояние Генри продолжало ухудшаться. Ему стало трудно вести машину в темноте и мы решили остановиться на ночевку. Однако тут выяснилось, что в тех краях отмечали какой-то местный религиозный праздник и все отели на пути были заняты. Комнаты в крохотном горном отеле мы нашли только ближе к утру. Генри уже не мог ходить без посторонней помощи и я с трудом отвел его в номер. На другое утро было так же трудно привести его в автомобиль.  Еще в Каннах я начал уговаривать Генри отказаться от идеи сдачи рентованного автомобиля в Брюсселе, где мы его взяли и улететь в Нью-Йорк из ближайшего аэропорта. Генри категорически отказывался. Он не хотел терять деньги, уже потраченные на обратный полет и уверял меня, что может вести машину в любом состоянии.

 

По поводу ведения машины Генри оказался прав. После пробуждения в горной гостинице, Генри не мог есть, не мог ходить, но вести машину мог.  Причем, как я не протестовал, вел ее по горной дороге на максимально допустимой, а иногда и на недопустимой скорости. Дорога эта осталась у меня в памяти навсегда. За окном машины зияли пропасти, кажущиеся бездонными. Лично я не знаю более опасной и более красивой дороги. Опасность мы с Генри не обсуждали. О красоте он напоминал каждую минуту, призывая меня внимательнее смотреть по сторонам.

 

В самом начале нашего перехода через Альпы Генри сообщил мне, что ночью его навещал Ангел Смерти. Ангел попросил Генри найти хоть какие-нибудь причины, по которым ему, Генри, хотелось бы продолжать жить. Генри найти такие причины не смог.

 

Время от времени, доведя скорость машины до предела, Генри отключался: засыпал или терял сознание, и машина начинала приближаться к краю пропасти. Я расталкивал Генри и он выправлял ход машины.

 

На пол пути через Альпы дорога прерывалась площадкой, на которой автомобили останавливались, водители выходили размять ноги и купить в расположенном на площадке киоске бутерброды и кофе. Генри выходить из машины отказался. Пока я пил кофе и ел вареное яйцо, Генри спал. Я был охвачен идеей найти кого-нибудь, кто мог бы заменить Генри за рулем. Но план этот оказался неосуществимым. Большую часть толпы составляли ирландские туристы – пенсионеры, едущие на автобусе к морю, т.е. в сторону противоположную  нужной мне. Вторая половина толпы состояла из немецких нео-нaцистов – скинхедов на мотоциклах.

 

Съев вареное яйцо, я разбудил Генри и мы продолжили наш путь в Женеву. Перед отъездом из Канн Генри позвонил своему знакомому продюсеру – итальянцу, находившемуся в тот момент в Женеве и готовому встретить нас на стоянке возле Женевского аэропорта.  Мы опоздали  на свидание часа на три и все это время итальянец терпеливо ждал. Однако, встретив нас, он быстро оценил состояние, в котором находился Генри, и взял дальнейшую организацию в свои руки. Ни о какой поездке в Женеву не могло быть и речи. Мы подъехали к ближайшей расположенной среди леса аэропортовской гостинице, выволокли из машины Генри и уложили его спать.

 

После этого итальянец предложил мне выбор. Я мог остаться в гостинице и отдыхать или мог присоединиться к нему и отправиться в гости к его другу – французскому физику. Физик был изгнан из какого-то французского университета как он утверждал за его коммунистические взгляды и нашел работу в Швейцарии, где в тот момент строился Большой андронный коллайдер, прославившийся в последствии открытием Бозона Хиггса. В строительстве коллайдера и исследованиях на нем участвовали более 10 тысяч учёных и инженеров из более чем 100 стран, среди них был и француз, с которым мне предстояло познакомиться.

 

Француз жил в уютном собственном домике в окрестностях Женевы. Я с удивлением обнаружил на стенах его гостинной подлинные рисунки Сергея Эйзенштейна.  Физик очень любил Россию и еще больше социализм. Весь вечер он пытался мне доказать, что никакого взрыва в Чернобыле не было, а все сообщения о нем и его последствиях - это плоды анти-советской пропаганды американцев. Мое настроение окончательно испортилось и итальянский продюсер отвез меня спать в отель среди леса, в котором уже спал Генри. 

 

Женевы я так и не увидел. На утро стало ясно, что ни в каких деловых переговорах Генри участвовать не сможет. Ему надо срочно возвращаться в Нью-Йорк. Улетать из Женевы Генри тем не мение отказался, настаивая на том, чтобы использовать оплаченный билет на полет из Брюсселя. Вести машину в Брюссель он был готов. И мы поехали, на этот раз не по горной, а по равнинной дороге.

 

Брюссельского аэропорта мы достигли почти перед самым отлетом самолета. Генри остановил машину перед входом в Аэропорт, где парковаться было строго запрещено. Я подозвал проходившую мимо сотрудницу аэропорта и объяснил ей ситуацию. Наверное у меня был очень красноречивый вид – сотрудница меня поняла и выполнила все мои просьбы. К машине подкатили кресло, посадили в него Генри и, положив на его колени чемодан и набросав поверх него одежду, до того набросанную в машине, укатили Генри к ожидавшему его самолету.

 

Я, бросив машину на месте запрещенном для стоянки, со своим чемоданом отправился на другой этаж аэропорта, туда, где находилась фирма у которой я рентовал автомобиль. Хотя вел машину не я и у меня не было водительских прав, рента была оформлена на мое имя - у Генри не было кредитных карточек. Удивительно, но представительница компании, рентующей автомобили, поняла меня так же быстро и хорошо, как и служительница аэропорта. Она попросила меня не волноваться, выписала мне счет и уверила меня, что машина будет уведена от дверей аэропорта без моей помощи.

 

Я отправился в зал ожидания, нашел там телефон и позвонил в Нью-Йорк своей жене Нине. Я рассказал ей о моих приключениях последних дней и объяснил ей, что Генри, изгнанный из дома женой, летит в пустоту. Его некому встречать и ему некуда ехать. Я дал Нине телефон бывшей жены Генри. Как я и ожидал, Нина встретила Генри в аэропорту и отвезла к жене, которую она уговорила принять больного бывшего мужа.

 

Позвонив Нине, я затем позвонил жившему в Брюсселе другу – скрипачу Юре Брагинскому. Я не вдавался в подробности. Только сказал, что я в Брюсселе, что у меня нет сил даже взять такси, и что я прошу забрать меня из аэропорта. Юра понял меня так же хорошо, как до этого поняли сотрудницы аэропорта и авто проката.  Я провел в  удобном аэропортовском кресле около двух часов в полусне, ожидая Юру. Затем он прибыл и забрал меня к себе.

 

Юра жил во флигеле, расположенном в огромном цветущем саду его друзей – миллионеров. Посреди сада был бассейн. У этого бассейна я провел почти неделю, у меня не было желания даже посещать большой город Брюссель.

 

Когда я вернулся в Нью-Йорк, я сразу позвонил бывшей жене Генри. Она сказала, что Генри совсем плох, не поднимается с постели и почти ни с кем не хочет разговаривать. Она спросила Генри не желает ли он поговорить со мной. Генри, к ее удивлению, попросил передать мне, что он все еще разговаривает с ангелом. Через несколько дней Генри умер.

 

На этом можно было бы закончить историю. Однако, поскольку в начале повествования я высказал мысль, что всевозможные, часто неожиданные ассоциации имеют в этом рассказе не меньшее значение, чем основной сюжет, хочу добавить несколько деталей.

 

Во-первых, через некоторое время выяснилось, что жена Генри бросила его, влюбившись ни в какого-то мне неизвестного Дон Жуана, а в моего хорошего друга, актера российского происхождения, в молодости покорившего не меньше женщин, чем прославившийся этим Дон Жуан. Вот уж воистину неожиданное совпадение!

 

А совсем недавно, в 2012-м году, пресса сообщила, что в Рио-де-Жанейро скончался выдающийся бразильский архитектор Оскар Нимейер. Ему было 105 лет! Тогда я узнал, что в 

Тогда я узнал, что в 1985 году, после падения военной диктатуры Нимейер вернулся из эмиграции на родину. Т.е. в 86-м, во время моего визита в Бразилию, он был там и я вполне мог встретиться с идолом моей юности! С 1992 по 1996 год он был Председателем Бразильской коммунистической партии. В канун столетнего юбилея Нимейера Владимир Путин подписал указ о награждении архитектора орденом Дружбы “за большой вклад в развитие российско-бразильских отношений”.

 

 

Что случилось с другим сторонником дружбы с Россией, французским физиком из предместий Женевы, я не знаю и вряд ли когда-нибудь узнаю. Я не запомнил его имени.

Комментировать Всего 1 комментарий

Слава, приветствую!

У моего мужа тоже день рожения 25 апреля. Спросила его, есть ли конкретные воспоминания 30-летней давности. Помнит, что выбрасывали все овощи. Считалось, что нельзя есть шпинат, салат, и что во всем, растущем из земли, теперь оседает радиация...

Эту реплику поддерживают: Слава Цукерман