Все записи
18:33  /  12.03.19

3428просмотров

Г. Гутнер Удивление и ужас. О начале науки

+T -
Поделиться:

 

Друзья, в этом небольшом эссе, присланном мне лично незадолго до своей безвременной кончины моим старинным другом профессором Г. Гутнером (1960 – 2018) Ссылка, он обсуждает  начало научного познания. Это начало понято им как философская проблема. Оно, начало, рассматривается им не как некий исторический или хронологический исток науки. Речь идет об особом акте человеческой мысли, который совершается каждый раз, когда кто-либо обращается к научному творчеству. Без такого акта наука рискует перестать быть собственно наукой и выродиться в практику совсем иного типа. Основное содержание названного акта составляет удивление. Само удивление рассматривается не как психологическое состояние, а как базовый для науки способ мышления.

 

Г. Гутнер 

УДИВЛЕНИЕ И УЖАС. О НАЧАЛЕ НАУКИ.

 

Казус Декарта

Я попробую обнаружить место удивления в декартовском подходе к науке. Здесь нужна одна оговорка. В «страстях души» Декарт сам описывает удивление как первый из шести «первичных страстей». Это описание вполне психологично, но довольно мало затрагивает эпистемическую  сторону дела. Трудно понять, соотносит ли сам Декарт удивление с собственной научной деятельностью. Можно полагать, что он все же замечает в себе это переживание, т.к. пишет, что «те, у кого нет природной склонности к этой страсти, обыкновенно очень невежественны»[1]. Из этого замечания можно заключить, что для всякого, кто занимается науками или даже всерьёз чему-то обучается, удивление является серьёзной мотивацией. Рискну допустить, что оно не просто  присуще Декарту как эмпирическому индивиду, но является реальным началом декартовской эпистемической стратегии.

В разговоре о Декарте для нас  важно, что он не только философ, но учёный. Но поскольку он не просто исследует предмет, а эксплицирует исток своих научных занятий, можно ожидать, что его мотивации как-то прояснятся. Декарт, пожалуй, единственный учёный, который показывает путь, ведущий к началу его собственного научного исследования. Именно на этом пути располагается его философия. 

Самые заметные вехи на этом пути: радикальное сомнение и доказательство существование Бога.  И то, и другое уже многократно обсуждалось. Хрестоматийный взгляд на Декарта обнаруживает у него прежде всего идею метода, в которую легко вписываются оба названных действия. Дело обычно представляется так: в поисках неопровержимых оснований для будущей науки Декарт сомневается во всем, рассчитывая при этом, что искомые начала не будут устранены никаким сомнением. Придя в результате к формуле «мыслю, следовательно, существую», он задается вопросом, как с той же несомненностью установить существование и основные характеристики физического мира (т.е. предполагаемого объекта познания). Удаётся это сделать благодаря тому, что прежде устанавливается существование Бога.  Обладая максимальным совершенством, Бог не может обманывать, а потому идеи и суждения, которые он нам внушает, ясны, отчётливы и, несомненно,  истины. Остаётся лишь выявить собственные ясные и отчётливые мысли и строить на них научные теории. 

При таком понимании Декарта поражает та инструментальная роль, которая отводится Богу.  Обращение к нему –лишь промежуточный этап в обосновании научного знания. Эта мысль весьма выразительно высказана, например, С.С. Хоружим: 

... Сознание (установив существование Бога – Г.Г.)  обретает гарантии своей состоятельности, достаточности средств и критериев для актуального достижения истины обо всех вещах.  После этого мысль Декарта уже больше не обращается к учению о Боге – и мы имеем полное право заключить, что лишь гарантии-то  и были целью экскурсии в горний мир[2]

Немаловажно, что первый пункт декартовского пути к науке – радикальное сомнение – С.С. Хоружий оценивает точно так же.  Оно тоже - лишь средство, о котором можно забыть, когда в нем отпадает надобность.  Посомневавшись однажды и достигнув нужного результата,  мы можем следовать далее с уверенностью, обеспечив себе твёрдую почву под ногами[3]

Я полагаю, что такой взгляд верен лишь отчасти, и полного права для подобных заключений у нас нет. Есть другой аспект радикального сомнения и обращения к Богу. Выявив этот аспект, мы увидим и особое отношение к физическому миру, который становится объектом исследования. 

Обратим внимание на контекст, в котором появляется идея радикального сомнения. Декарт постоянно ведёт речь о печальном состоянии науки.  Его удручает совершенная ненадежность всех имеющихся знаний. Он чувствует себя словно в растерянности от обилия  бессвязных и непонятно на чем основанных суждений, не знает, куда идти и на что ориентироваться.  Вокруг лишь нескончаемые бесплодные споры[4]. Состояние не просто  жалкое, но скорее отчаянное, безнадежное.  

... Часто  они ведут свои умы по неизведанным путям без всякого основания для надежды, но только для того, чтобы проверить, не лежит ли там то, чего они ищут; как если бы кто загорелся  настолько безрассудным желанием найти сокровище, что беспрерывно бродил бы по дорогам, высматривая, не найдёт ли он случайно какое-нибудь сокровище, потерянное путником.  Точно также упражняются все химики, большинство геометров и немало философов ...[5]

Не только в науке, но и в поведении, в сфере нравов отсутствуют достаточно надежные основания. 

... В то время, когда я только наблюдал нравы других людей, я не находил в них ничего, на что мог бы опереться, т.к. заметил здесь такое же разнообразие, какое ранее усмотрел в мнениях философов. Самая большая польза, полученная мною, состояла в том, что я научился не особенно верить тому, что мне было внушено посредством примера и обычая...[6]

Подобного рода высказывания постоянно появляются в разных текстах Декарта. Их дополняют нелицеприятные высказывания о собственном образовании, а так же о разнообразных практиках, широко распространённых в Европе в то время. Я имею в виду магию, алхимию и астрологию, которым Декарт высказывает откровенное презрение. Это обстоятельство следует отметить, поскольку названные практики составляли очень существенную часть культуры того времени (хотя, возможно, их популярность уменьшилась по сравнению с предшествующим столетием). 

Если принять во внимание все сказанное, то радикальное сомнение представляет собой не просто методологический приём. В нем явно просвечивает откровенное выражение отчаянной ситуации, в которой обнаружил себя мыслящий человек. Ни на какие практики и ни на какие теоретические построения нельзя положиться. Возникает тупик, стопор. Немаловажно, что описывая своё сомнение, Декарт представляет его как реальный жизненный опыт. Это особенно заметен в «Размышлениях о первой философии», тон которых оказывается,  по сути,  исповедальным. 

Если принять такую версию декартовского сомнения, то весьма важными будут метафоры, характеризующие состояние человека, отважившегося дать себе отчёт в своём истинном положении. Декарт использует здесь такие слова как «бездна» или « омут». Вот весьма выразительное высказывание: 

...словно брошенный внезапно в глубокий омут, я настолько растерян, что не могу ни упереться ногою в дно, ни всплыть на поверхность[7].

Я полагаю, мы имеем право на иную интерпретацию декартовский размышлений, чем простая попытка построить методологию безошибочного мышления. В описанных переживаемых есть нечто родственное хайдеггеровским рассуждениям об ужасе и столкновении с ничто. Не свидетельствует  ли эта метафора бездонного омута об «ускользании» или «проседании» сущего? Не означает ли она исчезновение всех возможностей, которое и порождает ужас, ведь в описанной ситуации невозможно ничего предпринять, нельзя никуда двинуться. 

Но в таком случае и формула «мыслю, следовательно, существую» приобретает особый смысл. Она - спасение для тонущего в омуте сомнений, проблеск бытия во мраке ничто. Простая мысль о собственном существовании поражает, как неожиданное открытие.

... Тут меня осеняет, что мышление существует: ведь одно лишь оно не может быть мною отторгнуто. Я есмь, я существую - это очевидно...[8]

Простой факт – я существую – оказывается удивительным. Что-то похожее мы видим у Витгенштейна в «Замечаниях по основаниям математики», хотя там нет столь отчаянной ситуации – всего лишь решение головоломки.

... Нельзя ли в таком случае сказать: фигура, показывающая тебе решение, снимает некую слепоту; или же изменяет твою геометрию? Она как бы показывает тебе новое пространственное измерение. (Словно бы мухе показали выход из мухоловки).

Некий демон окутал это положение своими чарами и изъял его из нашего пространства.

Новое положение возникло как бы из ничего. Там, где раньше не было ничего, теперь вдруг появилось нечто... [9]

В обоих случаях «нечто является словно ниоткуда». Декартовское «мыслю, следовательно, существую» – тоже неожиданный «выход из мухоловки». 

Здесь мы видим, как из ужаса рождается удивление. Оно возникает при обнаружении сущего на фоне ничто. Нечто (я!) есть. Но одновременно возникает тема зыбкости, необязательности моего существования. Собственно в этом и состоит удивление. Есть, но непонятно, почему. Есть, хотя вполне могло бы и не быть. Декарт с самого начала сознает это: 

... Но сколь долго я существую? Столько, сколько я мыслю. Весьма возможно, если у меня прекратится всякая мысль, я в ту же минуту полностью уйду в небытие...[10]

Позже, доказывая существование Бога, Декарт формулирует эту мысль ещё отчетливее. Он обнаруживает, что из его существования в прошлом никак не следует, что он должен существовать в настоящее время,  и что в нем самом нет той силы, которая могла бы поддержать его существование на протяжении хоть какого-нибудь времени. 

Мое существование есть некое чудо, а потому требует исследования. Декарт словно заворожённый разглядывает себя,  будто удивляясь самому себе. Этому посвящена значительная часть Второго размышления. Но затем возникают два вопроса. Может ли быть так, что существую лишь я один? Почему я вообще существую? 

Эти вопросы сродни метафизическому вопрошанию Хайдеггера: «Почему есть нечто, а не ничто?»

Попытка ответа на такие вопросы переводит Декарта к разговору о Боге. Происходит столкновение с высшей реальностью, явившейся причиной моего существования. Что не делает факт моего существования менее удивительным. Здесь сходятся три важных обстоятельства: уверенность в существовании, ясность и отчетливость понимания и божественные действия.

Сознание собственного существования является образцом того, что Декарт называет ясным и отчетливым. Эти два качества характеризуют интеллектуальную интуицию, родственную средневековой божественной иллюминации. Неожиданное прозрение поражает именно благодаря своей ясности. А коль скоро причина открывшегося факта – Бог, то и характер откровения определяется им же. Существование физического мира, его основные законы, равно как и математические истины естественно связать с подобным откровением. Ясность и отчетливость сопровождают божественное действие. Для Декарта, конечно, прежде всего, важно, что ясность и отчетливость гарантируют истинность, поскольку Бог – не обманщик. Но в контексте радикального сомнения открывшиеся истины выглядят чудесными. Потому и свойства физического мира и положения математики способны порождать удивление. Они столь же чудесны, как и факт моего существования. Они также являются словно из ничего, будучи ранее подвергнуты радикальному сомнению. В них самих нет ничего, что способно вызвать их к бытию.

Поэтому все последующие действия Декарта – ученого можно, на мой взгляд, связать с исходным удивлением. Объекты его научных изысканий впервые являются ему тогда, когда он, выплывая из омута сомнений, обнаруживает их, как нечто чудесное. Эти объекты суть он сам со своими душевными качествами, математические предметы и мир протяжённых тел. Возможно, что удивление, инициировавшее науку, граничит здесь с благоговением, поскольку речь идёт о Боге. 

 

Казус Эйнштейна

В нескольких текстах Эйнштейна заходит речь об исходных мотивациях ученого. Но этих мотиваций несколько, и связь между ними не видна сразу. Именно эту связь нам нужно будет найти, чтобы реконструировать акт удивления как начало познания. 

Об удивлении сам Эйнштейн пишет в Автобиографии. В самом начале этого повествования он рассказывает о своего рода научной инициации. Состояла она в том, что отец показал будущему ученому компас. 

... Чудо такого рода я испытал ребёнком 4 или 5 лет, когда мой отец показал мне компас. То, что эта стрелка вела себя так определенно, никак не подходило к тому роду явлений, которые могли найти себе место в моем неосознанном мире понятий...[11]

В этом описании снова обнаруживается знакомый мотив – единство несовместимого. Эйнштейн пишет о противоречии между наблюдаемым фактом и привычным строем понятий. Он прямо говорит о чуде, о таинственной связи явлений, раскрытие которой становится насущной потребностью. Заметим, что здесь, хотя и имплицитно, есть переход от нарратива к дескрипции. Сам жанр автобиографии по определению представляет собой повествование (нарратив) о событиях. Однако упоминание о компасе рисует перед глазами читателя зрелище. Описание здесь словно подразумевается – оно не приводится только потому, что читатель просто не нуждается в нём.  Подлежащее описанию зрелище всякий легко представит сам. 

Далее в Автобиографии идёт разговор о другом чуде – геометрическом доказательстве. Буквально несколькими строками ниже Эйнштейн рассказывает о своих занятиях геометрией. И эти занятия производят на него те же самые впечатления. Доказательства теорем выглядят неменьшим чудом, чем компас. Эйнштейна поражало, что положения, далеко неочевидные на первый взгляд, становятся совершенно ясными и неоспоримыми благодаря доказательствам. Можно допустить, что здесь мы такжеимеем дело с соединением несоединимого, с обнаружением какого-то глубокого единства там, где на первый взгляд его не может быть. Мы уже видели, что Кант основал свои рассуждения об удивлении именно на геометрических примерах. При изучении текстов Эйнштейна видно, что тема чуда для него отнюдь не периферийна. Она тесно связана с его эпистемологией, о которой здесь нужно сказать несколько слов. 

В центре эпистемологических размышлений Эйнштейна находится уже известная нам мысль о единстве и многообразии явлений. Он представляет познание (не только научное, но и повседневное) в виде трёхшаговой процедуры[12]. Первый шаг – чувственное восприятие, дающее некие комплексы ощущений. Далее, как в повседневной практике, так и в науке следует приведение таких комплексов к единству, т.е. подведение их под определенные понятия. Создавая эти понятия, человеческий разум может достигать разных степенней абстракции и систематичности: от обыденных представлений об окружающих предметах до научных теорий.  Третьим шагом является эмпирическая проверка созданных понятийных конструкций. 

Для нашего исследования важен второй шаг этой процедуры. Эйнштейн не раз объяснял, что создание понятий не определяется никакой регулярной схемой. Чувственные образы не предопределяют понятийные конструкции. Порождение последних есть свободный творческий акт, а единственный способ их обоснования –выведение наблюдаемых следствий. Таким образом, теоретическая картина реальности, создаваемая ученым, подобна творению художника. Вдохновение, интуиция, воображение нужны первому не меньше, чем второму. 

Но что побуждает ученого создавать понятийные системы? Его задача – наиболее адекватное выражение реальности. Однако исходный материал –совокупность разрозненных чувственных образов –не дает и намёка на какое-либо разумное устроение, на возможное единство в рамках понятийных конструкций. Решиться на творение таких конструкций и претендовать на то, что они представляют идеальную модель реальности можно лишь тогда, когда есть глубокая вера в разумное устроение мира. 

Это разумное устроение представляется чудом. Оно недоказуемо – в лучшем случае предположительно. Поэтому удивление оказывается постоянным спутником научного исследования. Удивителен всякий успех, всякая удачная эмпирическая проверка. То, что было создано в результате свободных действий интеллекта, оказалось реальностью!  Вера в чудо и удивление от того, что это чудо действительно происходит, составляют внутренний нерв подлинного научного исследования. 

Трудно сказать, что здесь первично: вера или удивление. Есть одно обстоятельство, которое Эйнштейн постоянно имеет в виду, хотя и не связывает его явно со своими рассуждениями о вере в разумность мира. Это обстоятельство – работы предшественников и коллег. Есть множество текстов, в которых Эйнштейн с глубоким вниманием и почтением описывает деятельность других учёных. Он пишет и о физиках прошлого, и о своих непосредственных предшественниках и учителях, и о своих современниках. История научной мысли постоянно приковывает его внимание, и здесь не только попытка опереться на уже достигнутый результат ради достижения своего собственного. Ранее предпринятые и во многом успешные попытки описания реальности питают веру в саму эту разумность, в то, что мир действительно гармонично устроен и раскрыт для разума. Но всякая удача в познании, как мы видели – чудо. Ученому поэтому важно осознавать себя внутри некоего движения мысли, среди других мыслящих людей, чьи усилия принесли желаемый результат. Этот результат, сам факт его достижения удивителен. Удивление, в известной мере, питает веру. Эйнштейн вполне справедливо называет такие переживания религиозными. Неожиданное заявление, что «серьезными учеными могут быть только глубоко религиозные люди»[13] вполне понятно при таком взгляде на истоки научного творчества. 

Вторая мотивация, которая сопутствует удивлению, хотя явно с ним не связана, описывается во многих текстах Эйнштейна. Приведём фрагмент из «Автобиографических заметок»:

... Ещё будучи довольно скороспелым молодым человеком я живо осознал ничтожество тех надежд и стремлений, которые гонят сквозь жизнь большинство людей, не давая им отдыха. Скоро я увидел жестокость этой гонки, которая, впрочем, в то время прикрывалась тщательнее, чем теперь,  лицемерием и красивыми словами. Каждый вынуждался существованием своего желудка к участию в этой гонке. Участие это могло привести к удовлетворению желудка, но никак не к удовлетворению всего человека как мыслящего и чувствующего существа…[14]

И далее:

Для меня ясно, что утраченный таким образом религиозный рай молодости представлял первую попытку освободиться от пут «только личного», от существования, в котором господствовали желания, надежды и примитивные чувства…[15]

Здесь Эйнштейн объясняет свою детскую приверженность иудаизму, которая позже сменилась столь же страстной приверженностью науке. Последняя, как мы уже видели, имела подлинно религиозный характер. Тот факт, что религия и наука предлагают пути освобождения от повседневности и себялюбия, представляется весьма примечательным. Но сейчас я хочу обратить внимание на отношение к повседневности. Приведу ещё одно высказывание, близкое к уже цитированным: 

... Как и Шопенгауэр, я прежде всего думаю, что одно из наиболее сильных побуждений, ведущих к искусству и науке, - это желание уйти от будничной жизни с её мучительной жестокостью и безутешной пустотой, уйти от уз вечно меняющихся собственных прихотей. Эта причина толкает людей с тонкими душевными струнами от личных переживаний в мир объективного видения и понимания. Эту причину можно сравнить с тоской, неотразимо влекущей горожанина из шумной и мутной окружающей среды к тихим высокогорным ландшафтам, где взгляд далеко проникает сквозь неподвижный чистый воздух и наслаждается спокойными очертаниями, которые кажутся предназначенными для вечности[16].

В этих высказываниях обнаруживается целый узел проблем. Заметим, что предметом отталкивания является для Эйнштейна та самая «усреднённая повседневность»,  о которой весьма выразительно пишет Хайдеггер. В приведённой цитате я выделил упоминание о пустоте и о тоске, но именно они сигнализируют о ничто. Ничтожность усреднённого анонимного бытия обнаруживается в переживании ужаса. Ранее мы обнаружили в этом переживании исчезновение возможностей. Исчезновение истолковывается как потеря смысла, отсутствие какого-либо интереса. Это вполне сравнимо с ничтожностью желаний и надежд, о которой пишет Эйнштейн. Отсюда скука или,  скорее,  тоска. Но эти же переживания раскрывают «подлинную экзистенцию», выталкивают к бытию. 

... Глубокая тоска, бродящая в безднах нашего бытия словно глухой туман, смешивает все вещи, людей и тебя самого вместе с ними в одну массу какого-то странного безразличия. Этой тоской приоткрывается сущее в целом...[17]

И у Хайдеггера, и у Эйнштейна используются метафора бегства или ухода. Но используется она по-разному. Хайдеггер характеризует как бегство «падение» в усреднённую повседневность. Человек бежит от ужаса и ищет спасения в анонимности. Понятно, что спасение это иллюзорно, и ужас все равно настигает (впрочем, возможно, не всех). Эйнштейн же говорит об уходе, бегстве (!) от усреднённой повседневности.  Куда? К реальности.  

... Там, вовне, был этот большой мир, существующий независимо от нас, людей, и стоящий перед нами как огромная вечная загадка, доступная,  однако, по крайней мере, отчасти нашему  восприятию  и нашему разуму.  Изучение этого мира манило как освобождение, и я скоро убедился, что многие из тех, кого я научился ценить и уважать, нашли свою внутреннюю свободу и уверенность, отдавшим целиком этому занятию... [18]

Выход в этот мир, как мы помним, начинается с удивления, с созерцания чуда. Можно сказать, что удивление и порождено этим открытием. Обратим ещё внимание на оборот «вовне». Вовне чего? В конечном счете, вовне меня самого. Раскрытие удивительного иного и есть по сути трансцендирование, превосхождение самого себя при осознании собственной конечности. «Большой мир» как «вечная загадка» здесь вполне адекватно истолковывается как сущее в целом. Вот ещё одно высказывание такого рода:

…Индивидуум ощущает ничтожность человеческих желаний и целей, с одной стороны, и возвышенность и чудесный порядок, проявляющийся и в природе, и в мире идей, – с другой. Он начинает рассматривать своё существование как своего рода тюремное заключение и лишь всю Вселенную в целом воспринимает как нечто единое и осмысленное…[19].

Сущее в целом раскрывается не только ужасом, но и удивлением. Обнаруживая себя на фоне ничто, сущее заявляет о себе как то, что есть. Это «есть» - чудесно, его могло бы не быть. 

Есть ещё одна сторона удивления, проявляющаяся в текстах Эйнштейна. Мы уже видели, что он много пишет о других учёных, не уставая восхищаться их талантом (даже гениальностью) и работоспособностью. Но главное, возможно, в том, что он опознаёт в них людей посвящённых, хотя и разных, но схожих в той, по сути религиозной, приверженности своему призванию. Они ищут в науке то, что другие (тоже, впрочем, немногие) находят в религии: избавление от себялюбия, встречу с тем, что больше тебя, с тем, чему достойно отдать свою жизнь. Это особое состояние духа он находит и у религиозных деятелей, и у гениальных учёных. 

Чудом, возможно, оказывается не только разумное устроение мира, но и сама жизнь ученого. Кажется, что Эйнштейну важно осмыслить эту жизнь как нечто столь же неожиданное, явившее себя словно на фоне ничто. Этот фон задан не только «усреднённой повседневностью». Речь идёт о конечности человеческой жизни. Эйнштейн не рассуждает на эту тему, но одно обстоятельство обращает на себя внимание. Довольно многие его тексты, посвящённые другим учёным – некрологи. Жизнь человека осмысляется в перспективе его смерти. Это приковывает особое внимание, поскольку и автобиографические заметки Эйнштейн начинает с совершенно обескураживающего заявления: «Вот я здесь сижу и пишу на 68 году жизни что-то вроде собственного некролога»[20].

Можно сказать, что человек в преклонном возрасте подводит итог своей жизни. Но если исходить из сказанного, то здесь возникает и нечто иное. Человек, озирая свою жизнь как завершённое целое, пишет о том, чему он её отдал. Не помню, кто впервые высказался в том духе, что твоя жизнь лишь тогда чего-либо стоит, когда ты знаешь, ради чего ей можно пожертвовать. По-видимому, разные замечательные люди в разное время говорили нечто подобное. Помня об этом, следует читать и автобиографию Эйнштейна. То чудо, которое ему открылось, то удивление, которое его поразило, обнаружило настолько превышающее его самого, настолько несоизмеримое с поглощающими людей повседневными эгоистическими заботами, что он, не колеблясь, отдал этому делу свою жизнь. Только о нем он и думает на пороге смерти.

 

[1] См. Страсти души, 75. С. 513.

 

[2] Хоружий С.С. Фонарь Диогена. Критическая ретроспектива европейской антропологии. М.: Институт философии, теологии и истории св. Фомы. 2010. С. 37.

[3] См. там же. С. 31.

[4] См., например, Правила для руководства ума// Декарт Р. Сочинения в двух томах. Т. 1. М.: издательство Мысль, 1989. С. 83.

[5] Там же. С. 85 – 86.

[6]  Там же. С. 255.

 

[7] Декарт Р.  Размышления о первой философии. // Декарт Р. Сочинение в двух томах. Т. 2. М.: 1994. С. 21.

[8] Там же. С. 23.

 

             [9] См. Витгенштейн Л. Философские работы. Часть II, Книга 1 М.:1994. С.20

[10] Декарт Р.  Размышления о первой философии. // Декарт Р. Сочинение в двух томах. Т.  М.: 1994. С. 23.

 

 

[11] Автобиографические заметки // Эйнштейн А. Собрание научных трудов в четырех томах. Т. 4. М.: Наука, 1967. С. 261.

 

[12] Наиболее развернутое представление этой процедуры дано в работе «Физика и реальность» // Эйнштейн А. Собрание научных трудов в четырех томах. Т.: 4. С. 200 – 227.

 

[13] Эйнштейн А.  Религия и наука // там же. С. 128.

                [14] Эйнштейн А. Автобиографические заметки // Эйнштейн А. Собрание научных трудов в четырех томах. Т.: 4. С. 259

[15] Там же. С. 260.

[16] Эйнштейн А. Мотивы научного исследования // Там же. С. 39 – 40.

 

[17] Хайдеггер М. Что такое метафизика? // М.: Академический проект. 2007. С. 31.

[18] Эйнштейн А. Автобиографические заметки // Эйнштейн А. Собрание научных трудов в четырех томах. Т.: 4. С. 260.

[19] Эйнштейн А. Религия и наука // Там же. С. 127.

 

[20] Эйнштейн А. Автобиографические заметки // Эйнштейн А. Собрание научных трудов в четырех томах. Т.: 4. С. 259.

 

Комментировать Всего 57 комментариев

Миша, прекрасный текст, спасибо! На мой слух, все сказано очень верно и очень по существу. Кажется, это первый раз, когда у меня не возникает ни единого возражения к твоим публикациям, а только благодарность за глубину и точность, плюс, отдельно, за цитаты. Все их забираю :) 

Вопрос о Канте. Григорий Борисович пишет: "Мы уже видели, что Кант основал свои рассуждения об удивлении именно на геометрических примерах. " Не пояснишь ли, о каком именно рассуждении Канта идет речь?

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Спасибо, Миша. То, что конические сечения, великолепно изученные античным математиком Аполлонием, оказались траекториями вокруг Солнца, это еще один поразительный факт относительно законов природы. Кеплер был прекрасным математиком и работа Аполлония была ему известна. Пытаясь разгадать загадку орбит, он искал под тем единственным фонарем, который был. И вот так раз—именно там он разгадку и нашел!

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

В своих дневниках Декарт прямо пишет об охватившем его ужасе полной ненадежности любых представлений, идей. Тотальное болото. В этом ужасе он обратился с мольбой к Деве Марии, и мольба его не осталась без ответа: когито явилось как откровение. Декарт дал обет совершить паломничество к домику Пресвятой Девы в Лорето и исполнил его спустя несколько лет. 

Блестящий текст, автор прекрасно понимает предмет. 

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев, Алексей Буров

Спасибо, Миша, прекрасный текст, читал с удовольствием, и все, вроде верно, но "итог" текста показался уже давно "проработанным" (боюсь написать - банальным). Ну да, ужас и удивление толкает нас "в заоблачные выси". Да, можно назвать чувство удивления религиозным (благоговение перед), и в этом смысле серьезными учеными могут быть только глубоко религиозные люди, как Эйнштейн. Меня больше заинтересовали некие "побочные" темы, на кои текст вольно или невольно указывает. Например, страстная вера Эйнштейна в то, что "мир действительно гармонично устроен и раскрыт для разума", что мир - "нечто осмысленное". Мне интересно его страстное желание "наслаждаться спокойными очертаниями (горных вершин), которые кажутся предназначенными для вечности". Горные вершины - это законы разумно (по законам) устроенного мира. То есть главное-то стремление, может, вовсе и не удивление, а стремление к покою-наслаждению, суть которого в уверенности в разумности мира. То есть прежде всего, конечно же, вера. Вот в это самое "разумное устройство".  Под веру все и верстается. И иудейскую веру (кто про что, а вшивый про баню) он отверг в юности именно потому, что это вера не в разумное начало мира, а в волевое. А с верой в волю не позагораешь на безмятежных горных вершинах... 

Интересно в этом контексте исключительное отношение Эйнштейна к Спинозе, у которого были проблемы с еврейской общиной Амстердама и отношения с иудаизмом как религией воли тоже были непростые. 

Эту реплику поддерживают: Наум Вайман

Ну да, он был "спинозист". Кстати, Бергсон (почти современник Эйнштейна), был в большей степени "иудеем", у него в основе всего жизненный порыв, бьющий из сердцевины мирозданья. Т.е. в основе творения не вечные, неизменные и познаваемые математические пропорции космического пространства, а становление жизни во времени, стихийное, хаотическое, глубоко спрятавшее свой «тайный план». А Эйнштейн, как и многие христианские философы, поклонявшиеся "геометрии", были на самом деле последователями античной языческой философии, чем Иисуса, проповедника "конца света". В общем, по части "Бога", и уж тем более Христа, в головах у людей изрядная путаница, даже в головах философских...

Удивительно, как можно все вывернуть наизнанку! Опять это старое унылое "что заложили, то и получили", которое мы слышим уже много лет от гуманитарной братии, которая, пользуясь всеми достижениями науки, не хочет взглянуть на нее серьезно. 

Миша, а почему мне не удается поделиться этим текстом?

Как это - не удаётся , Лёша ?! Копируешь мышкой ссылку в браузере и делишься! 

Продублирую здесь свой коммент с ФБ:

"Вера в чудо и удивление от того, что это чудо действительно происходит, составляют внутренний нерв подлинного научного исследования." Однако, это утверждение совершенно не обязательно относится к нормальной, в терминах Куна, науке. Чью необходимость и вклад в развитие цивилизации мы никак не можем отрицать. Просто это такой взгляд на мир, данный нам или нет, и зрительно и умо-зрительно, который способен нас сконцентрировать на глубинном постижении тех или иных аспектов Универсума. Тут совершенно необязательна религиозность в конфессиональном смысле этого слова.Лишь только в буквальном смысле - religare — связывать, соединять. И что есть наука, как не поиск взаимосвязей и оснований для них в тех или иных явлениях и проявлениях. Поэтому тот же Эйнштейн не противоречит себе, когда где-то он относит себя в явном виде к людям не верующим, а где-то раскрывает себя как человека религиозного. И чудо здесь не чудо в традиционном понимании, как невозможное событие, типа воскресения Лазаря. А чудо объяснимости и предсказуемости по крайней мере части доступной нам в наблюдениях, опосредованных приборами, физикой и математикой, Вселенной. Слово Бог это по существу обозначение первоосновы, которую так хотелось бы найти для построения целостной картины мироздания. Но поскольку мироздание настолько колоссально, оно не может не вызывать (хотя конечно эту невозможность мы наблюдаем повседневно ))) ) удивления и восхищения. А дальше идет уже вопрос личных предпочтений и ассоциаций. У кого-то эта первооснова совмещается с определенным конфессиональным представлением о Творце, у кого-то, как в панпсихизме, он разлит во всей природе, кто-то может просто признать, что существует нечто неведомое и великое по своей природе, делающее ее в том числе познаваемой. Но для нормального ученого гранты куда важнее таких размышлений, и эмоции уходят на конкурентную борьбу на своей работе.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

"Нормальные" ученые не делают революций в науке, будь все "нормальны", мы б до сих пор пользовались каменными топорами. Впрочем, я и в этом не уверен.

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

А без нормальных мы не летали бы самолетами и не переписывались бы на Снобе. Потеря не катастрофична, но все же )) Я всего лишь о религии как связности картины мира, даже в таком частном его проявлении как взгляды малой части человечества. И даже тут мы видим огромный диапазон воззрений и трактовок.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Серж, сциентизм нормальных ученых—это не картина мира, а ее отсутствие. "Большинство моих коллег просто не думает на эти темы", как заметил Вайнберг. Весьма вероятно, что таковая ситуация неизбежна. Но даже если и так, это не делает картину сравнимой с пустым местом.  

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

Да, Леша, но ведь и отсутствие карины мира - это тоже ее картина. А пустого места не бывает. Пустота, лишенная любого содержания - лишь абстракция.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Отсутствие картины—не картина, Серж, по той же причине, по какой отсутствия языка или знания —не язык и не знание. Небытие не есть вид бытия. 

Отсутствие сколь-нибудь глобальной картины, это та же картина, Леша. Только сильно упрощенная. И без всяких аргументов к предельным аналогиям. Небытие есть отицание бытия, как и бытие есть отрицание бытия, но они не могут существовать даже концептуально без хотя бы неявного предположения об их взаимном существовании.

Алёша, картина мира всегда имеет место , вопрос только в степени ее осознанности 

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов, Сергей Мурашов, Борис Цейтлин

Хорошо, Миша, пусть так, пусть поют все, ладно. Но все же мне не кажется осмысленным сравнение Паваротти с чем-то простым и неосознанным как мычание.  

Алёша, с чего бы это?! сравнивать Паваротти можно  с простым «неосознанным» народным пением, и тут большой вопрос, кто круче 

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов, Сергей Мурашов

Тут я рискую вторгнуться не в свою область, но ладно. "Простое народное пение", взятое на своих высотах, концентрирует в себе гигантскую многовековую работу, как и пение Паваротти. Но сциентизм ничего подобного в себе не концентрирует. Это тупой рев дикаря.  

А кто такой этот тупой дикарь, Алёша ? Где он обитает ?) не на страницах ли европейских и американских приключенческих романов 18-19 веков? 

Эту реплику поддерживают: Катерина Мурашова, Сергей Мурашов

Это даже и неважно, Миша. Но вот те, кого я уподобил этому дикарю, обитают в университетах, лабораториях, фирмах и даже в твоем ФБ блоге :) Впрочем, те, кто заходит к тебе из этой публики—редкие лучшие ее представители, которых уже что-то беспокоит. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Конечно, "нормальные" нужны, но первоисточник знаний не в них. Сейчас идет упадок физики, буквально на наших глазах. 

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Мне трудно судить об упадке именно физики по разным причинам. Я не физик, я не скалонен к представлдению ог равномерном развитии науки, я понимаю, что соновной и финансовый и ментальный акцент делается сейчас не на развитии науки. а на развитии рыночной технологии.Но я сохраняю оптимизм. Пока существует хотя бы да и как всегда у отдельных людей удивление (мягкое слово) пред красотой мироздания, наука рназвиваться будет.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов, Алексей Буров

"Пока существует хотя бы, да и как всегда у отдельных людей удивление (мягкое слово) пред красотой мироздания, наука развиваться будет."

О чем и речь.

Гутнер в своём анализе в книге (см. Ссылка ) , Серж, блестяще показывает, что Кун придумал нечто несуществующее: нет никакой «нормальной науки» , отличающейся от науки «революционной». Кун тут съехал сильно влево, воспользовавшись шаблоном постмарксистского анализа. На самом деле любая реальная повседневная наука строится на радикальном  критицизме, иначе перестаёт быть наукой как таковой, хоть нормальной , хоть какой 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Сергей Мурашов, Алексей Буров

О! Вот это совершенно точно, Миша. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Миша, как только появится возможность приобрести электронную версию этой, уверен, прекрасной книги, дай, пожалуйста, знать. 

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

"любая реальная повседневная наука строится на радикальном  критицизме, иначе перестаёт быть наукой как таковой, хоть нормальной , хоть какой" Мишель, не сморя на поддержку твоего тезиса действующими учеными, я , как человек некогда практиковаший науку в традиционном ее понимании, могу согласиться с твоим тезисом лишь в метафизическом, гегельянском скорее его смысле - "Все дейстивительное разумно, все разумное действительно". С теми неявными смыслами, которые Гегль вкладывал и в понятия действительнео, и в понятие разумности. А с точки зрения реалий бытия я и с тобой, и глубокоуважаемыми физиками категоречески не согласен. Без уточнений для простоты причин и деталей этой категоричности.

Ну уж! Никто из деятелей "нормальной" науки не оспаривает уравнений Гамильтона или Максвелла. Тем более не ставит под сомнение базовые методологические принципы своей деятельности. 

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

Но для нормального ученого гранты куда важнее таких размышлений, и эмоции уходят на конкурентную борьбу на своей работе.

Собственно, в тексте прямо так и сказано - о людях, в погоне за удовлетворением интересов живота, не имеющих возможности на остальное... Никуда не деться от того, что в общепринятой парадигме отношений для личного удивления и осмысления этого удивления остаётся совсем немного места.

При этом о необходимости видения Творца позади всего этого величия для какого-то заметного результата в науке и вообще в творчестве я поговорил бы лет через триста, а лучше - через пару тысяч лет, для лучшей перспективы.

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

Или сразу после того, когда наука окончательно докажет существание Творца. Впрочем, были периоды, когда ученые в этом и не сомневались, поэтому роль Творца в науке неоспорима )

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Наука никогда не докажет существание Творца, о котором рассказывает Библия. Доверьтесь католическому священнику и выдающемуся астрофизику Жоржу Леметру, который в 1927 году открыл расширение Вселенной и сделал вывод, что это расширение началось с того, что потом назвали Большим Взрывом. Тридцать лет спустя и за два года до того, как стать президентом Папской академии наук, этот астрофизик в сутане заявил, что космология “находится вне всяких метафизических или религиозных вопросов. Материалисту она оставляет свободу отрицать всякое сверхъестественное существо, а верующему не дает возможности ближе узнать Бога. Она созвучна словам Исайи, говорившего о “скрытом Боге”, скрытом даже в начале творения. … Для силы разума нет естественного предела. Вселенная не составляет исключения, – она не выходит за пределы способности понимания”.

История науки, однако может обосновать, что ВЕРА в Библейского Творца была ключевым фактором в рождении и развитии современной науки.

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

Я же не говорил, что обязательно того Творца, о котором говорит Библия. Но и не говорил бы никогда никогда ))

Удивление - начало научного познания или результат его успехов?

Спасибо, Михаил! Только прошлой осенью я услышал имя Григория Гутнера, понял, что он размышляет о близких темах и с ужасом узнал, что уже не смогу с ним встретиться.  Увы, я пропустил, Ваш пост с его статьей  1992 года. А там есть простая, казалось бы, но замечательная мысль:

«Всякой конкретной научной работе всегда предшествует некоторый “образ мира”, т.е. уже проделанная работа метафизического мышления».

Хотел бы я узнать, что он сказал бы на предложение слегка уточнить формулировку:

«Всякой конкретной научной работе всегда предшествует некоторый “образ мира” [и человека в этом мире], т.е. уже проделанная работа метафизического [и мета-этического] мышления»

Мысль эта вписывается в заглавие посмертно изданной книги Г.Гутнера: «Начало и мотивация научного познания» и ведет к главному вопросу истории современной науки - науки, ставшей главной силой истории человечества: Почему эта новая – «НАСТОЯЩАЯ» - наука возникла и развивалась лишь в Европейской цивилизации?

А этот исторический вопрос, думаю, связан с главным вопросом футурологии: Будет ли эта сила спасительной для человечества или самоубийственной?

Связь двух главных вопросов соответствует связи науки -  явления, до 1945 года очень малолюдного, -  со всем глобальным человечеством. По статистике ЮНЕСКО,  официальные ученые составляют меньше 0,1% человечества, а, глядя на распределение по странам и континентам, нетрудно сообразить, что исследователей, реально двигающих науку, во много раз меньше. Следует учитывать, однако, и тех, кто научные открытия понимает и «внедряет в жизнь» человечества - об изобретателях и предпринимателях. Еще важнее помнить о том, что будущие гиганты науки входили в науку, как правило,  «с улицы», что у них при рождении на лбу ничего не было написано и лет до 12-13 они вряд ли понимали, что такое наука. Входили они в науку не с пустой головой и душой, а каждый со своим «образом мира», формировавшимся в определенном культурном окружении, прежде всего семейном. И, значит, окружение это не задавило «природную склонность к страсти удивления», если пользоваться выражением Декарта-Гутнера, а, скорее, развило ее вместе с другими склонностями, полезными для научных исследований. Поэтому внимательного исследования заслуживает «образ мира и человека в этом мире», различающий культуры и цивилизации между собой.

А «природная склонность», или страсть, или дар исследователя столь же неравномерно распределен между людьми, как и таланты музыканта, художника и балерины. И не думаю, что можно плодотворно углубиться в некую типовую структуру, типовой механизм таланта исследователя. Все таланты, а тем более, гении, - это штучные уникальные создания, отличающиеся друг от друга стилем мышления и объединенные лишь «правилами игры», точнее, правилами признания «выигравшего» утверждения и превращения его в «научное знание». Эти правила использовал де-факто тот, кто изобрел современную науку, -  Галилей. И признание его успехов означало принятие его правил де-юре.

Должен сказать, что ключевое для Гутнера слово «удивление» не кажется мне адекватным из-за его пассивности. Можно удивляться и ничего не делать.  Я бы предпочел более «действенные» выражения: «страсть исследования», «исследовательский инстинкт», или хотя бы «любопытство-любознательность».

Зная, что слова «Философия начинается с удивления» отчеканены золотом на мраморе, я нырнул в первоисточники и обнаружил, что «в действительности всё не совсем так, как на самом деле». Для тех, кто не помнит наизусть Платона и Аристотеля, процитирую в контекстах:

 «ТЕЭТЕТ: Клянусь богами, Сократ, все это [относительность понятий, применяемых в реальном мире] приводит меня в изумление… СОКРАТ: … философу свойственно испытывать такое изумление. Оно и есть начало философии… Есть люди, которые согласны признать существующим лишь то, за что они могут цепко ухватиться руками, действиям же или становлениям, как и всему незримому, они не отводят доли в бытии. …они порядком невежественны. Но есть и другие, более искушенные. Вот их-то тайны я и собираюсь тебе поведать. Первоначало, от которого зависит у них все, о чем мы сегодня толковали, таково: все есть движение, и кроме движения нет ничего. Есть два вида движения, количественно беспредельные: свойство одного из них – действие, другого – страдание. Из соприкосновения их друг с другом и взаимодействия возникают бесчисленные пары: …»  [Платон. ТЕЭТЕТ]

« имя [мудрости] необходимо отнести к одной и той же науке: это должна быть наука, исследующая первые начала и причины… А что это не искусство творения, объяснили уже первые философы. Ибо и теперь и прежде удивление побуждает людей философствовать, причем вначале они удивлялись тому, что непосредственно вызывало недоумение, а затем, мало-помалу продвигаясь таким образом далее, они задавались вопросом о более значительном, например о смене положения Луны, Солнца и звезд, а также о происхождении Вселенной. Но недоумевающий и удивляющийся считает себя незнающим (поэтому и тот, кто любит мифы, есть в некотором смысле философ, ибо миф создается на основе удивительного). Если, таким образом, начали философствовать, чтобы избавиться от незнания, то, очевидно, к знанию стали стремиться ради понимания, а не ради какой-нибудь пользы. " [Аристотель. МЕТАФИЗИКА]

Аромат древней мудрости  внушает почтение. И процитированный афоризм можно отсюда вырезать, но контексты настолько разные, что вырезание будет похоже на вырывание. Аристотель не различает философию и науку, но Гутнер очень даже различает, что ясно из его слов: «не только философ, но учёный». Хотя сам он не уточняет, ясно, что под наукой он подразумевает то, что сейчас называется физикой. Но удивление считает началом познания не только в философии, но и в физике. Мысленно прокрутив несколько неплохо мне известных великих физических исследований, я не смог найти в их истоках удивления. Я вижу в начале каждого значительного исследования проблему: необъяснимый результат опыта или противоречие в теории. Слово «недоумение», использованное Аристотелем, можно считать синонимом «проблемы». Но непонятного так много, что удивляться этому как-то странно.  Удивительно то, что многое в нашем мире удалось понять. Этому не переставал изумляться Эйнштейн, и об этом изумлении прекрасно рассказал сам Гутнер во второй части эссе.

Выходит, что удивление-изумление – не начало научного исследования, а результат его успешного завершения?

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич, Алексей Буров, Дмитрий Синочкин

Дорогой Геннадий, спасибо за прекрасный комментарий, очень жаль, что вам с Гришей не удалось встреться и все эти темы обсудить. Могу ответить пока только то, что в своей посмертно изданной книге он подробно рассматривает все приведённые Вами тексты и упомянутые Вами проблемы. Я в данный момент, по просьбе вдовы Гриши,  работаю над рецензией к этой книге, и постараюсь учесть Ваши проблематизирующие замечания. А если бы Вы тоже со своей  стороны взялись прочесть и написать рецензию на эту замечательную работу, лучшего для памяти Гриши Гутнера было бы трудно придумать 

Непременно прочту. Уже прослушал его лекции, которые есть в сети. И прочитал сборник о тоталитаризме.

Подготовил презентацию для обсуждения вопроса Нидэма на семинаре "Физиков и клириков" в СФИ, которую начал с его фразы:

«Если интерес к познанию – что-то вроде инстинкта, а инстинкт, как известно, – свойство вида, то почему он так неравномерно проявляется в человеческом виде? … Целые цивилизации обходятся без научно-исследовательской деятельности. … Должно произойти какое-то “инфицирование”, чтобы этот интерес проснулся. … Человек – существо, преимущественно мотивированное культурно, а не биологически. От амебы до Эйнштейна не получается непрерывной цепочки: там, где появляется человек, происходит слом» [Г. Гутнер, 2017]

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Михаил Аркадьев

Удивление есть наиболее глубокая и скрытая мотивация обращения к проблемам, о которой редко говорят. Насколько я понимаю, Гена, Эйнштейн называл его же космическим религиозным чувством. Оно пронизывает иследование. И оно философско-религиозного порядка, успех или неуспех разрешения конкретной проблемы на него не влияет.  

Гена, я могу сказать только за себя и за многих моих коллег, которых знаю. Наша страсть к науке началась именно с удивления. Я сам хорошо помню момент, который изменил мою жизнь. Мне на уроке физики в 7м, кажется, классе, задали задачу: рассчитать количество воды, полученной при таянии куска льда, в котором застряла пуля данной массы и начальной скорости. Я понял тогда, что физика помогает мне усмотреть связь между явлениями, для глаза совершенно несхожими, в данном случае движением пули и таянием льда. И что орудием этого понимания является математика. 

Этот опыт определил мое призвание, я понял, что мне есть для чего жить (см. заключение отрывка из Гутнера) и с тех пор никогда не жалел об этом и не скучал.

Далее, про физику и философию. Когда то они не различались, о чем свидетельствуют названия наших учебных степеней DPhil, PhD. Нужда в философии отпадает, когда едешь по проложенным рельсам, когда и проблемы и методы уже даны. Когда же возникают принципиально новые проблемы, тогда приходится философствовать. В наше время это трудно, поскольку философия отошла в область гуманитарных дисциплин, где к естественным наукам относятся либо со страхом, либо с презрением. На долю ученого остался плоский материализм, в стиле Ричарда Докинза.

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров, Борис Цейтлин

Ты хорошо описал и мое изумление перед физикой, Алеша, которое как-то постепенно возникло к концу первого года ее изучения. Под видом шутки, Эйнштейн выражал еще это удивление, говоря, что его ручка умнее его.  

Да, эта сила математики меня всегда поражала. То, что можно заранее что то рассчитать, написать на листе бумажки, а в большом мире так оно и будет, всегда равносильно чуду. Еще большим чудом является, когда результат математического вывода является неожиданным. Иногда кажется, что нет, какая то чепуха получилась, надо как нибудь подправить, подмухлевать, помахать руками. А потом оказывается, нет, математика была права, то, что казалось ошибкой, на самом деле есть глубокая вещь...

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Так что же тебя удивило в этом куске льда с пулей?

Или тебя удивило, что ты сумел решить эту ПРОБЛЕМУ?

Гена, я же написал, ЧТО удивило. И ЧТО не перестает удивлять. До этого урока физики для меня там не было никакой проблемы, были явления, непохожие друг на друга, в которых мой нетренированный глаз не видел НИКАКОЙ связи. Человек, незнакомый с наукой, вообще не подозревает, что между многими вещами может быть связь, как не подозревали наши предки, что крысы, например, разносят чуму или что для защиты от молний можно поставить громоотвод. Меня поразило то, что можно НАУЧИТЬСЯ УМОМ видеть связи, скрытые для глаза.

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

К сказанному тобой, Алеша, я бы еще добавил, что дело здесь не в радости решения головоломки, хотя она тоже может сюда примешиваться, но это другое. В твоем случае с пулей во льду математически задача весьма проста, и, я догадываюсь, ты сразу написал формулу, из которой тут же выводится ответ. Изумление, о котором ты пишешь, по сути не имеет отношения к сложности задачи или радости победы над тем, что не поддавалось. Ну и к удовлетворению какого-либо любопытства это тоже отношения не имеет: никакого особенного любопытства, сколько же там воды выделится, ведь в этом случае и не было.  

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Так что же именно, Лёня, вызывало твое изумление?  Эйнштейн очень ясно объяснил предмет своего изумления.

Гена, то, что описывает Эйнштейн, что подчеркивает Гутнер, что описал только что Алеша, я вижу как описания и моего изумления. Скрытая разумность природы, открываемая моему разуму как чудо. 

Значит, тебя удивила способность человека найти "связи, скрытые для глаза", т.е. успех познания. Тебя удивил сам человек!

С этого начал свою "Речь о достоинстве человека" Пико делла Мирандола пять с лишним веков назад.

Но что изумило-удивило Платона и Аристотеля во времена, когда скрыте связи были еще в основном скрыты.

И что могло удивить Фалеса, первого философа-физика? Это он удивляет прохожих своим ответом на свой вопрос "Что -  первоначало всего сущего?" и изумляет истороиков плодотворностью самого вопроса?

Если у сущего, т.е. у всего на свете, есть первоначало, то существуют связи между всеми явлениями, о чем и идет речь.

Признаться, о том, что наши познавательные способности удивительны, я стал задумываться лишь недавно. Тогда это меня не поражало. Думаю, что изумляться нашей способности познания и устойству мира нужно одновременно. И то и другое есть свидетельство того, что "душа сродна идеям", как говорил Платон или что у бытия и разума есть единая основа, которая и есть Бог.

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Видимо, есть по крайней мере два разных вида (или уровня) удивления. Одно служит началом и мотивацией познания, о чем говорили Платон и Аристотель и о чем пишет Гутнер. Оно ближе вопрошанию: "Как такое может быть?" Другое выступает как итог познания, и оно ближе восхищению и благодарности. "Так вот как оно обстоит на самом деле!"

Именно об этом втором виде удивления — Иммануил Кант:  "Две вещи наполняют душу постоянно новым и возрастающим удивлением и благоговением и тем больше, чем чаще и внимательнее занимается ими размышление: звездное небо надо мной и нравственный закон во мне".

Следовательно, не только удивление побуждает размышлять (Аристотель), но и размышление ведет к еще большему удивлению (Кант). От удивления-вопрошания — к удивлению-восхищению. Собственно, цель философии и науки — не устранять удивления, а углублять его. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Дмитрий Синочкин, Борис Цейтлин

Об удивлении, мне кажется, недостаточно говорить в познавательном плане, как о начале, мотивации — или даже как об итоге познания (философского или научного). Если удивление способствует открытию чего-то нового, то это значит, что само новое неожиданно являет себя, УДИВЛЯЕТ нас. Мы, следуя Платону и Аристотелю, говорим о человеке (философе, ученом), который удивляется, — а стоило бы поднять вопрос об ОНТОЛОГИИ УДИВЛЕНИЯ, о мире, который удивляет нас; или даже о ТЕОЛОГИИ УДИВЛЕНИЯ,  о Боге, который удивляет нас чем-то в мире. Иными словами, важен не только объект, перципиент удивления (удивляющийся), но и его субъект, инициатор — Удивляющий. Почему нас постоянно удивляют? Почему вся история науки — чреда удивлений? Почему мы сами любим удивлять, особенно детей? Удивляя, мы радуем и одновременно озадачиваем...

Онтология удивления состоит, на мой взгляд, в том, что нам открывается некий участок мироздания, требующий нашего участия: какой-то пробел, прореха, нестыковка, краешек пазла, которую мы должны самостоятельно восполнить/залатать/сдвинуть/поставить на место. Нас озадачивают, потому что приглашают к решению задачи,  к соучастию в творении.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Алексей Буров

дивиться = divine

"

Начал с московской выставки, а кончил об удивлении, говоря вообще как о теме. Об "удивлении" я вот что вывел: 

"Всему удивляться, конечно, глупо, а ничему не удивляться гораздо красивее и почему-то признано за хороший тон. Но вряд ли так в сущности. По-моему, ничему не удивляться гораздо глупее, чем всему удивляться. Да и кроме того: ничему не удивляться почти то же, что ничего и не уважать. Да глупый человек и не может уважать". 

- Да я прежде всего желаю уважать. Я жажду уважать, - сказал мне как-то раз на днях один мой знакомый. 

Жаждет он уважать! И боже, подумал я, что бы с тобой было, если б ты это дерзнул теперь напечатать!" 

"Бобок". Ф. М. Достоевский

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Всему удивляться — свойство ребенка. Ничему не удивляться — ветхого старика: равнодушие, близкое к смерти. Очевидно, между этим наивом всеудивления и  апатией полного неудивления находится избирательная удивленность зрелого мышления. 

Да, удивление — это самый адекватный способ отношения  к Богу: дивиться — Диву. Корневая часть -ди- восходит к индоевропейской основе и генетически связана с латинскими существительным deus – Бог и прилагательным divus – божественный.

Когда говорят о "вере в Бога", слову "вера" недостает этого смысла удивления. Между тем вера тем и отличается от знания, что она постоянно удивляется своему предмету, не знает его до конца и потому воспринимает как Неожиданного и Удивляющего.

Именно это обозначилось в конце рассказа Л. Толстого "Алеша Горшок". Алеша был совсем неграмотный, даже не знал молитв, а молился только руками, жестами. И вот, когда пришел ему черед умирать:  

"Говорил он мало. Только просил пить и все чему-то удивлялся.

Удивился чему-то, потянулся и помер".

Удивление — это и есть его встреча с Богом.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Алексей Буров, Борис Цейтлин