Все записи
02:50  /  22.02.18

659просмотров

Мария Сухарева Кабачки

+T -
Поделиться:

Друзья, публикую этот рассказ Марии Сухаревой, написанный как предчувствие, как некоторое пророческо-литературное вИдение ситуации в российском образовании сейчас. Пророческое - поскольку рассказ был написан до начала событий в школе им. А. Тубельского. Кто не знает, загляните сюда: Забастовка  Мария Сухарева – художник, поэт, преподаватель. Вместе с В.Сухаревым и Т.Этингоф – создатель уникального театра «Ксенофонт Петрович». Работает в московском детском саду школы им. А.Тубельского 

Кабачки

 .  

В школе номер 176 на Измайловском бульваре города Москвы (теперь у неё длинное название ГБОУ…) работали два учителя. У одного из них фамилия была Кабачков, а у другого – Кабатчиков. И сами они были похожи. Оба коротко стриглись и роста были среднего. Даже одевались они почти одинаково – джинсы, рубашки в клеточку.

Отличия, конечно, тоже были. Кабачков, например, по утрам приезжал впритык к первому уроку, и не всегда успевал побриться. И тогда его можно было узнать по лёгкой щетине. Оба они часто улыбались, но тоже по-разному. Хотя сразу этого можно было и не заметить. Кабатчиков улыбался широко – во всё лицо. А Кабачков – немного задумчиво и как бы «про себя». Кроме того, он преподавал информатику, а Кабатчиков всё-таки физику.

Что касается возраста, то хоть и была между ними разница в семь лет (когда Кабатчикову было, например, тридцать три, то Кабачкову – ещё двадцать шесть), но на вид она совсем не была заметна.

В силу всех этих обстоятельств их, конечно, путали. Особенно часто Кабатчикова называли Кабачковым. Но это потому, что фамилию Кабатчиков выговорить немного труднее. За глаза же все их называли кабачками.

Году в 2006 они оба поступили на работу в эту школу. Кабачков – в сентябре, он только что вернулся из армии: в педагогическом институте не было военной кафедры. А Кабатчиков появился в январе после зимних каникул. Они с женой и маленьким сыном переехали в Измайлово по обмену, поближе к родителям жены. Кабачков же ещё вообще не был женат. Ему дали классное руководство в 9 «А». И следующее лето было первым, когда он пошёл со своим девятым в поход на байдарках. Кабатчиков тоже оказался любителем сплавляться, хоть и на подмосковных речках. Вообще-то он ходил в походы и посложнее и часто рассказывал на стоянках разные случаи из своей походной жизни. Вот поэтому, что поход был несложный, он взял с собой жену и шестилетнего сына. В то лето они, Кабачков и Кабатчиков, подружились. В походе, кстати, девятиклассники их тоже всё время путали. Например, бежит кто-нибудь к Кабатчикову и кричит:

– Георгий Николаевич, у нас костёр совсем погас!

А Кабатчиков отвечает:

– Это не я.

– Ой, извините, Юрий Алексеевич! Но он, всё равно, погас.

И Кабатчиков, конечно, шёл костёр разжигать.

Ещё Кабачков очень хорошо играл на гитаре. Он и музыкальную школу по классу гитары окончил. А у Кабатчикова был неплохой голос, да и слух почти абсолютный. И музыка им нравилась примерно одинаковая, в том смысле, что вкусы их часто совпадали. В общем, все уже ждали вечернего костра, а потом никак не хотели расходиться – просили ещё попеть.

К концу похода многие девятиклассники знали почти все песни наизусть. И когда начался учебный год, Кабачков и Кабатчиков организовали рок-группу. И школа даже оплатила часть аппаратуры для неё. Тем более что эта аппаратура ещё пригодилась для других школьных мероприятий. Да и рок-группа под названием «Кабель» частенько на этих мероприятиях играла. Ну, когда формат позволял.

 

Через два года Кабачков женился. На своей же выпускнице. Она у них в группе на бас-гитаре играла. Теперь они уже семьями дружили. И даже несколько раз ездили вместе отдыхать.

Потом, это уже когда у Кабачковых родились близнецы, Кабатчиков стал заместителем директора школы по воспитательной работе. Он тогда почти перестал петь на выступлениях «Кабеля», и группа очень страдала без солиста. Но тут неожиданно у Артёма Чернова из 10-го «Б» стало неплохо получаться, и он постепенно Кабатчикова заменил. Кабатчиков сначала расстраивался, старался успевать на репетиции, но потом его так затянули новые обязанности, что он и пытаться перестал. Теперь, правда, когда он попадал на концерты «Кабеля», ему всё очень не нравилось. И играли, по его ощущениям, как-то не так, а уж пели совсем из рук вон. Да и репертуар начал заметно попсоветь.

Тем временем стала набирать обороты «оптимизация системы образования». Она началась года за два до заместительства Кабатчикова. Но это было еще не очень заметно. Разве только тем учителям, которых уже успели уволить, ну и увеличением количества учеников в классах. Всё остальное: отчётность, проверки и прочее – появлялось не сразу. Каждый сентябрь отмечался новыми сокращениями и введением новых правил, которые иногда частично, а иногда полностью входили в противоречие с прошлогодними. Вся эта чехарда сделала жизнь школы – а школа была старая, с традициями – неустойчивой, а учителей – нервными. Все всё время чего-то ждали. Чего-то нехорошего. И это нехорошее постепенно происходило.

Да, ещё школы стали объединять. И часто это было похоже на скрещивание, например, льва с вороной. Школу, где работали Кабачков с Кабатчиковым, объединили с двумя другими на второй год заместительства Кабатчикова.

 

Это был 2014 год. Началась война с Украиной. У Кабачковых была родня в Киеве, и они часть отпуска проводили там. А у Кабатчикова близкий, ещё школьный, друг жил в Донецке. Женился и уехал помогать тестю, у которого там была маленькая мастерская по ремонту машин. Ну, ещё они иногда занимались продажей бэушных. Друг всё это дело улучшил и расширил. Фирма ко времени начала войны стала процветать. Кажется, осенью 2014-го во время артобстрела в здание, где находилась мастерская, попал снаряд. Слава Богу, это было ближе к ночи и все уже оттуда ушли. Но всё равно друг Кабатчикова перевёз всю семью, включая тестя с тёщей, в Москву в трёхкомнатную квартиру, оставшуюся от родителей. До этого они её сдавали. Сам же он вернулся в Донецк и записался добровольцем.

Вскоре Кабатчиков пошёл на повышение. Старый директор, по мнению руководства, не справлялся с управлением. Например, противодействовал увольнению сотрудников или нецелево расходовал средства, и всё время цеплялся за каждую из традиций, которых в школе было довольно много. А на эти традиции, между прочим, требовалась отдельная статья расхода. Ну и так далее… И когда школы объединили, то прежних директоров уволили (сократили), а Кабатчикова назначили директором всего объединения. Он теперь совсем не располагал временем на всякие приятные мелочи.

С Кабачковым они, конечно, виделись, но всё больше случайно. Пересекались, например, в коридорах школы или на общих собраниях, где они теперь находились друг напротив друга. Кабачков сидел в зале, а Кабатчиков к этому залу обращался по самым разным (но важным для школы) поводам. Когда они сталкивались неожиданно, то первым их порывом было желание остановиться и поговорить, но Кабачков, по привычке, начинал разговор с какого-то им обоим понятного места, и тут же у Кабатчикова звонил телефон или приходила смска. И после нескольких таких прерываний разговор сам собой заканчивался, потому что они оба теряли нить. Да и времени у Кабатчикова не оставалось. Потом, уже предвидя, как всё может получиться, Кабачков старался, при встрече с другом, сразу сформулировать вопрос, который собирался задать, а уж про какие-то интересные, с его точки зрения, дела или события и вовсе не упоминать. И тогда выходило лучше. Но со временем ему стало казаться, что Кабатчиков страшно занят, а вопросы не очень существенны. И он даже иногда, при виде Кабатчикова, старался незаметно отойти в сторону или приветственно помахать рукой и пробежать мимо, как будто куда-то торопится.

Да, и ещё. Их постепенно перестали принимать одного за другого. Но это и понятно: Кабатчиков теперь носил строгие костюмы, и даже галстуки. Ведь в любой момент его могли вызвать к начальству. И почти каждый день у него были назначены ответственные встречи или мероприятия. Он даже улыбался теперь не часто и совсем не широко. Летом он не смог пойти в байдарочный поход. Ему надо было присутствовать на каком-то важном совещании директоров объединений. Но в поход, по обыкновению, пошёл его сын Лёша. Он уже вырос и как раз закончил восьмой класс у Кабачкова.

 

24-го октября – прошло уже больше года со времени разгрома мастерской в Донецке – Кабатчиковы отмечали юбилей, пятнадцатилетие совместной жизни. В ресторане было много народа, в том числе были приглашены и новые знакомые Кабатчикова из сферы управления образованием, с которыми он по долгу службы теперь периодически общался.

Юбилей получился тихим и немного напряжённым. Потому что учителя из его прежней школы и другие гости чувствовали какую-то неловкость и никак не могли выбрать общую тему для беседы, и сидели друг напротив друга, как две команды, которые приготовились к соревнованию. Правда, раза два за вечер у них получилось нащупать что-то их объединяющее. И тогда все очень радовались и обстановка немного разряжалась.

Кабатчиков почти сразу понял, что рассадил гостей неправильно, но этого уже нельзя было изменить. И он прилагал неимоверные усилия для воссоединения за праздничным столом всех присутствующих. К концу вечера он почувствовал, что очень устал и, как выяснилось, слишком много «принял на грудь». И тут ему пришла в голову мысль, что этот вечер не должен заканчиваться вот таким странным образом и что ему необходимо получить хоть какое-то удовольствие в столь значимый для его семьи день. И тогда, предварительно перекинувшись двумя словами с женой, он позвал Кабачковых к себе домой.

– Посидим спокойно, поговорим, выпьем. Споем, в конце концов, что-нибудь. Сто лет, Гошка, не пели с тобой вместе.

Кабачковы, конечно, согласились. Дома было уютно, тихо. И они уже даже настроили гитары. Потом, виновато глядя на жён, отпросились ненадолго покурить. Вышли на лестницу. И потом никто уже не мог вспомнить, с чего всё началось. То ли Кабачков заговорил об украинской снайперше, которая оказалась у нас в плену и шли переговоры о передаче её украинской стороне в обмен на нашего пленного. То ли Кабатчиков стал рассказывать о том, как мыкалась в Москве семья его донецкого друга и как он устроил его жену на работу в управление. То ли ещё какая-то фраза послужила детонатором. Но с лестницы они вернулись нескоро и молча прошли не в комнату, а на кухню, не обращая внимания на удивлённые взгляды жён. Сейчас же из-за закрытой двери стали раздаваться их громкие голоса. Кабачков говорил что-то о суверенитете Украины и об уважении к малым народам. Кабатчиков, не давая ему закончить, стал кричать про украинскую хунту и псевдоисторию, потом про американскую угрозу и дошедшую до абсурда европейскую толерантность. Потом как-то незаметно перешёл на другие темы.

– И вообще! – выкрикнул он. – Надо уметь относиться к себе критически, объективно – и целым народам, и отдельным людям. Вот что толку от того, что ты, например, руководишь рок-группой, если не можешь, а, может, и не хочешь уследить за репертуаром? Что за вкус ты воспитываешь? Что ждать потом от подростков?

Кабачков от неожиданности и столь крутого поворота сначала просто выпучил глаза. Но потом пришёл в себя, снял очки, положил их на стол (казалось, что он готовится к драке) и тихо сказал:

– А ты, объективный ты наш, ты ничего за собой не замечаешь?

И, не давая ему опомниться, уже чуть громче:

– Ты, когда последний раз на себя в зеркало смотрел? Да не так, не когда бреешься. Ты в глаза себе посмотри…

И тут он начал перечислять всё, что у школы за эти годы наболело. Про каждую мозоль вспомнил и про то, что все эти мозоли появились при непосредственном участии Кабатчикова. В общем, он у него чуть ли не предателем получался.

Через час жена Кабачкова выводила красного и растрёпанного мужа из кухни в коридор. Она всё время поворачивала его по направлению к входной двери, а он пытался развернуться и что-то ещё выкрикнуть. Жена же Кабатчикова с трудом усадила того на диван и завалила подушками. Благо, алкоголь ударил ему в ноги, и он не мог подняться. Она увидела вдруг очки на кухонном столе и бросилась с ними в коридор догонять Кабачковых. Те ещё не успели перешагнуть порог, из-за того, что Кабачков всё норовил вырваться из рук жены и вернуться назад в квартиру. Она же, наоборот, пыталась перевалить его на лестничную клетку. Жёны наскоро поцеловались. И когда захлопнулась входная дверь, они обе почувствовали, как из глаз хлынули слезы. Как будто кто-то, по обе стороны двери, одновременно повернул два крана.

 

На следующий день Кабачков не вышел на работу. У него случился сердечный приступ. И его даже положили в больницу. Жена Кабатчикова приходила к нему с фруктами и всем, что положено.

– Ты прости его, – говорила она про мужа. – Но ты даже не представляешь, как Юре тяжело. Такая ответственность. Каждый день надо делать выбор. И если выберешь неправильно, то всё полетит кувырком. И он же всё время нашу школу в голове держит. Она у него на первом месте. Ну ты представь, если бы его должность занимал чужой человек. Ты только это себе представь. А так он пытается лавировать. И у него получается. Он же дома только ночует, мы с Лешкой его и не видим почти. И астма его обострилась, без прыскалки своей теперь вообще не может шагу сделать. В общем, всё одно к одному. А сейчас ещё, – она понизила голос, – ему приходится выпивать. Почти каждый день. И никуда от этого не денешься. Всё время важные встречи, совещания. Ты же помнишь, что он совсем в рот не брал. У него непереносимость. Мучается страшно.

Она ещё что-то про Кабатчикова рассказывала. Кабачков даже ей улыбался и думал, что вот хорошо всё это услышать, потому что можно хотя бы попытаться понять, что происходило с его другом. И что ему тоже было нелегко. Даже, может быть, гораздо труднее чем, например, ему… Вскоре Кабатчикова поднялась, поцеловала Кабачкова и, уже когда она закрывала за собой дверь палаты, ей показалось, что она слышит его голос:

– …да не вылавировал…

Она заглянула в палату. Кабачков мирно спал, обхватив одной рукой подушку, а другую подложив под щёку. И даже посапывал. Она снова тихо закрыла за собой дверь.

 

Кабачков ещё две недели пролежал в больнице. Жена пресекла его попытки выписаться и настояла, в связи с рекомендациями лечащего врача, на полном и всестороннем обследовании.

– Тебе в кои-то веки повезло. Ну, то есть не было бы счастья, да несчастье помогло. Совершенно бесплатно на новейшем оборудовании тебе могут проверить всё от и до.  Ну, конечно, надо будет что-то заплатить. Но я с удовольствием это сделаю и еще на их сайте что-нибудь хорошее напишу. Я разговаривала с медсестрой. Она мне такого порассказала! Представляешь, у них поувольняли больше половины уникальных специалистов и медсестёр. Теперь они по платным клиникам разошлись. А оставшимся, якобы за бешеные деньги, всю нагрузку навесили. И при этом же, смотри, они из последних сил, как достойно себя ведут.

Пришлось Кабачкову на обследование согласиться. В выписке у него стоял диагноз сложного заболевания сердца. А устно ему рекомендовали снизить в школе нагрузку и не забывать принимать лекарства.

– Тебе до выслуги сто лет, – говорила жена. – До неё ещё дожить надо. Так что придётся кардинально менять образ жизни.

Кардинально поменять образ жизни не получилось. Нагрузку Кабачкову даже ещё и увеличили. Дело в том, что в его школе, впрочем, как и во многих других, за несколько лет до того, как он попал в больницу, стали происходить изменения вроде тех, о которых рассказала его жене медсестра. Раньше всего – в прилегающем к школе детском садике. В него ходили кабачковские близнецы, а до этого ходил Лёша Кабатчиков. И ещё много кто ходил, включая выпускников школы и уже их детей.

Садик был одним целым со школой с начала девяностых.  Он работал и развивался по своей особенной программе. В этом детском садике начали сокращать педагогов дополнительного образования: художников, музыкантов, хореографов и так далее. Там их было особенно много. Почти одновременно принялись за дополнительное образование в школе. Покончив с этой беспокойной и трудно контролируемой частью педагогического состава, занялись другими сотрудниками. Сначала уволили всех совместителей. Среди них, кстати, были и близкие друзья Кабачкова с Кабатчиковым. Например, однокурсник Кабатчикова, знаменитый физик-теоретик Васильев. Он совмещал работу в важном физическом институте с несколькими часами в школе. И некоторые из выпускников школы уже оказались в числе его студентов и аспирантов. И много ещё было замечательных совместителей в этой школе. После совместителей сократили педагогов, которые не захотели увеличить свою нагрузку, а их часы раскидали по тем, кто остался.

Кроме того, ещё так получилось, что 10-й «А» остался без классного руководителя. А Кабачков этих детей вёл с пятого класса. И кое-кто из них играл у него в группе. В общем, больше некому было их брать. И Кабачкову пришлось к своему девятому прибавить классное руководство в десятом. Но он старался вовремя принимать лекарства. Жена стала очень следить за его питанием. И ещё они пытались хотя бы раз в два-три дня устраивать долгие пешие прогулки. Кабачков, вообще, теперь везде старался ходить пешком. Раньше он, чтобы сэкономить время, всегда пытался на чём-нибудь доехать. Но с тех пор как они с женой начали много ходить, ему даже пять километров стали казаться сущей ерундой. И когда его рок-группе пришлось перебраться в районную библиотеку, которая находилась в двух остановках от школы, он всегда шёл туда пешком.

 

Библиотека временно приютила их после ремонта школы, когда оказалось, что большая часть аппаратуры так пострадала от пыли и побелки, что бесповоротно вышла из строя. И ещё из подсобки украли новые микрофоны, две колонки и магнитофон. К тому же незадолго до ремонта вышло новое распоряжение, которое гласило, что после восьми часов вечера в школе не должно оставаться ни одного человека, кроме охранника.

Библиотека располагалась в цокольном этаже офисного здания. Её заведующая была мамой одного из первых выпускников Кабатчикова. А этот выпускник стал профессиональным музыкантом и лидером одной известной группы. И библиотеки как раз получили разрешение привлекать к работе с населением специалистов разных направлений. В этой, например, даже маленький театр обосновался. Трудность заключалась в том, что репетировать группа могла, только когда библиотека закрывалась. Но пока что они с этим справлялись. И ещё было некоторое количество времени, чтобы найти подходящее помещение.

Этот переезд и полулегальное положение так подействовали на участников группы и на самого Кабачкова, что у них наступил почти Ренессанс. Как-то очень удачно обновился состав. И многие из старых участников ещё очень активно работали. Появились новые хиты. Их стали приглашать выступать в разных концертах и даже в профессиональных. Этим занимался тот самый кабатчиковский выпускник.

А летом намечалось и вовсе чрезвычайное мероприятие. Группа собиралась поехать на гастроли в Питер. И настроение у всех было, можно сказать, даже приподнятое. У Кабачкова не было необходимости так же, как и раньше, активно заниматься делами группы. Там все знали о его болезни, и почти всё взяли на себя. И качество от этого никак не страдало. Он теперь приходил по возможности. И каждый раз радовался, как хорошо все со всем справляются. По четвергам, например, уроки заканчивались поздно, а на следующий день ему надо было только к третьему уроку. И он, не заходя домой, обычно отправлялся в библиотеку.

 

В этот четверг, когда он уже выходил из кабинета и собирался запереть дверь, с первого этажа до него донесся голос охранника:

– А я думал, вы ещё в школе. Значит, не заметил. Такой день – голова   кругом. Что-то забыли?

А в ответ другой, но тоже очень знакомый голос:

– Вы меня не узнали, Женя?

– Ох, Юрий Алексеевич, вы? Извините. Это уже совсем… Я-то вас за Георгия Николаевича принял.

Кабачков сбежал по лестнице. Рядом с охранником стоял Кабатчиков. Он перекинул через руку пиджак. На нём была рубашка с расстёгнутым воротом. Он увидел Кабачкова и крикнул:

– Привет, Гошка!

Кабачков подумал, что он, наверное, пьян. Иначе чем можно объяснить такое поведение. Охранник от неудобства, вследствие совершенно непривычной ситуации, замер и опустил вниз глаза, не понимая, что ему нужно делать и говорить. После некоторого тоже замешательства Кабачков всё-таки двинулся по направлению к Кабатчикову. Тот протянул ему руку и сказал:

– Можно тебя на пару слов?

Когда они вышли из дверей школы, уже темнело. За воротами Кабатчиков сказал:

– Покурим?

– Я бросил, – ответил Кабачков.

– А ты сейчас домой?

– Нет, в библиотеку.

– Можно с тобой?

Кабачков помолчал немного. Потом сказал:

– Пойдём, если хочешь.

– Да, хочу.

Им надо было пройти две остановки. Был конец апреля, но было неожиданно по-летнему тепло. Кабатчиков курил. И Кабачкову тоже очень хотелось курить. В конце концов он не выдержал и попросил сигарету. У Кабатчикова всё время звонил телефон, но потом он его выключил. Они сели на какую-то лавочку. Кабачков попытался незаметно принюхаться. Запаха алкоголя он не ощущал. Сначала долго молчали. Потом Кабатчиков начал говорить. Про Тома Уэйтса, которого они оба почитали. Про какую-то новую группу, которую он недавно услышал, и она ему очень понравилась. Потом про щенка, которого ему подарили, и тот сгрыз сначала все тапки, а теперь перешёл на другую обувь. Потом спросил:

– Лёшка мой сейчас в библиотеке?

– Да, – сказал Кабачков.

– Ну как он?

– Хорошо.

– Ничем, ведь не занимается, балбес, только у тебя и ошивается. Ну, пускай, если нравится. Только, куда же я его потом? Девятый класс всё-таки.

Фонарь освещал скамейку, и Кабачков увидел на правом ботинке Кабатчикова отпечатки щенячьих зубов.У Кабачкова зазвонил телефон. Звонила жена. Все его уже ждали и даже начали беспокоиться.  Кабачков сказал, что немного задержится и придёт с другом. Когда он положил трубку, Кабатчиков сказал:

– А от меня Нина ушла.

– Совсем?

– Совсем. Она к какому-то художнику ушла. У неё теперь фамилия – Серова. Она всегда говорила, что ей моя фамилия не нравится.

– Пойдём, – сказал Кабачков. – А то они будут волноваться.

июль 2017