Все записи
МОЙ ВЫБОР 20:03  /  15.05.18

424просмотра

М.Аркадьев Эскизы «новой» структурно-экзистенциальной антропологии

+T -
Поделиться:

 

На то, что мои многолетние исследования связывают структурализм и экзистенциальную философию обратила внимание ещё в 90-х годах бесценная Ольга Григорьевна Ольга Ревзина (см.фото)

О. Г. Ревзина Некоторые сомнения по поводу статьи М.Л. Гаспарова в кн. Московско-тартусская семиотическая школа. История. Воспоминания. Размышления. М.1998 С.79

Но экзистенциальный поворот в структурализме совершил, судя по всему, первым Лакан. Вот его мысли о человеке: человек как «парлэтр», то есть «говорящее бытие», то есть «бытие мыслящее». Это, по сути, французская традиция, начало положил Паскаль: «человек как мыслящий тростник»;

затем Декарт: «мыслю значит существую»;

затем Руссо: «человек мыслящий - это испорченное животное». 

J. Lacan: Parlêtre , l’être parlant, l’homme comme un l’être parlant, s’est à dire l’être pensant ;

Pascal: roseau pensant

Descartes: Je pense Ego cogito

Rousseau : L’homme qui médite est l’animal dépravé

Вот более менее внятный пассаж Лакана на эту тему: “...человек, рожденный к существованию, с самого начала имеет дело с языком; это данность. Прикасаясь к языку даже до своего рождения, не прописан ли он в нем сразу уже как гражданин? Да, ребенок, который должен родиться, уже весь целиком окружен этим плетением (гамаком) языка, который его принимает в себя и тем самым заключает в тюрьму. " 

«...l'homme qui naît à l'existence a d'abord affaire au langage ; c'est une donnée. Il y est même pris dès avant sa naissance, n'a-t-il pas un état civil ? Oui, l'enfant à naître est déjà, de bout en bout, cerné dans ce hamac de langage qui le reçoit et en même temps l'emprisonne. » Lacan

До или просто независимо от Лакана эта тема задела ожившего Людвига: "Постоянное мое стремление и, я полагаю, стремление всех тех, кто когда-либо пытался писать или говорить об этике или религии, было вырваться за пределы языка. Этот побег сквозь стены нашей темницы совершенно, абсолютно безнадежен" Л. Витгенштейн

 

Григорий Ревзин указывает на экзистенциальный смысл структуры (формы) в архитектуре и в искусстве (культуре) вообще: «Форма встает на пути постоянного обновления, размыкает цикл "смерть-воскресение" и тем самым впускает смерть в сферу культуры. Этот вывод представляется нам чрезвычайно важным, поскольку превращает форму из феномена вне-человеческого, подобного ландшафту "равнодушной природы", в феномен глубоко человеческий, экзистенциальный.» Г. Ревзин “Очерки по философии архитектурной формы»

ИСТОРИЧНОСТЬ человека- это неосознанная, заданная структурой речи/языка потенциальная способность человека к рассказу о рассказе, плетению историй об историях. По сути это то самое, что Харари назвал способностью человека к «сплетням».

ИСТОРИЯ (письменная) - это методичное и осознанное плетение человеком историй об историях.

Сапиенс втянут в рефлексию самим феноменом языка и речи. Система язык/речь изначально и объективно устроена у сапиенсов самореферентно, рефлексивно, хочет того человек или нет.

Сапиенс обречён на рефлексию. Саму рефлексию можно представить как перевёрнутую пирамиду, где в точечном основании первый («нулевой») уровень рефлексии (повседневный фонематический и самореферентный язык/речь, или «язык сплетен», как точно его назвал Харари), а на самом верху расширяющейся пирамиды высшие ранги понятийной научной и философской рефлексии.

Человечество в целом (и каждый сапиенс отдельно) с точки зрения распределения уровней рефлексии - это уже простая пирамида, где в широком основании повседневная речь с ее встроенной языком полуавтоматической рефлексивностью (самореферентность дейктических структур), а на вершине пирамиды - научная рефлексия. На самом точечном пике этой пирамиды находится радикальная критическая философская рефлексия. Это точка максимальной экзистенциальной неустойчивости и экзистенциального риска рефлектирующего сапиенса (и как индивида, и как вида). Именно в этой точке релевантно определение основного человеческого и философского вопроса Альбером Камю как вопроса о самоубийстве (как индивидуального, так и глобального, как физического, так и философского).

Мышление не есть прерогатива только человека. Однако, мой акцент состоит в том, что человеческое мышление и деятельность сапиенсов специфичны благодаря эмерджентному возникновению, наличию и функционированию загадочной самореферентной системы язык/речь. То есть того, что обычно обобщённо именуется сознанием.

Наличие этой системы превращает сапиенсов в постоянно работающую машину катастроф. Причём под катастрофами понимается здесь особенности разрывов непрерывности, и это все то, что напрямую, причём одновременно связано как с радикально креативной, когнитивной, так и с радикально деструктивной (включая злокачественную деструктивность по Фромму) деятельностью сапиенсов.

 

СхолаТические («школьные» «научные») мифы:

Миф машины (животное и человек как машина) (Декарт) 

Миф абсолютного времени (Ньютон) 

Миф абсолютного детерминизма (Лаплас) 

Миф абсолютного трансфинитного множества, и множества всех множеств (Кантор, Фреге) 

Миф научного коммунизма

Миф научного расизма (нацизм)

Миф искусственного интеллекта

 

Вера (в отличие от мифа) возможна только там, где есть фундаментальное осознанное сомнение. Вера и есть посильный ответ на осознанное сомнение. Миф это ответы человека на неосознаваемые фундаментальные вопросы. Вера - вечный ответ на вечно возобновляемый вопрос. И вопрос этот всегда сильнее ответа.

Неживое это поток ненаблюдаемых и не ощущаемых спонтанных различий.

Жизнь это поток ощущаемых различий.

Сознание/язык/человек это наблюдаемый поток различий.

К проблеме сознания (маленький тест)

Вопрос: как определить различие между двумя высказываниями, произнесёнными вслух : 1. «я говорю» и 2. «я осознаю: я говорю!»?

Есть ли между ними различие по смыслу, и если да, то какое?

С моей точки зрения это один из ключевых, если не ключевой тест на наше понимание, что такое сознание.

Возможный ответ: в первом высказывании «я осознаю» подразумевается. Но почему подразумевается ? А если это говорит ребёнок 3 лет, или человек, даже не слышавший о существовании слова и понятия «сознание», и не имеющий в языке глагола «сознавать»? Думаю, таких языков много. Ни Платон, ни Аристотель, насколько я помню, не знали слова «сознание», только мышление. Но можно вспомнить и другие, уже неевропейские языки, которых большинство на планете, в которых нет понятия «сознания», но на которых всегда можно сказать «я говорю».

Следующий возможный ответ: это неважно, есть или нет «понятия». Если и нет, то человек , так сказать, «осознает неосознанно». Раз действие привязано к "я", то это, автоматически указывает на осознанность оного. Да, местоимение «я» указывает на то, что говорящий осознаёт своё говорение в момент говорения о своём говорении (эта самореферентная рекурсивная цепочка неслучайна). Но тогда следующий вопрос: значит разницы между двумя приведёнными выше тестовыми высказываниями нет никакой?

На самом деле различие принципиально.

Это различие по структуре то же, что между «доосевыми» первобытными культурами и культурами «осевыми» (по Ясперсу), или между наивным дошкольным сознанием и сознанием человека, получившем образование, или повседневным сознанием и грамматическим, научным, философским.

Есть эмерджентный скачок (разрыв, катастрофа) от скрытого, как бы запертого внутри языка и языковой повседневной практики «сознания» к открытому бодрствующему самосознанию и к философской рефлексии. То есть сказать «я сознаю: я говорю» - это весьма серьёзное культурно-историческое событие-взрыв (как сказал бы Лотман) и в истории человечества, и в истории личности.

Когда идёт обсуждение или изучение сознания, где бы и как бы оно ни шло, важно отдавать себе по крайней мере отчёт о каком из этих уровней языковой рефлексии идёт каждый раз речь.

Человеческая жизнь, при всей кажущейся и очевидной биологичности - по своей внутренней структуре скорее абиологический процесс. Абиологичность, то есть готовность, способность к сознательному смертельному риску ради господства, и/ или сознательному (не инстинктивному) самоубийству и самопожертвованию возникает с момента появления второй сигнальной системы - человеческого языка и сознания как функции языка, то есть с самого начала человеческой истории. Проф. Поршнев: „Человеческие слова способны опрокинуть <...> условно-рефлекторные связи и даже врожденные, наследственные, безусловные рефлексы. Она (вторая сигнальная система), как буря, может врываться в, казалось бы, надежные физиологические функции организма. Она может их смести, превратить в противоположные, разметать и перетасовать по-новому.“

Есть фундаментальное сознание, это сознание эквивалентное самореферентной языковой деятельности (последняя даётся нам также и в интериоризированной форме), и действовать может по-умолчанию, как «машина сознания». Понятие машина не стоит упрощать.

Есть сознание бодрствующее, это сознание деавтматизированное, это рефлексия над понятиями (по Выготскому), то есть философская и затем научная рефлексия. Допонятийное мышление это миф, неосознанная попытка «связать» то, что «развязывает» язык.

"Язык, данный человеку помимо его воли, создаёт человека как существо, обладающее свободной волей" - эта аксиома фиксирует универсальный, общечеловеческий и, что важно, надконфессиональный опыт (не уничтожая ценность конфессиональности, но ставя ее под вопрос).

Опыт лингвистической катастрофы парадоксален, так как мы не знаем (и вряд ли узнаем) тайну происхождения человека и его языка. Именно этот принципиальный факт незнания приводит к парадоксальной формулировке аксиомы. Это не софизм и не бессмыслица, которые всегда безразличны к истине, это то, с чем мы имеем дело, не выдвигая метафизических гипотез (так как речевая, языковая деятельность изначально самореферентна), не умножая сущности, и не строя конфессиональные густо заселённые сущностями миры. Разумеется, христианство даёт максимально полный и разветвлённый ответ на эту катастрофичность человеческого существа. Но это только один из ответов. Моя задача сформулировать проблему так, чтобы не ставить человека заранее в рамки частного, но претендующего на универсальность ответа.

ЛК - принципиально открытая система. Это только инструмент надконфессионального вопрошания. Христианство - огромный, но замкнутый смысловой мир, где фундаментальная теологическая , христологическая, экклезиологическая, апокалиптическая, евхаристическая догматика не подлежит ни радикальному вопрошанию, ни критике. Фундаментальные догматические положения, устои веры, символ веры, не подлежат критике, возможны некоторые переформулировки, дополнения типа filioque, но не смена онтологической и конфессиональной парадигмы, отделяющей себя в качестве истинной от других конфессиональных парадигм.

Моя попытка создать ЛК - это попытка создать некий метафорический аналог ОТО, универсальной «теории гравитации», так чтобы формулировки отвечали принципу ковариантности во всех возможных «системах координат», то есть всех возможных (бывших или будущих) космогоний, картин мира, теологий, идеологий, и так далее. При этом сама эйнштейновская ОТО оказывается одной из конструкций-ответов человека на фундаментальный разрыв, лежащий в основе человеческой коммуникации, системы язык/речь, в основе перманентной языковой деятельности (language, где langue и parole нерасторжимо взаимосвязаны). 

Моя задача - показать прежде всего, что экзистенциально общего во всех возможных системах, как фундаментальная ностальгия по склейке фундаментального речевого разрыва (фундаментальное сознание) формирует например, и архаический космогонический миф, и мир Великого Дао, и апокалиптический христианский мир, и Вечное повторение Ницше и «язык как Дом бытия» Хайдеггера, и теорию мультиверса и так далее. Мне кажется, сама эта безнадёжная попытка, сама ее структура и ее интенция - стоит свеч, потому что может подвести нас к границе понимания. Вопрос «почему бы и не разрушить все вокруг» - действительно, актуален. Человеку и человечеству приходится выбирать жить или умереть, и нет никаких гарантий, что тот, или иной выбор верен. Выбор совершается на свой страх и риск. Христианство и другие великие религии предлагают перенести этот риск с индивидуального выбора на коллективную универсальную систему ценностей и догматов.

При этом внутри этой системы индивидуальный выбор может максимально активизироваться. Это противоречие выбора «жить или не жить», полагаю, неустранимо, пока существует человечество. Гамлет и Камю внутри нас неустранимы с самого начала - ещё задолго до появления того и другого, и даже задолго до «осевого времени», где , по Ясперсу, только и стали возможны эти вопросы в явной форме.

Я пытаюсь показать, что в неявной, скрытой за оболочкой архаического мифа форме эти вопросы самой языковой деятельностью встроены в нас помимо нашей воли, они синхронны человеку как говорящему, и потому сознающему виду, на какой бы стадии рефлексии мы не находились.

Я ни в коем случае не пытаюсь объяснить бытие через язык/сознание, совершенно напротив, я пытаюсь показать, что бытие не только не сводимо к языку и сознанию, а буквально находится в принципиальном конфликте с ними. И носителем этого фундаментального и неизбежного конфликта между бессознательным Бытием мира, и языком/сознанием является, и к счастью, и к несчастью человек.

Конфликт этот неизбежен потому, что конфликтует тут вовсе не некое неудачное, плохое, нездоровое сознание, а сознание совершенно нормальное, «естественное», общечеловеческое, причём конфликтует как форма, как структура, а не потому, что обладает неким плохим, конфликтным «содержанием». Конфликт (то, что я называю «лингвистической катастрофой») возникает между миром/жизнью в их цельной форме и сознанием/языком в их самореферентной, парадоксальной форме. Это тот самый конфликт, который Бердяев описывал как драму объективации: язык объективирует все, весь мир и самого себя, поэтому человек (благодаря родному языку, который его, собственно, и делает человеком) есть так сказать «машина объективации», «машина отчуждения».

Тут парадокс сидит на парадоксе и парадоксом погоняет: ровно потому же, почему человек творит великие произведения искусства (это ответ на драму объективации), он же творит и величайшие преступления, вплоть до массовых убийств и массовой, возведённой в систему жестокости. И то и другое - разные ответы на одну и ту же человеческую ситуацию. И то и другое - попытка склеить ту самую гейневскую трещину, которая прошла через мир и через наше сердце. Разница между Гейне и «простым» первобытным человеком в этом отношении вовсе не качественная, а исключительно количественная. Любой человек с самого начала человеческой истории переживает расколотость мира, раскол на себя и на предметы вокруг него и внутри него, но только великие философы, поэты и музыканты полностью осознают эту трещину. К сожалению, ХХ и ХХI век показали, что никакие высокие культурные достижения и достижения в искусстве не спасают человека от первобытности, сидящей в нем всегда как неизбежный фон его существования.

Проблема самосознания напрямую связана с темой смерти, как основной темой человека (хочет этого человек, или не хочет). Основания для этого утверждения я уже много раз приводил, повторю некоторые: сознание различает противоположности, в том числе и противоположность жизни и смерти. Осознание (именование) противопоставления смерти /жизни в свою очередь порождает осознание человеком бренности существования и основной формы этой бренности: времени, временности как изменчивости и необратимости.

«Река времён в своём стремленьи Уносит все дела людей...».

Можно сказать, что сознание смерти и сознание времени для человека эквиваленты. Как указывает Г. Померанц, в санскрите слова, обозначающие время и смерть - омонимы. Все свои реальные взаимоотношения со временем человек неизбежно (опять же независимо от того, хочет он этого, или нет) выстраивает в горизонте смерти, особенно долговременное жизненное, в том числе семейное планирование, передачу наследования, завещания (как внутреннего «духовного», так и материального).

Вся религиозная жизнь человека тоже напрямую связана с осознанием времени и смерти, то есть с осознанием противоположности жизни и смерти.

Основное экзистенциальное беспокойство человека связано не столько со страхом смерти, сколько с переживанием разрыва, расщепленности мира на многочисленные (практически бесконечные) понятийные противоположности, в том числе на противоположность понятий жизни и смерти. Стремление преодолеть все осознаваемые, называемые и переживаемые противоположности, тоска по абсолютному единству лежит в основе как высшего человеческого творчества и познания, так и бесконечной человеческой жестокости.

Новости наших партнеров