Все записи
МОЙ ВЫБОР 18:18  /  4.05.13

54630просмотров

Лингвистическая катастрофа

Отрывок из книги Михаила Аркадьева

+T -
Поделиться:

Осенью, в издательстве Ивана Лимбаха, должна, наконец, выйти моя книга «Лингвистическая катастрофа. Антропология абсурда и новый стоицизм». Публикую для «Сноба» ключевой отрывок из книги, для (надеюсь) возбуждения интереса, и для продолжения дискуссии, начатой в «Переписке из двух углов».

 

Моим дорогим друзьям Владимиру Генину, Анатолию Ахутину, Алексею Цвелику посвящаю эту публикацию 

Выражаю особенную благодарность Ксении Чудиновой за неоценимую помощь в работе над версткой. Простие, Ксения, я испортил Вашу безукоризненную работу.  

 

Основной вопрос может быть сформулирован так: как возможны (формула Канта) одновременно Акрополь и Освенцим?

«Одновременно» в данном случае означает: речь пойдет о том, что имеет отношение к существованию человеческого вида в целом — вида, к которому мы все принадлежим. Этот вопрос относится как к мировой истории, так и к судьбе каждого из нас. 

Вопрос, обращенный и к миру, и лично к самому себе: как устроен Homo sapiens sapiens, что во мне, как представителе этого вида, всегда возможен и Сократ, бесстрашно выпивающий цикуту, и чадолюбивый бюргер, идущий на рутинную службу в застенок или лагерь смерти*?

[* «Всегда возможен» означает: «в человеке, а значит и во мне возможен, а может быть, и неизбежен выбор между этими двумя крайностями». Прошу читателя набраться терпения и читать сноски как параллельное обсуждение проблем. Здесь и далее примеч. авт.]

http://blog.t30p.ru/post/tretjya-volna-V-1967-godu-Ron-Dzhons-prepodaval-istoriyu-v-srednei-shkole.aspx

 

Я пытаюсь дать ответ на этот мучающий меня вопрос. Делаю я это, пытаясь ввести и прояснить несколько понятий, которые, надеюсь, смогут с достаточной степенью полноты объяснить человеку самого себя, если предположить, что он стремится к этому объяснению. Я исхожу из того, что попытка понять себя заложена в нашей парадоксальной природе. Но нам предстоит еще только задаться вопросом, что такое «природа человека» и есть ли она вообще. Начнем издалека.

1. Классические психофизиологические исследования (и этого нам пока достаточно)

www.ecolife.ru/jornal/echo/2002-5-3.shtml

http://www.rusyaz.ru/chapter-3-3-2-speech.html

показывают, что инстинктивные реакции человека  на внешние раздражители (пара стимул-реакция) еще на заре антропогенеза были замедлены, заторможены по сравнению с аналогичными реакциями животного (абсолютные временные значения для наших целей не важны).

Вполне вероятно, что причиной этого торможения, задержки, паузы, разрыва является скрытая вербализация, что, по-видимому, можно связать как с «универсальной грамматикой» Н. Хомского, так и с теорией внутренней речи*.

[* См.: Выготский Л. С. Мышление и речь. Гл. 7: Мысль и слово. М., 2005. с. 301–347. Упомянем также в связи с этим предположение Э. Кассирера о символизации как специфически человеческой задержке (перерыве, запаздывании), аналогичные пассажи у Ю. Лотмана в «Культуре и взрыве», идеи Сеченова о связи торможения и сознания, идеи Павлова о тормозящей функции второй сигнальной системы, теорию тормозной доминанты и тормозящей функции речи Поршнева, теорию разрыва Дж. Серля и т. д. Все эти авторы, так или иначе, в разных контекстах и разным языком говорят об основной проблеме антропологии — парадоксе «ускоряющего торможения» как источника видовых особенностей человека.]

 

2. Если мы примем эту гипотезу как рабочую, она перенесет наше размышление в область структурно-исторической антропологии. Это та дисциплина, основы которой я пытаюсь наметить в этой работе.

Гипотеза скрытой языковой деятельности, языковой «матрицы», тормозящей первичные «естественные» реакции, отсылает нас к давнему представлению о позиции человека в мире как о позиции фундаментально опосредованной, тем самым проблематичной.

Базовые свойства языка, сама его структура вынуждают человека мыслить альтернативами и осуществлять свой выбор помимо своего прямого желания и непосредственного понимания, причем как в истории вида, так и в любой индивидуальной истории. Тем самым, по существу, язык принуждает человека к свободе. «Раньше», «до человека», в мире вместо языка работал только природный инстинкт*.

[*Я не забываю об условности и проблематичности понятий «раньше» и «инстинкт» в данном контексте...]

 

3. Упоминание проблемы выбора не случайно. Речь идет о появлении в результате упомянутой «лингвистической задержки», тормозящей первичные реакции, дополнительных «степеней свободы», навязанных человеку его языковой деятельностью, которую он сам не выбирал. И этот факт может рассматриваться как неустранимый парадокс человеческой ситуации. Человек обладает речью и свободой выбора парадоксальным образом помимо своей воли, просто как унаследованными «биологическими» и видовыми свойствами. Но язык является природным образованием только относительно, и понятие «естественный язык» столь же парадоксально, как и сам человек.

По сути, размышление над этим парадоксом и переживание его — основной предмет и мотив книги.

4. «Непосредственность»*, «естественность», о которой так много говорит и мечтает современный человек,

остается всегда «позади» него как собственная тень, когда солнце светит в лицо. Переживаемое, но практически не осознаваемое человеком «изменение» онтологической позиции при переходе от «предчеловеческого» состояния (постоянным представителем которого в человеке является его телесность, а также его младенческий, а может быть, и внутриутробный досознательный опыт)

к собственно человеческому и парадоксальное удержание вместе «нечеловеческого» и «человеческого», «естественного» и «неестественного»

носит фундаментальный характер и представляет собой некую элементарную, первичную человеческую ситуацию. 

[*То есть, по существу, доязыковая, довербальная позиция. Она часто представляется просто как «невербальная», но наш анализ должен показать, что понятие «невербальность» является типичной мифологизацией, понятием-маской/шифром, которое прикрывает/шифрует бессознательно/сознательное стремление «возвращения» к доязыковому состоянию, ностальгию по до — и нечеловеческому.]

 

Эта ситуация в принципе неразрешима и неустранима, пока речь идет о живом человеке как носителе  

a) своего тела и b) «языковой матрицы», то есть встроенных в мозг как, возможно, эволюцией, так и, прежде всего, человеческой средой языковых структур. Таким образом, конститутивными границами, жестко очерчивающими поле всей человеческой проблематики, поле релевантных человеческих проблем являются биологическая смерть и язык.

5. В упомянутом временном просвете, разрыве, в этой темпоральной трещине рождается человеческая историчность как первичная антропологическая структура. Здесь потенциально свернута вся история человека,

но свернута отнюдь не в смысле ее предопределенности, а, скорее, как некая вероятность, некий набор, «пакет», «суперпозиция возможных состояний»*,

а, следовательно, и выборов. Однако вероятностность истории ̶ это, как кажется, бесконечное поле возможностей, на самом деле хоть и неопределенный, но специфическим образом ограниченный «набор состояний», и ограничен он, причем радикально, упомянутой антропологической ситуацией.

[* Здесь используются метафоры из словаря квантовой теории с опорой на ее копенгагенскую интерпретацию (Н. Бор, В. Гейзенберг).]

 

6. Выразим ту же мысль иначе: человек по своей структуре максимально свободен (т. е. мы не знаем живущих видов с бòльшими степенями свободы), но эта свобода принципиально ограничена сознанием смерти и самой смертью*.

[* «Можно сказать, что смерть — это горизонт человеческой рациональности» (Серль Дж. Рациональность в действии. М., 2004. С. 16).]

 

Человек стремится к непрерывности, борется с разрывом, но он не может поймать свою тень, вернуться в «непосредственность» доязыкового бытия, пока он жив, пока к нему применимо понятие «живой человек». Вернее, такая возможность ему предоставлена в предельной форме самоубийства,

   

и именно эта предельность очерчивает логическую и онтологическую границы человеческого существования: возвращение в «непосредственность/непрерывность» осуществимо только ценой живого человеческого тела и всей языковой деятельности.

7. Язык, после того как ребенок начинает говорить*

и обретает внутреннюю речь с ее специфическим синтаксисом, становится глубинной психологической структурой и в этом качестве неуничтожим, пока жив носитель языка. В пространстве культуры постоянно идет борьба с лингвистическим разрывом, с провоцирующим человека на рефлексию языком и речью как в их глубинной, так сказать, «тихой» форме (внутренняя речь, но также и внутреннее интериоризированное письмо/печать, лакановская «инстанция буквы в бессознательном»), так и в открытой (громкая речь, видимое письмо). Способы этой борьбы весьма разнообразны.

[* Если мы понимаем начало говорения и овладения родным языком как актуализацию врожденной «языковой матрицы» в духе универсальной генеративной грамматики Н. Хомского, то важно, что вне языковой среды, вне речевого опыта эта актуализация «языкового априори», «инстинкта языка» невозможна. Возникновение фонемной речи, коммуникативная реализация возможности самореферентной языковой деятельности является той особенностью, которую я называю «лингвистической катастрофой» как в рамках истории индивида, так и в истории человеческого вида в целом.]

 

Итак, повторим, внутренняя речь, а, следовательно, и разрыв неустранимы, пока человек жив и не болен тяжкими формами органической афазии. Тема афазии, потери речи, которая давно является предметом пристального интереса многих лингвистов

и психологов, в нашем контексте логически связана с темой смерти. Строго говоря, смерть это «абсолютная афазия». В той, и только в той степени, в какой человек стремится к непрерывности, к до- и внеречевому (невербальному) состоянию, он сталкивается с реальностью тени и логикой смерти как предела.

Моя гипотеза состоит в том, что как, в основном, бессознательная, так часто и вполне осознанная и радикальная борьба человека с языком-сознанием как в социальной, так и в личной истории перманентна.  Она такова в силу невозможности уничтожить при жизни саму языковую деятельность, порождающую разрыв. Логика очевидна: эта непрекращающаяся схватка с собственной тенью статистически неизбежно* приводит к «афатическому пределу» — смерти, т. е. к уничтожению/ самоуничтожению носителя языка. 

[* Вероятность этого всегда близка к единице, или равна ей.]

 

Последовательная, но всегда безуспешная борьба с разрывом, т. е. с языком, с языковой априорной «матрицей» неизбежно приводит к попытке уничтожить тело, несущее в себе автоматизированную внутреннюю речь. Так рождается логика и практика самоубийства и его трансфера — немотивированного непосредственным выживанием убийства.

Повторим: язык и важнейшая его форма — внутренняя речь недоступны для прямого воздействия и неуничтожимы, пока человек жив и лингвистически здоров, то есть не болен тяжкими формами неизлечимой органической афазии (полной потери внутренней речи). Это означает, что часто желанное человеку «невербальное» состояние в этом качестве абсолютно недостижимо, как бы он не стремился при жизни к невербальности, и как бы он не убеждал себя, что его достиг. Этот факт фундаментален и нуждается в специальном внимании, когда речь идет о контекстах самонаблюдения (интроспекции),

истории мировых культур, шаманистских,

ритуальных и медитативно-религиозных практик.

Важно отдавать себе отчет, что то, что обычно представляется человеку (на протяжении его личной или всеобщей истории) «невербальным», и что, дейстивтельно, очень похоже до неразличимости на невербальность, на самом деле имеет глубоко вербальную, более того, в письменных культурах — «буквенную» природу.

Свойственную человеку (вследствие ностальгического стремления к «непосредственности» и «непрерывности») борьбу с разрывом, с фундаментальным посредником (т. е. с языком) можно обозначить как «искусственную» или «произвольную» афазию. Виды произвольной афазии существуют в широком спектре от медитативных практик и опыта высокого молчания,

до семейного, группового, тоталитарного или финансового контроля над свободой речи. Одной из парадоксальных форм произвольной афазии является неудержимое бытовое и медийное “скользящее” говорение.

8. Человеческое языковое бессознательное — это внутренняя жизнь языка за пределами «тихого», «про себя», еще осознаваемого самим мыслящим, и потому еще членораздельного говорения. Бессознательное же мышление это глубинный, и потому практически не осознаваемый уровень активной внутренней речи, который при самонаблюдении представляется как чисто «образный», так сказать «правополушарный». На самом деле «левое полушарие», то есть речь, полностью и радикально преобразовала первичную «природную» образную «правополушарную» структуру человека.

Для письменных и книгопечатных культур этот уровень отягощен дополнительно еще и бессознательной «буквой», интериоризированным «письмом».

Глубинные речь/письмо незаметны не только внешне, но и внутренне, они не слышны и не видны самому мыслящему. Ностальгические попытки проникновения за пределы вербальности упираются в фундаментальное бессознательное, то есть в абсолютную теневую границу — смерть.

Уничтожение своего или чужого тела, иначе говоря, уничтожение «человека человеком» становится максимально вероятным (как статистически, так и экзистенциально) и совершенно неизбежным, если иметь в виду опыт человеческого вида в целом.

9. Таким образом, смерть, включая сознательное (быстрое) или неосознаваемое (медленное) самоубийство, является экзистенциально и логически предельной, пограничной формой мнимого, то есть одновременно и желанного, и недостижимого «возвращения» человека (и человечества) в абсолютную до— или внеязыковую непосредственность, непрерывность и «полноту» как инстинктивного, теневого, «природного», так и гипотетического «трансцендентного» бытия*.

[* Так, не вполне психоаналитически я интерпретирую «Танатос-принцип» З. Фрейда, а также концепцию «травмы рождения» О. Ранка, о чем еще будет разговор.]

 

Человек и как индивид, и как группа, и особенно как вид убивает себя в таких невероятных масштабах и с такой технически выверенной жестокостью потому, что он постоянно бессознательно утыкается в абсурдную стену,

в разрыв, в неустранимую и латентно-активную «матрицу языка», мешающую ему обрести потерянный доязыковый рай, вожделенную непрерывность*.

[* При этом неважно, сознаем ли, отдаем ли мы себе отчет в структуре и факте указанной ситуации. Эта ситуация имеет отношение к «глубинной» структуре человека и в основном не осознается.]

 

10. Все «предельные», «абсолютные», «вечные», «континуальные», «трансцендентные»* понятия человеческого языка и культуры — метафоры смерти, а стремление к их непосредственной реализации — метафора самоубийства. Эта особенность придает «абсолютным» понятиям экзистенциальный и тем самым жизненно/смертельно важный человеческий смысл. Эта, как сказал бы Кант,

«регулятивная» функция самоубийства и смерти как пределов самой логики человеческого существования непосредственно, хотя и в основном бессознательно, связана с проблемой и логикой свободы**. Человек обладает свободой настолько, насколько он имеет возможность распоряжаться своей смертью***. Или в более мягкой формулировке — своей жизнью в горизонте смерти.

Эта связь фундаментальна и должна быть специально подчеркнута****.

[* Понятие трансценденции у Канта имеет логический смысл любой  реальности «по ту сторону» трансцендентального сознания. Некоторые оттенки понятия «вещи-в-себе», в частности, ее связь с идеей абсолютности, позволяют увидеть здесь также метафору смерти.]

[** О чем подробно говорил Камю в своем рассуждении об абсурде.]

[*** Это перекликается с детским кодексом («великой хартией вольностей») Я. Корчака. В 1919 г. в работе «Ребенок в семье» Корчаком были сформулированы права ребенка и указаны три основных, радикальных: право ребенка на сегодняшний день; право быть тем, кто он есть; право ребенка на смерть. Это, несомненно, стоическая формула. Вот известные афоризмы Сенеки о смерти и свободе: «Размышляй о смерти! — Кто говорит так, тот велит нам размышлять о свободе. Кто научился смерти, тот разучился быть рабом. Он выше всякой власти и уж наверное вне всякой власти» (Луций Анней Сенека. Нравственные письма к Луцилию. Письмо XXVI. М.2011. С. 54).]

[**** Следует оговориться, хотя это уже ясно из контекста: мы употребляем понятие «человек» почти везде так, чтобы подчеркнуть логическое тождество индивидуального опыта и опыта человека как вида в целом, причем как в историческом (диахронном), так и в структурном (синхронном) плане.] 

 

11. Вполне возможно, что первичное речевое торможение, первичный разрыв есть парадоксальная причина беспрецедентной динамики и скорости человеческой истории, стремящейся к скорости взрыва.

Каким образом это стало возможным — проблема сама по себе интересная, но мы ее затронем только косвенно. Вместо этого рассмотрим некую начальную языковую ситуацию, например, появление в детской речи сразу после стадии лепета звукоритмических, фонологических групп типа

ma-ma, ta-ta, da-da и им подобных, всегда дуальных, повторенных во всех языках мира15.

(15 «Между пятью и семью месяцами дети начинают скорее играть со звуками, чем использовать их, чтобы выразить свое физическое или эмоциональное состояние, и сменяющие друг друга причмокивания, гуления, попискивания, шипения и трели начинают звучать как гласные и согласные. Между семью и восьмью месяцами лепет вдруг становится настоящими слогами, такими как ba-ba-ba, neh-neh-neh и dee-dee-dee. Эти звуки одни и те же во всех языках...» (Пинкер С. Язык как инстинкт. М., 2004. С. 252).)

 

 

Из «турбулентности» лепета и данной в нем относительной «фонологической свободы»* (вернее, предфонологического «артикуляционного хаоса») рождаются первые структурированные элементы, первичные фонологические оппозиции,

а также интонационные и микроритмические предикативные группы ( арсис/тезис — диада, которая потом ляжет в основу музыкального интонационного ритма — восходящей/нисходящей интонации)**.

[* См. исследования генезиса речи у Р. Якобсона.]

[** Эта дуальная структура связана, по Бенвенисту, со структурой законченного предикативного высказывания. Генезис языка как системы фонологических оппозиций и различительных признаков (меризмов) является сложнейшей исследовательской проблемой. О специфике языка как принципиально фонологическом феномене см. Вариацию пятую.]

 

12. Так зарождается фонологическая система и слой первичных именований (номинаций), слов-предложений, первичных рефлексивных, самореферентных языковых структур, к которым относится и имя собственное (об этой автореферентности собственного имени часто забывают)*.

[* См. Якобсон Р. Шифтеры, глагольные категории и русский глагол. Пер. А. Жолковского /принципы типологического анализа языков различного строя. М., 1972. С. 95–99. Следует подчеркнуть: благодаря этому переводу А. Жолковского в русскую лингвистическую традицию вошел компактный термин «шифтер» (предложенный О. Есперсеном в 1922 г.). Другие варианты, например расселовские «эгоцентрические слова», «первичные эгоцентрики» Е. Падучевой, «подвижные определители» или «переключатели», тоже активно используются.]

Фото А.Жолковского выполнено Ладой Пановой 

Здесь дано основное событие, лингвистическая катастрофа в узком смысле: разрыв природной, чисто сигнальной непрерывности знака. Происходит необратимое расщепление природного знака/сигнала (через стадию хаотической речи-лепета) на произвольную оппозицию означающее/означаемое и язык/членораздельная речь.

Заметим, что лепет (свободная фонологическая игра детского речевого аппарата, первичный фонологический «поиск») уже в возникшем человеке как особи и виде, является переходной формой от «дочеловеческой» речи к собственно человеческой.

Лепет — это предчеловеческое в человеке.

Стадия лепета выступает здесь как условие возможности человеческой речи вообще*. Этот младенческий неосознанный фонологический отбор есть явление сугубо антропологическое. Лепет это феномен потенциальной человеческой речи, которая может и не возникнуть, если не будет актуализирована языковой средой. Переход от хаотического лепета как условия возможности речи к актуальным бинарным (дуальным) фонологическим различениям, рождение фонем как «чистых», «пустых» знаков, служащих для различения знаков более высокого уровня (морфем), — основной разрыв, главное катастрофическое событие в генезисе языка и человека как в фило— , так и в онтогенезе.

[* «Почему лепетание настолько важно? Младенец подобен человеку, которому дали сложное аудиооборудование, ощетинившееся рычажками и переключателями, под которыми нет подписей, а инструкция отсутствует. В таких случаях люди решают проблему, бесцельно перемещая рычажки и щелкая выключателями, чтобы посмотреть на результат; хакеры называют это frobbing. Младенцу же дан набор выполняющихся на нейронном уровне команд, благодаря которым органы артикуляции могут двигаться в любых направлениях, резко меняя издаваемый звук. Прислушиваясь к собственному лепету, младенцы делают не что иное, как пишут свою собственную инструкцию» (Пинкер С. Указ. соч. С. 252–253).]

 

Фонема бесповоротно разрывает природное знаковое единство, непрерывную, непроизвольную и непосредственную связь означающего и означаемого, единство, представленное в сигналах, используемых животным миром для коммуникации.

Мы выводим за скобки случаи сознательной антропологизации животных, путем обучения их человеческому языку. Таких примеров огромное множество, начиная с великой истории одомашнивания

и заканчивая современными лингвистическими опытами с высшими приматами, которые свидетельствуют только о том, насколько мощно влияние человека на окружающую среду.

Фонема не только «совершает» сам акт разрыва, но навсегда закрепляет его в фонологической системе языка, и тем самым в человеке как актуальном виде*. Семиотический разрыв спонтанно произошел некогда (неизвестно когда) в филогенезе, на заре человеческой истории и затем актуализируется, «провоцируется» речевой средой в онтогенезе человека. Как уже было сказано, лепет как особая, предречевая, предфонологическая хаотическая среда выступает здесь необходимой предваряющей стадией перед катастрофическим необратимым разрывом природной сигнальной связи: лавинообразным, сравнимым со взрывом овладением ребенком родным языком**.

[* Подробный, и, насколько это зависело от меня,  исчерпывающий  анализ проблемы и структуры фонемы как уникального и специфически человеческого знака без значения, знака как чистого различия см. Вариацию четвертую.]

[** Интересно, как в других отношениях логически безукоризненный С. Пинкер начинает прямо противоречить себе, отрицая языковый «большой взрыв» и при этом без всяких оговорок описывая стадию овладения ребенком родного языка в таких, например, взрывных терминах: «В возрасте примерно восемнадцати месяцев язык отправляется в свободный полет. Наращивание словарного запаса скачкообразно переходит на уровень как минимум одного нового слова каждые два часа»; «Если мы произвольно разобьем процесс языкового развития на некоторые этапы, например: Лепетание слогов, Лепетание абракадабры, Односложные высказывания и Двухсловные цепочки, то следующий этап будет называться Извержение вулкана. Детская речь расцветает, превращаясь в беглую и грамматически правильную, такими темпами, что она захлестывает изучающих ее исследователей и никто не может проследить точную последовательность происходящего»; «Многое происходит во время этого взрыва» (Пинкер С. Указ. соч. С. 255–258).]

 

13. Момент начала индивидуального человеческого говорения совпадает с началом длительного процесса интериоризации («овнутрения», автоматизации) речевых структур. Результат этого процесса — появление феномена внутренней речи, которая, в описании Л. Выготского, является свернутой, погруженной в психику предикативной структурой*.

[* Логико- философские следствия теории Выготского развернул В. Библер в серии работ по логике диалога культур 70-90-х годов:  Библер В.С. Мышление как творчество. М.  1975, его же: От наукоучения - к логике культуры. М. 1991.]

 

Как мы сейчас увидим у Выготского, само явление и генезис внутренней речи может быть исследован только в особом экспериментальном контексте и в профессиональном анализе:

«Изучение психологической природы внутренней речи с помощью того метода, который мы пытались обосновать экспериментально, привело нас к убеждению в том, что внутреннюю речь следует рассматривать не как речь минус звук, а как совершенно особую и своеобразную по своему строению и способу функционирования речевую функцию (курсив мой – М.А.) , которая именно благодаря тому, что она организована совершенно иначе, чем внешняя речь, находится с этой последней в неразрывном динамическом единстве переходов из одного плана в другой.

Первой и главнейшей особенностью внутренней речи является ее совершенно особый синтаксис. Изучая синтаксис внутренней речи в эгоцентрической речи ребенка, мы подметили одну существенную особенность, которая обнаруживает несомненную динамическую тенденцию нарастания по мере развития эгоцентрической речи*. Эта особенность заключается в кажущейся отрывочности, фрагментарности, сокращенности внутренней речи по сравнению с внешней. В сущности говоря, это наблюдение не является новым. Все, кто внимательно изучал внутреннюю речь даже с бихевиористической точки зрения, как Уотсон, останавливались на этой особенности как на ее центральной, характерной черте, присущей внутренней речи. <...> Внутренняя речь, таким образом, даже если мы могли бы записать ее на фонографе, оказалась бы сокращенной, отрывочной, бессвязной, неузнаваемой и непонятной по сравнению с внешней речью. <...> Предикативность — основная и единственная форма внутренней речи, которая вся состоит, с психологической точки зрения, из одних сказуемых, и притом здесь мы встречаемся не с относительным сохранением сказуемого за счет сокращения подлежащего, а с абсолютной предикативностью. Для письменной речи** состоять из развернутых подлежащих и сказуемых есть закон, но такой же закон для внутренней речи — всегда опускать подлежащие и состоять из одних сказуемых***.

[* Понятие «эгоцентрической речи» корректируется Выготским в его полемике с Ж.Пиаже.]

Ж.Пиаже

[** В дополнение к Выготскому, и несколько переинтерпретируя рассуждения Лакана о соотношении означающего/означаемого: письменная, и печатная речь («инстанция литеры/буквы») может и должна рассматриваться как существенная часть внутренней бессознательной речи в культурах школьного типа.]

Ж.Лакан

[*** Выготский Л. С. Мышление и речь. С. 309.]

 

14. Опираясь на мнение Выготского, высказанное в той же работе, можно принять в качестве экспериментально установленного факта, что существует до-человеческая речь животных, и до-человеческое мышление. Генезис мышления и генезис речи парадоксальным образом не совпадают, и только у человека образуют некое фундаментальное и уникальное единство*.

[* «1. Мышление и речь имеют различные генетические корни. 2. Развитие мышления и речи идет по различным линиям и независимо друг от друга. <...> 6. В филогенезе мышления и речи мы можем с несомненностью констатировать доречевую фазу в развитии интеллекта и доинтеллектуальную фазу в развитии речи» (Выготский Л. С. Мышление и речь. С. 94).]

 

Таким образом, мышление и сознание необходимо принципиально различать как генетически, так и структурно.  

В исследованиях и обсуждениях этих проблем для прояснения темы разговора необходимо дать узкое и операциональное определение специфики и функций сознания:

a) рефлексивная и объективирующая деятельность сознания возможна только посредством языка/речи, поэтому сознание необходимо строго отличать от мышления, 

 b) операции сознания: самореферентное различение, символизация, объективация*, рефлексия, индивидуация, отчуждение — специфичны и возможны только в рамках языковой деятельности. Еще раз подчеркнем эту важнейшую и определяющую для всего остального в нашем рассуждении мысль: только посредством языковой деятельности возможна рефлексивная и объективирующая деятельность сознания.

[* Понятие объективации отсылает к Н.А. Бердяеву.]

Н.А. Бердяев
 

 

15. Итак, благодаря своему бытовому автоматизму, языковый рефлексивный слой*, во-первых, практически незаметен, во-вторых неустраним в силу своей (парадоксальной, так как именно он есть инструмент сознания) погруженности в бессознательное**. Именно этот слой конституирует специфический и необратимый разрыв, порождает отношение мир/человек, а также, на позднейших стадиях человеческой культурной истории, становится средством для полного осознания и описания этого разрыва. Само указанное отношение мир/человек может быть конституировано и осознано только через наличие языкового слоя и разрыва***. Укажем еще на один парадокс: языковое сознание имеет тенденцию к мгновенному отождествлению имен с миром вещей, что является первичной мифопорождающей ситуацией. 

[* Рефлексивный слой актуальной языковой деятельности я отличаю от предполагаемой генеративной лингвистикой врожденной универсальной грамматики.]

[** Тема «бессознательной силы» языка была введена Бодуэном де Куртене и продолжена Н. Крушевским в работах 1870-1880-х гг. См.: Якобсон Р. К языковедческой проблематике бессознательного / Р. Якобсон. Язык и бессознательное. М., 1996. С. 13–16.]

[*** См. тему разрыва у Серля: «...если разрыва нет, я не могу рационально принимать решения... Этот разрыв имеет свое традиционное название — „свобода воли“» (Серль Дж. Рациональность в действии. С. 28).]

Дж. Серль

 

Это сознательно-бессознательное отождествление имен с обозначаемой ими реальностью, по сути, пытается восстановить, реставрировать потерянную в результате фонологического разрыва природную непрерывность, непроизвольную связь означающего и означаемого, данную в биологических сигналах.

16. Человек в начале своего индивидуального и исторического пути видит Мир и вещи через имена.

 

Парадокс состоит в том, что первично уже необратимо различенные в языке (благодаря его структуре) отношения,  человеком бессознательно отождествляются, и, тем самым, уже различенное не различается*. Универсум имен и слов-предложений — это первичный структурированный «космос» ребенка и первобытного человека, и одновременно один из структурных уровней языковой деятельности**. Ситуация отождествления/неразличения уже различенного носит «автоматический» характер, принадлежит к неосознаваемой, привычной работе языка и может осознаваться и обычно осознается только post factum. Эта ситуация, как уже было сказано, парадоксальна, так как представляет собой пример бессознательной, «автоматической» работы языкового сознания и бессознательной реакции на эту работу.

[* Из этого рассуждения становится, может быть,  чуть более понятным, какова природа «задержки» человеческих реакций. Для любого живого существа статусом существования обладает только то, что входит в поле его восприятия, т. е. все то, что вслед за Икскюлем можно обозначить понятием Umwelt («окружающий мир»). См.: Jakob von Uexkull. A Stroll Through the Worlds of Animals and Men: A Picture Book of Invisible Worlds / Instinctive Behavior: The Development of a Modern Concept, ed. and trans. Claire H. Schiller. New York: International Universities Press, Inc., 1957). Но восприятие, Umwelt человека оказывается расщепленным и тем самым как целое уничтоженным. Человеческий Umwelt расщеплен по крайней мере на два «мира», и человек, грубо говоря, всегда реагирует минимум на два «раздражения» — «внешнее» и «внутреннее». При этом для человека реакция на внутреннее — на элемент внутренней речи, на свернутое, как пружина, внутреннее слово — оказывается первой по времени.]

[**Мы принимаем корректный перевод соссюровского термина langage, данный в работе: Соссюр Ф. де. Заметки по общей лингвистике. М., 1990.]

 

Требует пояснения, почему мы предпочитаем говорить здесь все же именно о сознании. В этом вопросе сошлемся на исследования Бенвениста о «субъекте в языке»,

Эмиль Бенвенист

где обращается специальное внимание на местоименные, самореферентные, рефлексивные (рекурсивные) языковые структуры*.

[* Стоит вспомнить здесь «нететическое (непредметное) сознание» Фихте, а также анализы Сартра в программной довоенной работе «Трансцендентность Эго»:

 

«…сознание сознания <...> не является позициональным, т. е. что оно не есть, в свою очередь, свой объект. Его объект по своей природе находится вне его, и именно поэтому оно в едином акте полагает и схватывает его. Самого же себя оно знает исключительно как абсолютно внутреннюю реальность. Назовем такое сознание так: сознание первой степени, или нерефлектированное сознание». Сартр хотел полностью устранить Эго из первичного самосознания: «Я [Je] было бы не только излишним, бесполезным, но и даже вредным. Если бы оно существовало, то оно отнимало бы сознание у него самого, оно раскалывало бы его, оно вонзалось бы в каждое сознание непроницаемым для взора лезвием. Трансцендентальное Я [Je] — это смерть сознания». Здесь проявился страх Сатра перед первичной трещиной, расколотостью, катастрофой, которые составляют саму сущность самореферентного, эгоцентрического, местоименного языка, т. е. человеческого языка как такового, в его уникальности. Сознание Сартр феноменологически описывает так: «Чистое сознание есть абсолют просто потому, что оно есть сознание самого себя. Оно, таким образом, остается некоторым „феноменом“, но в весьма особом смысле, а именно таким феноменом, где „быть“ и „являть себя“ — это совершенно одно и то же. Оно — сама легкость, сама прозрачность. Именно в этом аспекте Cogito Гуссерля столь радикально отличается от Cogito Декарта». Стремление превратить сознание в легкий прозрачный абсолют, лишить его картезианского Ego-ядра (т. е. в конечном счете, проигнорировать его эгоцентричность, саморефернтность, коммуникативность) есть фундаментальный ностальгический проект Сартра, его скрытая борьба с языком (= с Эго), его тщательно скрываемое даже от самого себя бегство от свободы*, свободы, которая гарантирована только диалогичностью/эгоцентричностью, открытостью и самореферентностью (субъектностью) языковой деятельности. Именно из этого метафизического, ностальгического «проекта прозрачности» растут увлечения Сартра коммунизмом, будь то в сталинистской, сандинисткой или маоистской редакции.)

[* См. Фромм Э. Бегство от свободы. М., 2011.]

 

18. Вот ключевой пример рассуждений Бенвениста о проблеме субъекта в языке:

«Для того чтобы речь обеспечивала «коммуникацию», она должна получить полномочия на выполнение этой функции у языка, так как речь представляет собой не что иное, как актуализацию языка. Действительно, мы должны искать основание этого свойства в языке. <...> Именно в языке и благодаря языку человек конституируется как субъект, ибо только язык придает реальность, свою реальность, которая есть свойство быть, — понятию «Ego» — «мое я». «Субъективность», о которой здесь идет речь, есть способность говорящего представлять себя в качестве «субъекта». <...>

Мы утверждаем, что эта «субъективность», рассматривать ли ее с точки зрения феноменологии или психологии, как угодно, есть не что иное, как проявление в человеке фундаментального свойства языка. Тот есть «ego», кто говорит «ego». (курсив мой – М.А.) Мы находим здесь самое основание «субъективности», определяемой языковым статусом «лица».

Осознание себя возможно только в противопоставлении. Я могу употребить я только при обращении к кому-то, кто в моем обращении предстанет как ты.Подобное диалогическое условие и определяет лицо, ибо оно предполагает такой обратимый процесс, когда я становлюсь ты в речи кого-то, кто в свою очередь обозначает себя как я. В этом обнаруживается принцип, следствия из которого необходимо развивать во всех направлениях. Язык возможен только потому, что каждый говорящий представляет себя в качестве субъекта, указывающего на самого себя как на я в своей речи. В силу этого я конституирует другое лицо, которое, будучи абсолютно внешним по отношению к моему «я», становится моим эхо, которому я говорю ты и которое мне говорит ты. Полярность лиц — вот в чем состоит в языке основное условие, по отношению к которому сам процесс коммуникации, служивший нам отправной точкой, есть всего лишь прагматическое следствие. Полярность эта к тому же весьма своеобразна, она представляет собой особый тип противопоставления, не имеющий аналога нигде вне языка. Она не означает ни равенства, ни симметрии: «ego» занимает всегда трансцендентное положение по отношению к «ты», однако ни один из терминов немыслим без другого; <...> Бесполезно искать параллель этим отношениям: ее не существует. Положение человека в языке неповторимо»*.

[34 Бенвенист Э. Общая лингвистика. М. 1974. С.167-183]

 

Из лингвистического анализа Бенвениста можно сделать следующие выводы:

а) эгоцентричность языка/речи представляет собой постоянную структурную коммуникативную, диалогическую корреляцию (взаимодействие) между местоимениями «я» и «ты». Ego, вопреки огромной умственной и даже этической традиции,  является единственным активным элементом конституирующим собственно коммуникацию. 

Ego — это центральный коммуникативный самореферентный элемент, ось оппозиции, порождающей все личные, темпоральные, пространственные и рефлексивные (рекурсивные) языковые отношения;

б) эгоцентрическая самореферентность языка тем самым является базовой коммуникативной, диалогической структурой. Без эгоцентриков, без шифтеров, без их центрального элемента – Ego, коммуникация, любая человеческая коммуникация, от простейшего бытового разговора, до всего коммуникативного универсума, вплоть до универсальной апелевской «трансцендентальной языковой игры», или лотмановской «семиосферы» - немыслима*.

[* Это значит, что традиционные упреки в сторону методологического солипсизма и эгоцентризма являются следствием игнорирования первичной укорененности феномена человеческой коммуникации, диалогичности в местоимении «я», в его постоянной и неизбежной связи с «ты» и наоборот. Другое дело, что это игнорирование вовсе не случайно — оно форма манипуляций социальной власти над человеческим лингвистическим субъектом.]

 

Первичные, универсальные (т. е. общие всем языкам мира) структуры языковой деятельности, а именно фонологические, номинативные, грамматические, предикативные и эгоцентрические (сюда относится и темпоральность), мы назовем фундаментальным сознанием (ФС)*

 

[* Фундаментальное сознание можно конструировать как обладающее двумя модусами: динамическим и статическим, что аналогично лингвистическому различению речи и языка. 1. Сознание-хронос — это сама необратимость речевых актов, необратимость шифтерных, эгоцентрических самореферентных индивидуализирующих актов и стремление к расширению поля вербализации, как поля номинаций, так и коммуникативного шифтерного (эгоцентрического) поля дискурса. Сюда включается также вообще вся инновационная деятельность в языке (см. понятие Э. Сепира о языковом дрейфе). Собственно, этот регион фундаментального сознания просто эквивалентен «речи» так, как ее после Соссюра со всеми уточнениями предложил понимать Бенвенист или как она фигурирует в теории Г. Гийома (вспомним также понятие energeia Гумбольта). Сознание-хронос это необратимое порождение новых оппозиций и деструкция старых как на фонологическом, так и на более высоких языковых уровнях;

2. Сознание-эйдос — результат потока различений — уже сама структура различий, система языковых оппозиций на всех уровнях (начиная с фонологического или «меризматического»), номинативный универсум, грамматическая структура Хомского, «устоявшееся» Гийома и т. д. и т. п. — в общем, «язык», ergon. Упомянем здесь также нетривиальную связь проблемы языковой памяти с фундаментальной как для языка, так и для культуры проблемой письма, а также, вспоминая М. Маклюэна, книгопечатания. Сознание-хронос — это поток актов различения и деструкции прежних различий; сознание-эйдос — «припоминание» языковой матрицы и фиксация в памяти результатов этой необратимой деятельности. При этом одно без другого совершенно невозможно.]

 

Первичные акты фундаментального сознания - фонологическое различение, акты номинации* и эгоцентрические акты коммуникативного использования личных местоимений разрывают в человеке (и как особи, и как виде) непосредственность — чего? Мира? Да, в определенном смысле мира, но мира, понятого как горизонт, как кантовская принципиально недоступная для познания «вещь-в-себе», как абсолютная тень, как до- и внеречевая, до- и внесознательная тотальность, виртуальное и немыслимое  «безусловное тождество»**.

«Безусловное тождество»

[* Номинативный акт, вероятно, может быть отождествлен в своей основе с первичным предикативным актом — актом, свертывающим в себе глагольную функцию «законченного утвердительного высказывания»: «Мы определим глагол как необходимый элемент построения законченного утвердительного высказывания. Чтобы избежать опасного порочного круга в определении, укажем сразу же, что законченное утвердительное высказывание обладает по крайней мере двумя независимыми формальными характеристиками: 1) оно произносится между двумя паузами; 2) оно имеет типовую интонацию «законченности», которая в каждом языке противопоставляется другим интонациям, в равной степени типовым (незаконченности, вопроса, восклицания и т. п.» (Э. Бенвенист. Общая лингвистика. С. 170.). Так понятая универсальная глагольная функция делает возможным дальнейшее появление в языках морфологически выделенного глагола (что происходит отнюдь не во всех языках) и временной структуры (последнее связано, в свою очередь, с наличием дейктических, рефлексивных (шифтерных) структур (Ego-структур), помечающих момент «здесь и сейчас-говорения»).]

[** Можно предположить, что это «потерянное» в антропогенезе предъязыковое «безусловное единство», вернее его тень, лежит в основе всех известных нам религиозно-философских концептов первичного космического тождества «бытия/небытия», «предельного/беспредельного», «трансцендентного/ имманентного», обнаруживаемых в истории всей человеческой культуры от древнейших ведийских гимнов

до западноевропейской мистики Экхарта

и Николая Кузанского

и далее (см.: Элиаде М.

История веры и религиозных идей. От каменного века до элевсинских мистерий. М. 2009).]

 

Это не внешний и не внутренний мир, но, так сказать, мета-универсум, данный как логически/экзистенциально предельное, горизонтное, регулятивное и совершенно парадоксальное мета-понятие. Этим парадоксальным экзистенциальным понятием, которое, по существу, является «мета-знаком», пытающимся обозначить абсолютную тень, мы указываем предел всего универсума мыслимых оппозиций.

«Абсолютная тень»

Здесь разделение на внутреннее/внешнее, трансцендентное/имманентное мыслится и переживается как отсутствующее, здесь противоположности полагаются как полностью тождественные и неразличимые. Такое понятие имеет не столько «позитивно-онотологический» или «реальный» смысл, сколько экзистенциально и регулятивно предельный. Им мы обозначаем то, что можно помыслить как радикально трансцендентное всей универсальной человеческой языковой игре, всему трансцендентальному коммуникативному сообществу. Это понятие пограничное, теневое: трансцендентное живет только на коммуникативном пределе, только в ощущении тени на тонкой как бритва границе трансцендентального/трансцендентного.

Трансцендентное живет только на коммуникативном пределе, только на тонкой как бритва границе трансцендентального\трансцендентного

Этот «тотальный» горизонтный мета-универсум определен негативно, так сказать, апофатически. Он мыслим как зияющее отсутствие любых оппозиций, и прежде всего их источников — языка и речи. При этом он парадоксальным образом косвенно связан с присутствием в человеке живого опыта «досознательной» телесности, а, следовательно, с упомянутой выше логикой смерти. Тотальность тени «достижима», «досягаема» только через свою абсолютную недостижимость и недосягаемость, то есть только через лишенный сновидений сон 

и через смерть, через полное уничтожение самореферентного знака, как всего речевого сознания, так и его телесного носителя. Отсюда теневая тотальность — это человеческий Танатос, нечто абсолютно живое («природное») и абсолютно мертвое одновременно.

20. Назовем эту предельную и экзистенциально необходимую в наших рассуждениях теневую тотальность фундаментальным бессознательным (ФБ)*. Одновременное присутствие в человеке ФС и «природно-смертельного» теневого ФБ делает позицию человека в мире радикально парадоксальной и конфликтной. Это позиция человека дана как структура разрыва, абсурда, фундаментального диссонанса или лингвистической катастрофы. 

[*ФБ можно мыслить только метафорически, например, используя юнгианскую метафору «тени», или понятия релятивисткой и квантовой космологии «сингулярность» и «черная дыра».]

 

21. Человек как вид является лингвистической катастрофой по своей структуре и тем самым, тривиальным образом, катастрофой экологической.

Следует учесть, что понятие катастрофы я использую не только как нагруженное эмоциональными и «взрывными» ассоциациями, но и, по возможности, строго — так, как это делается, скажем, в математической теории катастроф, где катастрофа определяется как разрыв непрерывности функций*. Без ясного знания этой математической теории невозможно строительство и функционирование зданий, судов, самолетов, автомобилей, поездов, космических аппаратов, а также прогнозирование и предотвращение реальных техногенных катастроф.

[* Человека можно назвать также «машиной катастроф».]

 

Эта аналогия между человеком как видом и всей сферой techne (ремесла—искусства-техники) отнюдь не случайна. Человек «техничен» прямо пропорционально своей катастрофичности, разрывности. Техника, искусство, ремесло является перманентным человеческим ответом на фундаментальный разрыв, на фундаментальную человеческую бездомность («аэкологичность» от эко..., oikos, дом, жилище, хозяйство), начиная с построения первой родовой хижины/дома и кончая всеми известными мировой культуре Duomo, «домскими соборами», всеми «вавилонскими» башнями-небоскребами, понятыми и как социально-космологические образы, и как архитектурные артефакты.

Радикальный парадокс проявляет себя в том, что, пытаясь реставрировать утраченное средовое праединство, потерянный природный oikos, человек вынужден строить свою среду - искусственные дома, которые закрепляют и тем самым расширяют разрыв.

Фундаментальный диссонанс, разрыв, пересечение и взаимодействие «речевого сознания» и ФБ делает человека опасным и для самого себя, и для окружающей среды, что, впрочем, одно и то же. Стереотипная недооценка человечеством своей базовой катастрофичности  приводит его к бессознательному самоубийственному поведению. Только полный, а не частичный диагноз может привести к эффективной «терапии». Но заранее ясно, что «хирургия» и окончательное выздоровление («абсолютное спасение») не только невозможны, но и нежелательны, иначе человек просто перестанет быть человеком. Об этом свидетельствует  безжалостный хирургический опыт тоталитаризма.

Но и великая попытка христианства сохранить человечность и телесность за пределами этого мира через богочеловечность, распятие, смерть, воскресение, преображение и вознесение Христа необходимо связана с идеей конца мира, с эсхатологией, с Апокалипсисом Иоанна Богослова. 

 22. Итак, функцию дегармонизации, функцию фундаментального торможения, разрыва выполняет языковое различение*, т. е. эгоцентрическое и, тем самым, коммуникативное сознание, которое ставит человека в точки неизбежной индивидуации, следовательно, коммуникации, следовательно, в парадокс радикального отчуждения. Индивидуация принудительно происходит в момент любой бытовой коммуникации, а для детей в момент произнесения первых фонем и первых слов-предложений, а также личных местоимений «я» и «ты», конституирующих позицию субъекта. В этом контексте мы предлагаем, вслед за Бенвенистом, формально определить субъекта как человека, способного произнести, или написать, или показать жестами здесь и сейчас «Я» и тем самым пометить себя как говорящего «Я».

[* Деррида, для которого понятие различия, различения, дифференциации чуть ли не основное, останавливает внимание на том, что латинское differre, как затем и французское différer (и английское to defer) несет в себе смысл откладывания, отсрочки, задержки, промедления, паузы, торможения, но и спора, полемики, разногласия, распри, конфликта («différend как polemos»). См.: Derrida J. La differance. Marges — de la philosophie. Paris, 1972. P. 1–30.]

 

23. Следовательно, быть субъектом — значит занимать лингвистически самореферентное положение в актуальном, или потенциальном акте говорения-коммуникации*. Категория субъекта должна быть понята как категория универсальная, связанная с самим фактом естественного языка и коммуникации, а отнюдь не ограниченная только картезианской традицией.

[* См. понятие Бенвениста I’instance de discours (момент говорения).]

 

24. Таким образом, если мы решимся говорить о «природе» человека, то вынуждены будем констатировать, что природа человека заключается в разрыве, в его радикальной «априродности», в парадоксальной неестественности «естественного» языка. 

 

Неустранимый парадокс этой ситуации заключаются в том, что человек — это носитель «неестественности», которая гипотетически является следствием эволюции и естественного отбора, понятого Дарвиным как разрывный процесс.

Но мы снимаем здесь вопрос о происхождении языка и человека. Проблема генезиса языка так же бесконечно трудно разрешима, как и проблема происхождения жизни. Поэтому, следуя логике Н.Бора, мы считаем проблему происхождения языка и человека дополнительной, следовательно, противоположной обсуждаемой нами проблеме человеческой истории и человеческой «априродной природы».

Нильс Бор

Это значит, что, по аналогии с принципом неопределенности Гейзенберга,

Гейзенберг

чем более точно мы описываем человеческую природу и человеческую историю, тем менее точно мы в состоянии описать их происхождение, и наоборот. Таким образом, в нашем исследовании мы сознательно ограничиваемся уже сформированным видом Homo sapiens sapiens, 

его структурой, структурой его языка, его историчности, и выводим за скобки (но отнюдь не из памяти) проблемы генезиса человека как биологического вида.

25. Коммуникативные акты, эгоцентрические акты речи, во-первых, необратимы, во-вторых, означивают самореферентный момент «сейчас-говорения» и тем самым формируют первичную временную структуру «прошлое-теперь-будущее», структуру неустранимой человеческой историчности как языкового свойства. Разрывная необратимость человеческой ситуации, как уже было отмечено, связана с тем, что здоровый человек не может вернуться ни в доязыковое, дофонологическое, докоммуникационное состояние, ни в состояние лепета. Не может, но наше предположение заключается в том, что стремится. Человек, все его существо, несмотря на весь комфорт, предоставляемый языком в человеческой деятельности и общении, хочет забыть о разрыве, времени, двойственности, необходимости выбирать, т. е. о свободе и тем самым об ответственности за совершаемый выбор. Человеческая «природа» всегда «помнит» о своей тени, о потерянной на путях эволюции (как бы ее не понимать) «райской непосредственности» «непрерывности», внепроблемности докоммуникативного «младенческого» фундаментально-бессознательного бытия.

26. Этот инверсивный, возвратный вектор, этот момент обратного стремления в непрерывность, в непосредственность, «назад к лепету» и далее, в абсолютную теневую  «доязыковость», невербальность* назовем фундаментальной ностальгией.

[* В шутливой форме — принцип «мама, роди меня обратно», который совпадает с идеей травмы рождения О. Ранка. Вот что пишет Ранк: «...всякое удовольствие своей конечной целью имеет восстановление первичного внутриутробного удовольствия (курсив О. Ранка). А тревожность рождения формирует основу любой тревожности и страха» (с. 60). «Идентификация смерти с возвращением в тело матери также объясняет, почему не следует нарушать покой усопших и почему такое нарушение считается величайшим наказанием. Это доказывает вторичность фантазии перерождения, у которой нет иного смысла, кроме восстановления изначального состояния и желания в нем оставаться» (с. 68). «.наказание смертью, которое в библейской истории повторяет изгнание из Рая, оказывается прямым исполнением желания бессознательного, это полностью соответствует инфантильному представлению об умирании как возвращении в то место, откуда мы пришли» (с. 136). «Мы можем на время отказаться от предположения о врожденных психических содержаниях, поскольку изначальная данность психики, истинное бессознательное — это эмбриональное состояние, сохраняющееся и во взрослом Эго» (О. Ранк. Травма рождения.М.2004 С. 200). «...травма рождения, только теперь получившая аналитическое понимание, представляет собой универсальный человеческий опыт» (с. 212–213).]

 

В отличие от идеи Отто Ранка о травме рождения и стремлении обратно в материнскую утробу, я рассматриваю стремление «вернуться назад» как бегство от языка, как реакцию на медленную, скрытую, специфически человеческую «лингвистическую травму», а не на быструю, очевидную, общую высшим животным и человеку травму родовую. Таким образом, понятие травма рождения Ранка есть только прикрытие травмы лингвистической, и тем самым, очередная форма ее забвения.

Мое предположение состоит в том, что формоопределяющая, неосознаваемая, полностью вытесняемая травма человека — это его превращение в человека благодаря коммуникативному овладению языком в первые три года его жизни. Эта травма связана не с насильственностью коммуникационного обучения (хотя встречается и такое), а с тем, что в процессе коммуникации ребенок бессознательно вовлекается в фонематический разрыв, в объективирующую, индивидуализирующую (благодаря эгоцентрикам-шифтерам) языковую, ментальную и экзистенциальную практику. Тем самым своей коммуникацией человек вовлекается в пространство языковой темпоральности (т. е. историчности) и впервые прикасается к тому, что Элиаде называет «ужасом истории».

Надо отдать себе отчет в неустранимом парадоксе: человек, родившись, есть только шанс стать человеком. Реальные «маугли», выросшие среди диких животных, не знают всех человеческих проблем (те проблемы, которые неизбежно возникают, когда человек  пытается их заново очеловечить, это травмы особого рода) именно потому, что у них в детстве не был «активирован» язык.

«Врожденная» матрица языка, о которой рассуждают Хомский и Пинкер, вполне может остаться потенциальной. Мы вовлекаемся окружающими нас людьми в радостную, игровую и одновременно разрывную коммуникативную деятельность, тем самым мы оказываемся «обречены» на язык, на сначала незаметную, затем все более и более ощущаемую нами трещину - лингвистическую катастрофу, как и на последующее стремление от нее избавиться.

27. Этот возвратный момент является реакцией на разрыв — на необратимость, эгоцентричность, темпоральность, историчность языкового коммуникативного акта, первичного акта фундаментального сознания, и, по сути, попыткой его обратить, полностью компенсировать, склеить трещину навязанных языковой, коммуникативной, культурной средой как сознательных, так и бессознательных дуальных оппозиций*.

[* С учетом лингвистического определения субъекта Бенвенистом, можно с оговорками обозначить эту структуру как «субъект-объектную трещину», которая обладает, по крайней мере, тремя различимыми уровнями: 1. разрыв между субъектом и его партнером по коммуникации, так сказать, субъект-субъектная трещина; 2. разрыв между субъектом и объектом высказывания; 3. разрыв между всем субъект-объектным пространством, универсальным коммуникативным пространством языка и гипотетическим миром за пределами этого пространства. Без последнего разрыва, связанного с предположением о существовании пусть недостижимого в своей целостности, но чудом  проникающего к нам через наш парадоксальный опыт, и независимого от нас и нашей коммуникации мира, невозможно понять как всю научно-исследовательскую, технологическую, так и любую преобразующую и солидарную деятельность человека.]

 

Каким образом? Пытаться затормозить фундаментальное торможение, нейтрализовать языковую коммуникационную деятельность как носителя темпоральности/историчности и среду потенциально неограниченных рефлексивных актов, «опасных» в этой своей неустранимой самореферентности. Языковые акты являются носителями бесконечного горизонта, бездны рефлексивности (эгоцентричности, темпоральности, историчности): «речи о речи, о речи…», «сознания о сознании, о сознании…», «зеркала в зеркале, в зеркале…». Человек своим языком поставлен в фундаментальную ситуацию «mise en abyme»*.

[* «Mise en abyme» — «падение в бездну» (старофр.). Геральдический, живописный, нарративный, кинематографический прием герба в гербе, изображения в изображении, рассказа в рассказе. Вот пример описания этого «зеркального» эффекта сознания, принадлежащий датскому писателю Паулю Мартину Мёллеру в книге En dansk Students Eventyr («Приключения датского студента»).

Эту книгу ценил Нильс Бор, и она косвенно повлияла на создание основ квантовой теории: «Из-за своих бесконечных вопросов я не могу ничего достичь. Более того, я начинаю думать о своих собственных мыслях по поводу той ситуации, в которой я оказываюсь. Я даже думаю о том, что я думаю об этом, и делю себя на бесконечную ретрогрессивную последовательность „Я“, рассматривающих одно другое. Я не знаю, на котором „Я“ следует остановиться как на реальном, и как только я останавливаюсь на одном из них, то снова появляется „Я“, которое останавливается на нем. Я начинаю путаться и испытываю головокружение, как от взгляда в бездонную пропасть» (цит. по: Джеммер M. Эволюция понятий квантовой механики. М., 1985. С. 176).]

 

28. Для того чтобы этот деструктивный для желанной гармонии эффект бесконечного темпорального удвоения остановить, используется «склеивающий» базовые разрывы наркотический («анестезирующий») инструментарий, который является в определенном смысле псевдокоммуникацией, ее бессознательной симуляцией, иногда весьма тонкой, иногда совсем грубой.

Существует два основных вида наркотического инструментария: 

  1. «вербальный» — миф; 
  2. и 2) «экстравербальный»* — экстатические и наркотические практики, т. е. шаманистские, мистические, молчальнические, медитативные, оккультные практики, практики восточных единоборств, ритуальные (в том числе тантрические) сексуальные практики и все собственно наркотические практики, включая стандартный алкоголизм и современную наркоманию, в которых всегда видны следы ритуальной наркомании. Все их можно объединить общим понятием ритуал.

[* Специально не использую распространенный термин «невербальный», так как он закрывает факт того, что любая «невербальность» в человеке, кроме смерти, есть уже реакция на язык, нечто пост- или экстра-вербальное.]

 

29. И то и другое относится классической семиологией тартуско-московской школы к так называемым вторичным моделирующим системам. Несмотря на достаточно случайное происхождение этого термина, он имеет очевидный и работающий смысл: «вторичность» этих культурных моделирующих систем может быть интерпретирована как реакция на антропологический экзистенциальный диссонанс, порожденный первичной системой — естественным языком. В стремлении склеить разрыв, ослабить напряженность диссонанса миф совершает некие специфические языковые операции над самим языком, которые можно обозначить как игнорирование или стирание различия.

30. Например: операция «сингуляризации», типичным примером которой является мифологическое использование собственного или нарицательного имени, при котором имя отождествляется с денотатом или, если взять уровень знака, означающее — с означаемым. Уточним: сингуляризирующие языковые операции — это такое использование языка, когда сознательно или, чаще, бессознательно игнорируется или стирается различие между именем и денотатом или, на внутреннем уровне знака, — означающим и означаемым. То, что игнорирование этого различия совершается в основном бессознательно, объясняется тем, что само указанное семиотическое различие осознается только на поздних этапах культурного развития, причем как в фило-, так и в онтогенезе.

Благодаря этому стиранию различия в самой структуре знака, потенциально бесконечное количество возможных носителей собственного имени редуцируется до уникального, единственного, т. е. «сингуляризируется». Это касается как имен мифологических героев, так и имен Б-га, и именований типа «Мир есть Конь» 

или, как в Младшей Эдде, «бурав по имени Бурав». Табу на произнесение божественных имен имеет непосредственное отношение к этой теме*.

[* К ней же относится проблема «реализма» как в средневековом, так и в позитивистском ее понимании. И схоластический философский реализм, и «современный» художественный реализм (т. е. реализм XIX–XX вв.) схожу применением операции сингуляризации, которая в первом случае уничтожает (игнорирует) бытие вещи в пользу бытия знака («имени»), во втором, наоборот, уничтожается (игнорируется) бытие знака в пользу бытия «вещи». Если номинализм Оккама принципиально сохраняет и тематизирует различие означаемого и означающего, то мистический реализм мифологизирует, «гипостазирует» означающее, т. е. имя, забывая о единичной вещи, которая оказывается лишенной подлинного бытия. Реализм современный, в том числе политический, игнорирует означающее в пользу мифологемы «реальности», т. е. означаемого. Но мы видим и там и там технику избегания альтернатив, то есть сингуляризацию.

Григорий Ревзин

(На сингулярную мифологизирующую структуру живописного и литературного реализма XIX в. мое внимание обратил Г. Ревзин во время одного из наших обсуждений темы лингвистической катастрофы.]

 

36. Другой способ игнорирования различия и борьбы языка с самим собой имеет уже прямое отношение к Ритуалу — это фундаментальная операция повтора (пользуясь музыкальным термином, назовем подобные операции ostinato-операциями*). 

[* «Остинатные» музыкальные формы — это формы типа basso ostinato (например, жанр пассакалии)

или soprano ostinato

(«Болеро» Равеля), в которых в основе развертывания лежит буквальный или незначительно варьированный в одном из голосов повтор единственной музыкальной темы.)

Повторение осуществляется с целью зациклить, ограничить, в пределе полностью нейтрализовать необратимость рефлексии, речевого темпорального бодрствования, остановить потенциальное развертывание «шифтерного (эгоцентрического) горизонта». Ритуальный повтор создает переживания высокой обратимости, позитивного игрового повтора, т. е. иллюзию преодоления деструктивности времени, разрыва и различия, ощущение победы над «ужасом хроноса» или «ужасом истории» по М. Элиаде.

37. Владея и пользуясь речью, человек совершает разрывы, рефлексивные акты как бы «рефлекторно», спонтанно. Осуществление этих актов принадлежит самой природе языка, а обыденный язык употребляется в основном неосознанно, почти автоматически*. Человек, научившись говорить, тем самым становится обреченным на осуществление разрывов, спонтанных актов самореференции, т. е. рефлексивности и индивидуации, например, в простейшем акте произнесения личного местоимения. Показательны в этом отношении полные табу на использование местоименных личных форм в некоторых языках и культурах, и распространенные во всех языках косвенные местоименные замены, что важно для изучения первичных ответов закрытости на открытые вызовы и разрывы языка.

[* Я полагаю, именно это свойство языка, включая первые мифологическрие реакции, подразумевал А. Ахутин в своем рассуждении о «скрытом сознании»: «Однако и сознание поначалу нацело захвачено миром, скрыто в нем. В самой форме событий мира открыты человеку формы его участия в мире. Разрыв между обстоятельствами и поступком сведен к минимуму, так что человеческое поведение приобретает как бы инстинктивный характер. В этом смысле я и говорю о состоянии замкнутого или скрытого сознания» (Ахутин А. Тяжба о бытии. М.1997. С. 116).

Проясняя утверждения Ахутина, необходимо подчеркнуть, что «замкнутость» и «скрытое сознание» имеет двухуровневую структуру: 1) «скрытое сознание» первого уровня — это синоним самого «естественного языка» в его «наивном», «дорефлексивном» (вернее, в «рефлексивном первого уровня») функционировании. Разрыв, о котором здесь говорит Ахутин, это базовая самореферентная и фонологическая разрывность языка. Это «сознание» остается скрытым (имплицитным) вплоть до того момента, когда культура (вследствие разрывных исторических процессов, о чем речь пойдет в Вариации первой) начинает эксплицитно, явно формулировать метаязыковые логические, грамматические и философские проблемы; 2) «скрытое сознание» второго уровня это, собственно, миф, который стремится к минимизации «естественного» языкового разрыва. Этот первичный миф рассматривается нами как синхронная «склеивающая», сингуляризирующая реакция на открытость и коммуникативную эгоцентричность «естественного» языка, причем внутри самого языка («борьба языка с самим собой»).]

 

38. Таким образом, если пользоваться жаргоном московско-тартуской школы, различие первичного и вторичного моделирования, или, другими словами, перманентная генерация мифа как инструмента борьбы с разрывом, с временем и историчностью речи опускается из «культуры» непосредственно в саму первичную «естественную» бытовую языковую среду, предстает как бессознательная «борьба языка с самим собой».

Ритуал же, с его наркотическими и инверсивными процедурами в пределе стремится вообще к тотальной непрерывности, следовательно, к девербализации, т. е. к уничтожению фундаментального сознания, языка как источника разрыва. То, что «уничтожение», «смерть космоса», осуществляемая ритуалом, служит при этом его возрождению, возобновлению, не снимает неустранимого из ритуала момента «возврата в доязыковость», бегства от разрыва, момента «потери сознания», что проявляется уже в «чистом» виде в секуляризированной современной «тяжелой» наркомании.

Ритуал, в силу своей экстремальности, оказывается точкой радикальной борьбы с языковым сознанием и именно поэтому парадоксально провоцирует акты вторичной рефлексии. Периодическое (календарное) уничтожение и возрождение космоса, ритуальный повтор порождает условия возможности радикальных вопросов о жизни и смерти*.

[* В связи с этим вспомним последовательность, наблюдаемую в древнегреческой культуре: ритуал — трагедия — философское сознание.]

 

40. Одной из форм борьбы с языковой деятельностью (которая дана нам буквально «по умолчанию», в форме языковой памяти и внутренней речи), то есть с фундаментальным сознанием как разрывной структурой являются медитативные практики, практики молчания, произвольной афазии, распространенные в разных культурных традициях. К ним относятся и практики восточных единоборств, и православный исихазм*, и опыт молчания Мейстера Экхарта:

Опыт молчания Мейстера Экхарта

[* Экхарт Мейстер. О вечном рождении // Мейстер Экхарт. Проповеди и рассуждения. М., 1912.)

 

«Среди молчания было во мне сказано сокровенное Слово». О Господи, где то молчание, и где то место, в котором изрекается это Слово? Оно в самом чистом, в самом нежном, что есть в душе, в самом благородном, в основе и в сущности души. Там — глубокое молчание, ибо туда не проникает ни одна тварь или образ; ни одно действие или познание не достигает там души и никакого образа не ведает она там и не знает ни о себе, ни о другой твари*;

[* «...мистик и святой VII в. преп. Исаак Сирин сказал, что молчание таинство будущего века. Исихазм (...) позволяет приобщиться таинству священнобезмолвия». URL: http:/www.hesychasm. ru/index.php]

и буддийская медитация:

 «О, Шарипутра! Поэтому в пустоте нет формы, нет формы(?), нет чувства, нет различающей мысли, нет энергии, нет сознания, нет глаз, нет уха, нет носа, нет языка, нет тела, нет видимого, нет звука, нет запаха, нет вкуса...»;

и коаны дзен*;

[* Вот блестящее описание стратегии дзен у Д. Хофштатдтера, чей интеллектуальный бестселлер посвящен логическим и структурным проблемам самореферентности. Достойны внимания возникающие в главе «Борьба дзен против дуализма» логически взаимосвязанные темы дуальности знака, восприятия, борьбы со словом, местоимений, эгоцентризма, животного бессознательного, антифилософии (изма) и смерти: «<…> необходимо знать кое-что о Просветлении. Возможно, что самым коротким его определением было бы следующее: выход за пределы дуализма. Что такое дуализм? Это мысленное разделение мира на категории. Возможно ли преодолеть это естественное стремление? Предваряя слово „разделение“ словом „мысленное“, я мог создать у вас впечатление, что это — интеллектуальное или сознательное усилие и, значит, дуализм можно преодолеть, просто остановив мысли (словно это так легко — перестать думать!). На самом деле разбиение мира на категории происходит гораздо глубже самого высокого уровня мышления; дуализм настолько же процесс восприятия мира, как и его понимания. Иными словами, человеческое восприятие по своей природе дуалистично — что делает борьбу за просветление титанической, если не сказать большего...

В сердце дуализма, согласно дзену, лежат слова — простые, обыкновенные слова. Использование слов всегда дуалистично — очевидно, что каждое слово представляет собой определенную умозрительную категорию. Отсюда следует, что большая часть дзена посвящена борьбе против доверия к словам. Одно из лучших оружий в этой борьбе — коан, поскольку со словами он обращается настолько неуважительно, что наш разум тут же забуксует, если мы попытаемся воспринимать коан серьезно. Может быть, неверно говорить, что врагом Просветления является логика; скорее, это дуалистичное, словесное мышление. Или даже еще проще, восприятие. Воспринимая предмет, вы тут же отграничиваете его от всего остального мира; вы делите мир на части и, таким образом, отходите от Пути... Вот коан, демонстрирующий борьбу против слов: Шузан протянул вперед свою короткую палку и сказал:

„Если вы скажете, что это короткая палка, то согрешите против действительности. Если не скажете, что это короткая палка, то проигнорируете факт. Так что же вы скажете?“».

Если слова — плохи, и мышление — плохо, то что же тогда хорошо? Разумеется, сам по себе такой вопрос весьма дуалистичен, но поскольку, обсуждая его, мы не претендуем на верность дзену, то попытаемся ответить на него серьезно. Назовем то, к чему стремится дзен, измом. Изм — это антифилософия, способ существования без мышления. Мастерами изма являются камни, деревья, моллюски. Существам же, стоящим на более высокой ступени развития, приходится за это бороться; при этом они никогда не достигнут полного изма. <...> Сущность дзена — и изма — в том, чтобы подавить восприятие, подавить логическое, словесное, дуалистичное мышление. Это и есть режим U — Ультра; не Интеллектуальный, не Механический, а просто «Ультра».<...> Дэен — это холизм, доведенный до логической крайности. Если холизм (от англ. whole — целое) утверждает, что вещи могут быть поняты только как целое, а не как сумма их частей, то дзен идет еще дальше, утверждая, что мир вообще не может быть разделен на части. <...> Один любопытный монах спросил Мастера: „Что такое Путь?“ „Он у тебя перед глазами“ — ответил Мастер. „Почему же я сам его не вижу?“ —„Потому что ты думаешь о себе“. — „А вы — вы его видите?“ — „До тех пор пока ты все представляешь в двойном свете, говоря «я вижу», «вы не видите» и тому подобное, у тебя всегда будет туман перед глазами“, — сказал Мастер.„А когда не станет ни „Я“ ни „Вы“, его можно будет увидеть?“ — „Когда не станет ни „Я“ ни „Вы“, кто будет тот, кто захочет его видеть?“. По-видимому, Мастер хочет сказать, что в состоянии Просветления границы между „Я” и остальным миром стираются. .Это было бы настоящим концом дуализма, поскольку тогда, как сказал Мастер, не осталось бы системы, жаждущей восприятия. Но что это такое, если не смерть? Как может человеческое существо стереть границы между собой и миром?» (Хофштатдтер.Д. Гедель, Эшер, Бах. М., 2001. С. 241–244).]

 

и суфийская мистика*:  «Бог — слепящее таинство, я — снадобье из смеси смерти и горечи, которые необходимо выстрадать, чтобы достичь Бога. Подобные мысли навевают на меня дремоту. Во сне я превращаюсь в дерево, погруженное в ночное безмолвие и укорененное в небытии»;

[* Бахауддин Валад. Утопленная книга. Размышления Бахауддина, отца Руми, о небесном и земном. М., 2009.]

и т. д.

41. В этих предельных медитативных формах обнаруживается фундаментальная граница, лежащая в глубинах самого человека. Практики молчания исходят из неявного (чаще) или явного (реже) предположения о глубинной и абсолютной «чистоте», «невербальности», «непрерывности» природы и сознания человека, которые отождествляются, совпадают с «чистой» сущностью космоса, сущностью Будды, или в иудео-христианской мистической традиции — Б-га-творца и Христа.

В медитативном праксисе, в техниках молчания («афатических техниках») предполагается, что человек и мир, человек и Б-г через очищение-уничтожение речи как «незнания», или как греха, то есть как сети альтернатив и двойственных противопоставлений, в пределе соединяются в своей первичной бытийной чистоте. Но человек (и человеческое сознание) не является такой «чистой сущностью», которую можно просто правильно освободить от внешних и внутренних загрязнений, используя или архаические очищающие медитативные, или христианские умно-молитвенные, или новоевропейские философские техники типа гуссерлианской феноменологической и трансцендентальной редукции.

Речь не может быть побеждена молчанием именно потому, что она существует в человеке «по умолчанию».

42. Принципиальная невозможность «очищения» природы человека была осознана (более чем в любой другой религии) в христианстве, с его доктриной неустранимого разрыва, представленного здесь в двух онтологических формах — «тварности» (сотворенности) и «первородного греха». Первородный грех в христианстве полагается преодолимым и преодоленным через смерть, воскресение и любовь Христа, через личное покаяние.

Но тварность, сотворенность человека непреодолима, и потому человек даже в святости, преображении и спасении никогда не растворится в Б-ге без остатка. 

Эти два вида христианской интуиции разрыва нужно строго различать. Метафора тварности свидетельствует о глубоком проникновении христианства в тайну разрыва и о принятии разрывной природы человека. Но догмат о первородном грехе накладывает на человека непомерную тяжесть вины за то, в чем он не может быть виноват.

В отличие от догматики христианства я полагаю, что человеческая «природа», не только не может быть очищена, она не доступна «очищению» и не нуждается в нем, так как понятие первородного греха это метафора неустранимого конституирующего человека разрыва. Первичный грех отпадения от Б-га и тварность по сути синонимичны, описывают, вернее шифруют один и тот же антропологический феномен. Но иудеохристианская патриархальная этика, сконцентрированная в таких образах, как притча о блудном сыне,

заставляет интуицию онтологического разрыва принимать форму сразу двух дополнительных концептов: тварности и греха. Природа человека разрывна. Но машина разрыва это не первородный грех своеволия, а фонематическая речь, активированная в человеке в детстве и функционирующая «по умолчанию». Речь конституирует человеческий разрыв как его «природу», как парадоксальную неприродную «природу» человека, а не какую бы то ни было иную. «Очищение» если и возможно, то только в форме, напоминающей психоаналитическую технику «осознания вытесненного бессознательного».

Вытеснению здесь подвергается разрывная функция языка. «Очищением», «спасением» здесь может быть только осознание бессознательного функционирования языка (= фундаментального сознания) как разрыва «по умолчанию». Спасение здесь может пониматься вполне прагматично, как удержание человечества от самоубийственного поведения: только зная структуру катастрофы, можно пытаться преодолеть ее последствия.

43. Таким образом, человек преступен по определению. 

Самим языком в него встроен разрывный механизм пре— или пере-сту-пания, транс-грессии,

Самим языком в него встроен разрывный механизм пре— или пере-сту-пания, транс-грессии

пере-хода, транс-ценденции, эк-стаза,

Обложка первого издания "Поэмы огня" ("Прометея") А.Н.Скрябина

эк-зистенции, т. е. выхода за пределы.

Этот парадокс, эта векторность («преступность») самой речи как оператора сознания является первичной структурой исторического времени человека. Язык — это открытая смертельная рана и одновременно собственное обезболивающее, собственное лекарство, зелье — платоновский «фармакон».

 

Членораздельная речь заставляет человека бодрствовать, но она же используется человеком как врачуящая трещины мазь, как заживляющий рану бальзам, как смазка и замазка, как наркотик, как эликсир забвения своей боли,

своей ответственности перед лицом смерти.

44. Культура это ответ на вызов, предложенный человеку естественным языком, порождающим разрывы. Этот ответ культуры на разрыв по своей первичной, но, конечно, не единственной функции, носит склеивающий, нейтрализующий, «гармонизирующий» характер фундаментальной анестезии. 

Культура (в том числе социальные и религиозные структуры в их первичных формах) есть не что иное, как те или иные, разной степени интенсивности техники борьбы с разрывом, с историчностью, открытостью, деструктивностью языковой деятельности, способы склеек изначально разорванной для человека «ткани бытия». «В начале было Слово», и это значит, что первые стихи Евангелия от Иоанна бессознательно, но точно шифруют самое нестерпимое для человека - то, что в начале человека коренится разрыв. Поскольку христианство самая разрывная и в этом отношении самая бесстрашная и трезвая религия мира, поэтому один из основных текстов христианства обнаруживает в себе, что в рамках высшей анестезии, в рамках мистической теологии, только Троицу, ее Второе лицо и Богочеловечество Христа можно противопоставить первичному человеческому разрыву.

45. Таким образом, человек (не столько против, сколько помимо своей воли, так как язык «провоцируется» и активизируется в ребенке говорящими людьми), становится невольным носителем фундаментального сознания, т. е. несвободным от него. Человек свободен в конечном счете (пред лицом смерти) от всего, кроме разрывной деятельности фундаментального сознания, от всего, кроме своего языка. Это означает, что человек фундаментально несвободен от той свободы, которая формируется его языковой деятельностью, т. е. от разрыва как человеческого феномена55. (55 Речь идет о специфике человеческой свободы как об актуальной или потенциальной возможности осознаваемого, то есть выраженного в речи альтернативного выбора, а не о тех проявлениях свободной спонтанности, которые возможны также и в животном мире. Последние, в свою очередь, могут быть следствием квантовой спонтанности мира.) 

Попытки избавиться от разрыва, то есть от языка и сознания, попытки стереть рефлексивность и избежать альтернатив – следствие выбора человека, это парадокс бессознательного, но свободного «бегства от свободы»,

парадокс человеческой свободы как таковой. Парадоксальность и абсурд проявляет себя в типичных ситуациях сложного выбора, когда нужно решать, чем именно из экзистенциальных ценностей жертвовать. В крайних формах этот абсурд предстает в убийственных для самосознания человека ситуациях «недолжного выбора», когда в камере пыток человек человеку навязывает выбирать невозможное: между жизнью, достоинством родных и жизнью, достоинством друзей, или жизнью и душой близких и жизнью и душой  «дальних», за которых несешь, или за которых берешь ответственность.

Попытки остановить свободную речь, купировать диссонанс, даже если они осуществляются легально и служат его временной гармонизации, не только смертельно опасны для носителей «незаконных» рефлексивных актов, таких, например, как осужденный афинским судом Сократ и все ему подобные осужденные в истории цивилизации, но, в конечном счете, контрпродуктивны для уничтожающего их социума. «Сократы» обычно уничтожаются не столько за сформулированные ими ответы, сколько за настойчивость задаваемых ими вопросов. Но результаты их вопросительных «преступлений» затем прагматически используются теми, кто осуществил уничтожение .

46. Фундаментальное сознание, как в силу своей коммуникативности, так и в силу автореферентности, обладает свернутой структурой диалога, структурой сомнения. Следующее этимологическое сближение, отнюдь не ограничивающееся русским языком, существенно для понимания внутренней формы сознания:

со-знание = со-мнение = со-весть;

(со+ знать = мнить = ведать, знание-мнение-ведение, индоевропейские корни mens и ved);

con-scientia (лат. — сознание, совесть). Таким образом, сомнение не противоположно совести, а эквивалентно ей, как и самому сознанию.

47. Попытки радикально ограничить свободу сознания/речи прежде всего контрпродуктивны. Они почти всегда связаны со смертельным насилием, но, в конечном счете, всегда обречены на неудачу, особенно в современной коммуникативной ситуации, когда открытость из личного языка необратимо проникла в структуру экономическую и социальную, многократно усиливается и поддерживается ин формационными технологиями, реальным фактом глобальной сетевой эгоцентрической (персональной) коммуникации. Что касается проблем выживания/невыживания человеческого вида в целом, кроме проблем медленного техногенного уничтожения природной среды стоит учитывать предельную возможность (сформулированную экологическими экстремистами) тотального уничтожения человечества не по оплошности или из-за борьбы экономических интересов, а во имя идеи сохранения «непрерывности» и чистоты природы.

Надо признать, что такое «окончательное решение» было бы абсурдной, но абсолютно последовательной реакцией на разрыв, лежащий в основании человека как вида. Фундаментальный факт заключается в том, что перед человеком как видом стоит именно этот тип альтернатив, осознает он это или нет. Задача мысли — сделать эти альтернативы максимально осознанными.

 

Комментировать Всего 418 комментариев

Вот это я понимаю - действительно лингвистическая катастрофа. Одно название - и ни строчкой больше.

Текст требует медленного вдумчивого чтения, но боюсь, что многие здесь на Снобе, прочтя его по диагонали, либо поднимут либеральный хай, либо будут стыдливо его замалчивать.

Эту реплику поддерживают: Мария Генкина, Владимир Невейкин, Alexei Tsvelik

Дорогой Степан, с нетерпением жду Ваших комментариев, даже. если они будут в одиночестве :)

Дорогой Миша, пока могу сказать только одно: невероятно интересно. Чтобы сказать что то большее, надо вчитаться в этот текст. Пока нашел для себя нечто крайне любопытное. 

"В начале было Слово (Логос)". Далее, следуя твоей логике слово (речь) есть разрыв. Но ведь и в самом деле, Слово порождает наш мир, мир множественности. Сам факт множественности вещей ответствен за тленность этого мира, за то, что любая структура в нем обречена на разрушение (второй закон термодинамики).  Тут весь Плотин, Порфирий и Ямвлих...

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев, Lucy Williams

Да. Алеша, спасибо, именно так, за исключением того, что я полагаю неоплатонические (несомненно, убедительные, потрясающие и восхищающие) утверждения о Едином и Благе высокой анестезией, которая, по человеческому обыкновению, превращена в онтологию...

Миша, отрицать единое, живя в мире, который, после всего, все таки не распадается на мелкие кусочки, как то странно. Вместо Единства (заглавная буква здесь к месту, т.к. оно по определению одно) ты возводишь в онтологию разрыв. 

Ни в коей мере не возвожу, Алеша. Я принципиально не занимаюсь построением онтологии, меня в этой книге ( а не вообще, заметь!) интересует только человек и его проблемы.

Точно! Либо лицемерный хай, либо стыдливое замалчивание...

А так же лицемерное замалчивание и стыдливый хай 

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

Бережнее с источником: не лицемерный хай, а либеральный. 

Это разные хаи. 

Я как-то в хаях не очень. По мне так хай со всех сторон одинаково мерзок. 

Осталось только найти критерий хая. 

Владимир, это зависит от занимаемой позиции ( шорт или лонг) и времени ее открытия. Порой лоу ничем не лучше хая )

Эту реплику поддерживают: Владимир Кайгородов, Iouri Samonov

Вряд ли, Степан. Текст слишком сложен - так как сложен сам его предмет. И простым вдумчивым чтением тут не отделаться. Поэтому молчание - наиболее разумная реакция. Можно было бы легко перефразировать Пушкина :

Движенья нет, сказал мудрец брадатый. Другой смолчал и стал пред ним ходить. Сильнее бы не мог он возразить; Хвалили все ответ замысловатый. Но, господа, забавный случай сей Другой пример на память мне приводит: Ведь каждый день пред нами солнце ходит, Однако ж прав упрямый Галилей.

Но все еще сложнее, чем на самом деле )

Истинно достойным ответом было бы священное безмолвие. Но нам грешным остается только серебро.

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов, Михаил Аркадьев, Lucy Williams

Степан, а почему "стыдливо"? Чего "многие" будут стыдиться?

Эту реплику поддерживают: Сергей Кондрашов

Действительно странно. Стыд, кажется, не принадлежит к числу "ценностей", отстаиваемых настоящим изданием.

Алексей, а у Вас есть конкретные соображения по содержанию "ценности"? Людям, которые наискосок просмотрели данный текст и не сочли нужным высказаться, действительно есть, чего стыдиться?

Эту реплику поддерживают: Лена Де Винне, Иосиф Раскин, Юлия Смагина

ВАШЕ мнение - из ЧУЖОГО текста? Забавно, но в общем-то - верно. Потому что я, собственно, УЖЕ узнала. В молодости посещала философский кружок (кажется, они считали себя полуподпольными и, кажется, они существуют и сейчас - уже больше 25 лет!), и вот, интонации, обороты, термины, уважительное обращение к "своим" (что бы те не сказали) и детски-смешное высокомерие к якобы "непосвященным" ( "прочтите текст" "что ж, каждому свое" и т.д.) - узнаются на раз, как в молодости побывала... Забавно, есть не меняющиеся вещи, признательна... :))

Тексту, несомненно, нужна редакторская правка (что, собственно, как я поняла из комментов, автор сейчас и делает - там в некоторых длинных фразах просто слова между собой несогласованы...).

Извините, если мой ответ Вас задел, но что же я могу еще сказать? Не буду же я пересказывать и толковать чужой текст, с некоторыми положениями которого, я, может статься, и несогласен? Однако, текст Аркадьева достоин уважения хотя бы за то, что заставляет думать. А согласовать за него слова мы и сами можем.

Эту реплику поддерживают: Степан Пачиков

Уважаемая Катерина, большая и искренняя просьба, ткните, пожалуйста,  меня мордой в конкретную несогласовенность в длинных фразах, где Вы заметили, а то у меня уже глаз замылился. Это будет огромная помощь. Заранее огромное спасибо!

Миша, уважаемая Катерина уже поставила интереснейший блог "О философии", замечательно иллюстрирующий основные положения твоей работы. Она  находится на стадии глухого раздражения по поводу таких умников, как ты, которым больше нечего делать, как только обсуждать такие никому не нужные темы. Это первый шаг от Акрополя сам знаешь куда... 

Михаил, простите, текст очень насыщенный и "не мой" по содержанию (что, разумеется, ничуть не умаляет его достоинств), а чтобы все поймать, надо еще раз как следует вчитаться, когда читала - оно было, не бог весть что (при таких-то конструкциях! :)), но штук пять-семь приблизительно, может, тут даже просто моего объема восприятия не хватает. Вот одно, что сейчас схватилось:

"Попытки остановить свободную речь, даже если они осуществляются легально и служат его временной гармонизации, не только смертельно опасны для носителей «незаконных» рефлексивных актов, таких, например, как..." - слово "его" - к какому существительному относится? (наверху картинка) 

Ужас какой, Катерина, кусок выпал :(( сейчас поправлю, спасибо!! А еще? :))

Эту реплику поддерживают: Катерина Мурашова

Катерина, прекрасный ответ!

Относительно "полуподпольного кружка, существующего уже больше 25 лет" вспомнился бородатый анекдотец -          "Хор мальчиков отметил свое сороколетие"

Эту реплику поддерживают: Тамара Добржицкая

Ой, Вы знаете, Кристина, хор мальчиков, в котором мой сын в детстве пел, уже 50-ти летие отметил... :)) но там, правда, все время новые мальчики появляются :)) Я очень надеюсь, что в том кружке тоже все эти годы появляются молодые философы, но, право, в последние советские годы и на рубеже перестройки они были невероятно забавны - собирались поздним вечером в гулком опустевшем НИИ, приходили по одному, с такими кожаными портфелями под мышкой (там были книги академ-издательства и философские записи)... Горящие глаза, вдохновенные лица, почему-то у многих - клетчатые рубашки с засученными рукавами и неоткорректированные логопедические проблемы, термины в произвольном порядке сплетаются в алхимическую сеть, канты-гегели-хайдегеры-витгенштейны слетают с языка как мат у сапожника, обращение друг к другу преувеличенно уважительное, абсолютная звериная серьезность к высказываемому... Могу ошибаться, но мне теперь вспоминается, что они как будто связывали происходящие в стране события с деятельностью своего кружка (ну как-то там на тонких планах бытия одно влияло на другое...) Я им в общем симпатизировала...

Эту реплику поддерживают: Иосиф Раскин, Christina Brandes-Barbier de Boymont

"но там, правда, все время новые мальчики появляются :))" Вот в этом-то и суть! Чтобы новые хористы сменяли выросших старых, а то порой бывает, что сороколетие отмечает первый состав хора))))))))))

 

Эту реплику поддерживают: Катерина Мурашова

Кристина,  в Китае при Мао таких "мальчиков" отправляли в деревню на "перевоспитание", а на нашей родине на Соловки и Беломор канал на "перековку". Остается только удивляться, как мало все это на них действовало. Если оставались живы, вот как Алексей Лосев, например, выйдя на свободу, продолжали заниматься своим никому не нужным делом: думать.

Эту реплику поддерживают: Владимир Невейкин, Михаил Аркадьев, Lucy Williams

Ах время, советское время,

Подумаешь, в сердце тепло.

И чешешь задумчиво темя:

Куда ж это время ушло?

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Перечитал уже многажды читанное - великолепно! свиснуто! Хочу уточнить, правильно ли понимаю этот пассаж: "Парадокс состоит в том, что первично уже необратимо различенные в языке (благодаря его структуре) отношения, человеком бессознательно отождествляются, и, тем самым, уже различенное не различается ". Реванш бессознательного? Вообще хотелось бы больше конкретных примерчиков!Еще ждал, что упомянешь Бубера.

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

И вообще - так как меня, по роду моей деятельности, больше всего интересует наркотический инструментарий, хотелось бы услышать развитие этой темы. А так же о механизме попытки преодаления фундаментального разрыва путем не самоубийства, а убийства.

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

Например, Володя, массовые убийства, особенно указанный мной  Освенцим (как реальность и символ) , и Колыма в придачу - попытка завалить антропологическую трещину трупами.  

Я по наивности своей думал, что люди с развитой рефлексией (т.е. те, кто задумываются над своими поступками) меньше склонны к "заваливанию трупами". У них ведь есть другие занятия, по крайней мере хоть подумать над своей же рефлексией, как у того датского студента (а до него у датского принца, воспетого Шекспиром). И занятия эти, зачастую называемые философией,  далеко не для всех из них неприятны.

Трупами заваливают те, кому надоедает рефлектировать. Боюсь, после того, как многие не одалеют этого блога, тут тоже будет гора трупов. 

  

Я уже высказался в том же духе. http://www.snob.ru/profile/23839/blog/60241

Но м.б. и нет, пока хватает тем для обсуждения., можно так не раздражаться.

Дорогой Алексей, ссылка отсылает ко всему блогу!

"Трупами заваливают те, кому надоедает рефлектировать". Именно так, и именно это я утверждаю! А ты это выдвинул как контраргумент?

Почему? как контр-контраргумент Алексею. 

А я вот опять зайду с Пятигорского. Интеллектуалы, отрицающие себя в себе и получающие достойное воздаяние : "Около 20 лет назад была опубликована замечательная статистика по 1914 г. Исходя не только из возрастного, образовательного и профессионального ценза, эта статистика установила, что 89% европейских и русских интеллектуалов (по Америке статистики не было) в 1914 г. были «за» войну. Они хотели этой войны, и они ее получили. Они ее идеологически возглавили, они ее объясняли, подчеркивая, что объяснение не есть оправдание. Это вульгарная ложь интеллигента XX в. Объяснение бывает в тысячи раз хуже оправдания."

Слово "не одОлеют" пишется через О. 

Неужели? Ничем не могу помочь!  У меня с детства  это слово ассоциируется с далью. 

А у меня с долей.  Геракл борется с судьбой и одОлевает.

О да, как я мог забыть ... только гордый буревестник ... им, гагарам, недоступны ... Как хорошо Вы сохранились.

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин

Ни о чём не нужно говорить,

Ничему не следует учить,

И печальна так и хороша

Тёмная звериная душа:

Ничему не хочет научить,

Не умеет вовсе говорить

И плывёт дельфином молодым

По седым пучинам мировым.

Мандельштам

Михаил, в связи с Вашим очень интересным текстом возникает ряд вопросов. Язык, вероятно, возник не-взрывообразно; он совершенно очевидно имеет историю, как имеет историю понятие субъекта и степени субъективной свободы.

Я и ты, о которых говорит Бенвенист, неодинаковы в разных языках с различным грамматическим строем. Достаточно сослаться на эргативную конструкцию, еще живую во множестве языков, чтобы убедиться, что субъект и его свобода здесь – не те, что можно наблюдать в языках с номинативной конструкцией.

Проблема также и с ритуалом как средством невербальной коммуникации. Антропологи заметили, что в разных, хотя и достаточно близких культурах, грань между ними может проходить по ориентации либо на ритуал, либо на мифологию, хотя зачастую ритуал сопровождается такой мощной и отрефлексированной экзегезой, что никакая этиология с ней не сравнится. Вопрос о первичности ритуала по отношению к мифологии ( если принять гипотезу о том, что многие мифы суть вербальное переложение обряда) повисает в воздухе. Хотя, если вдуматься, - что такое нарратив? Любой рассказ в сущности возводится к обряду перехода (rite de passage) или инициационному мифу. Потому что любое событие, с этой (повествовательной) точки зрения, есть в каком-то смысле смерть и пре-ступление. Но не только пре-ступление, но и, как было сказано, пере-ход (Transition, passage), а, стало быть, и воскресение. Ритуал –не только смерть, но и воскресение и новое качество и vita nova.

Это заметки после первого беглого прочтения Вашего текста.

Эту реплику поддерживают: Владимир Кайгородов

Уважаемый Виктор, спасибо большое за содержательную реплику, постараюсь ответить несколько позже, еще работаю над этим блогом :)

Если я Вас правильно понял, то тезис: "1. Психофизиологические эксперименты показывают, что некоторые реакции человека на внешние раздражители замедлены, приторможены по сравнению с аналогичными реакциями животного (абсолютные временные значения для наших целей не важны)." - является отправной точкой Вашего исследования. 

В этой связи возникло несколько вопросов:

Ссылка которую Вы привели выводит на автореферат докторской диссертации Евгения Ивановича Бойко, которую он защитил в 1963 году, со списком литературы с 1954 года.  Прошло  50 лет. Этот труд и сегодня так актуален?

В данном автореферате нет никаких данных о результатах экспериментов, в которых проводились сравнительные исследования скорости реакции человека и животных.  Как Вы можете это прокомментировать? 

И содержательно: если принять за аксиому более высокую реактивность животных, то это может быть результатом эволюционной деформации человека в результате изменений среды обитания, исчезновения рисков, стимулирующих повышенную реактивность, использования человеком систем регистраторов возмущений, недоступных животным. 

Вы сознательно игнорируете эти факторы, переходя к дальнейшим построениям?

Сергей, принял Ваше совершенно справедливое замечание о никак сюда не подходящей ссылке на Е.Бойко, исправил формулировку и добавил более релевантные ссылки, спасибо! На вопросы отвечу чуть позже, так как занимаюсь еще редактированием этого блога.

Эту реплику поддерживают: Сергей Тимофеев

Сергей Тимофеев Комментарий удален автором

Уважаемый Михаил, поскольку Вы адресовали свою работу тем, кому не лень, то при подготовке обещанного Вами ответа, примите пожалуйста во внимание, что:

- Первая,  вновь данная в Вашем тексте ссылка, относит к переработке для научно-популярного журнала, работы Гальперина П.Я., впервые изданной в 1976 году - «К вопросу об инстинктах у человека».В исходном варианте ничего, что бы могло подтвердить Вашу гипотезу о том, что "... инстинктивные реакции человека на внешние раздражители (пара стимул-реакция) еще на заре антропогенеза были замедлены, заторможены по сравнению с аналогичными реакциями животного"...в этой работе нет и быть не могло, поскольку Петр Яковлевич этой проблемой не занимался.

- Вторая ссылка выводит на книгу советского историка Б. Поршнева " О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии" - изданную АН СССР в 1974 году. При всем уважении к советской исторической науке 40-летней давности, признать эту книгу источником "классических психофизиологических исследований" вряд ли возможно.

Эту реплику поддерживают: Christina Brandes-Barbier de Boymont

Насколько я понял, уважаемый Сергей, это собственный текст П.Гальперина: "Столь характерное для животного, испытывающего потребность, прямое, инстинктивное отношение к объектам внешней среды, включая и членов своей группы, несовместимо с отношением человека к объектам своих потребностей, поскольку это отношение опосредовано общественными условиями. И в той мере, в какой происходило очеловечивание животных предков человека, их инстинктивные отношения к внешней среде и друг к другу должны были активно затормаживаться. Так как переход к совместной деятельности по добыванию средств существования, к их общественному распределению, к совместной защите от врагов — видам деятельности, основанным на общественных, а не биологических отношениях, становился главным условием выживания и продолжения рода, успешно выдержать давление естественного отбора могли лишь те предки человека, у которых это торможение удавалось лучше и в конце концов привело к отмиранию инстинктов". Гальперин для меня также чрезвычайно важен как блестящий теоретик и исследовтель внутренней речи. Что касается Б.Поршнева, то с моей точки зрения это беда нашей психофизиологии и антропологии, что его книга не стала академической  классикой в этой области исследований. Но, полагаю, еще не вечер. Тип ссылок на Поршнева в последние 15 лет показывает, что его конструкция антропогенеза постепенно дорастает до классической. Меня эта ситуация, так же как и спорность Поршнева, вполне устраивает, чтобы начать разговор на мою тему. Но  по этому поводу я тут же перечисляю и других авторов, сомневаться в классичности которых нет оснований в рамках как естественнонаучной, так и философской антропологии.  На самом деле, вопрос о торможении (паузе, разрыве) который осуществляет вторая сигнальная по отношению к первой, тривиален со времен опытов Павлова.

У меня нет поводов к тому, что бы сомневаться в наличии паузы между первой и второй сигнальными системами.

Но перед нами дилемма: или инстинктивные реакции были замедленны на "заре антропогенеза", как пишите Вы, или они затормаживались в "процессе очеловечевания", как это следует из приведенной Вами цитаты.

Насколько я понимаю (если понимаю неправильно - Вы меня аргументированно поправите), достоверных данных исследований по оценке сравнительной реактивности человека и животных нет. Но есть общие представления: "Реактивность организма напрямую зависит от уровня сложности биологического организма. Так у животных механизм реактивности организма ниже, по сравнению с человеком, а у высших животных выше, чем у низших". Это, здесь - http://omop.su/article/11/233695.html

Инстинктивные реакции замедлялись как на заре антропогенеза, так торомзятся и в онтогенезе, о чем Вам, уважаемый Сергей,  хорошо известно. И мне этого более чем достаточно. Скорость реакции человека может быть многократно ускорена путем упорных сознательных тренировок, но и фило- и онтогенетически эта скорость очевидно уступает скорости  животных инстинктивных реакций, разве это дискуссионный вопрос?

И хотя, как я показал, есть противоположная Вашей точка зрения, это не вопрос дискуссии, это вопрос корректного верифицируемого эксперимента. И мне представлялся, что в нем Вы заинтересованы более всех, поскольку без него все построения этой работы не имеют фундамента. ИМХО. 

Уважаемый Сергей, дело в том, что струкутра лингвистического разрыва, сознания,а также разрыва, как источника рациональности и свободы может обсуждаться вообще без обращения к психофизиологии. Это блестяще, например, делает Дж.Серль в той работе о рациональности и действии, на которую я ссылаюсь. Эта тема была разработана до Серля опять же ребятами типа Кассирера, Лотмана и пр. Мне более чем хватает экспериментального материала человеческого языка и человеческой истории. Психофизиологические отсылки для меня скорее дополнительный материал. чем источник. Просто так было удобно начинать. Но эта последовательность в данном случае не носит характер фундамента ни в коей мере.  

Эту реплику поддерживают: Lucy Williams

Ну, что я могу на это сказать: везет вам, философам. 

Эту реплику поддерживают: Сергей Кондрашов

Ну, как сказать, Сергей, попробуйте :) А если серьезно, то Ваш внутренний посыл здесь бьет действительно мимо цели. То, о чем я говорю, верифицируется/ фальсифицируется исключительно лингвистическим и историко-культурным материалом, причем вполне в строгих научных рамках того, и другого. На самом деле, философствую я совершенно иначе:

http://philosophy.ru/library/arcad/philos.html  

Я думал, что мы на этом и закончили, но если Вы настаиваете, то извольте. В исследованиях в области общественных наук, это не только Ваше, и не только философия, принципиальное значение имеет исходный момент. Последующие  итерации тонут в терминологии. 

Так вот, легкость необыкновенная, в отношении обоснования исходных положений, является, как устоявшейся практикой, так и причиной того, что результаты подобных исследований востребованы в среде тех, кто на основании изучения десяти книг пишет одиннадцатую и нигде более. 

Но пока подобное живо, книги издаются, авторам дают гранты, то это и есть то самое везение, о котором я написал.

Но маргинализацию философии (и не только ) это везение не отменяет. 

Эх, Сергей, Вашими бы устами да мед бы пить...никаких грантов на горизонте и в помине, и не было никогда.  В остальном Вы тоже не правы. Более того, боюсь, Вы используете видимость аргументации для того, чтобы избежать серьезного разговора по теме, и игнорировать серьезные ответы Вам, аргументы и материал в статье. Это Ваш выбор, но смысл его очевиден: избегание разговора по существу, но с желанием остаться в строгой позе. А жаль..

Не хорошо это как-то. Да, и Бог с Вами. Думаю, что желающие осилят нашу переписку и составят свое впечатление. 

Что именно не хорошо, Сергей? Мои попытки протянуть Вам оливковую ветвь, обратив Ваше внимание на Вашу ненужную позу? Боюсь, Вы играете сам с собой. Но в любом случае, я искренне благодарен Вам за обсуждение и критику. С уважением. М.

Достаточно странные у Вас представления о ветвях оливковых. 

А по поводу уважения - соответствую. С уважением, С.Т. 

Оливковые ветви бывают разные, Сергей. Вам я протягивал такую особенную ветвь в расчете на Ваш высокий уровень толерантности, самоиронии, восприятия и интеллекта. Еще раз спасибо за критику! М.А.  

На последок хочу  уточнить, Вы этот тон покровительственной ниочемности только в переписке со мной  используете, или это удел всех, кто Вам на очевидные ляпы в Ваших произведениях глаза открывает? 

Эту реплику поддерживают: Юлия Смагина

Уважаемый Сергей, это Ваши фантомы. Я искренне говорил Вам комплименты и искренне благодарил. Боюсь, как это не печально, Вы в моих репликах прочитываете отражения отнюдь не мои.,.но в любом случае еще раз спасибо за обращение моего внимания на слабые места(как Вы помните, я внес корректуру после Вашего замечания), и простите, если обидел Вас. Мы несем ответственность даже за невольные обиды. Ваш благодарный коллега по "Снобу".

"фальсифицируется в строгих научных рамках" - это замечательно!

Эт наезд, Генин? Ты о принципе фальсифицируемости К.Поппера слышал?http://vikent.ru/enc/1703/

и какие попытки фальсифицировать свою теорию ты собираешься предпринять?

Эту реплику поддерживают: Lucy Williams

А жаль ) Как, например, верифицировать это утверждение: "Строго говоря, смерть это «абсолютная афазия»."? Особенно в сочетании строгости и абсолюности )

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин

О, Сереж, это версифицируем мы все - по мере, так сказать, поступления!

Володя, я пока еще не успел проверить это экспериментально, и даже никаких достоверных сведений из внешних источников не имею - наоборот, мнения очень противоречивы )

Давай не будем спешить с проверкой. Только после Автора!

Наоборот, это высшая форма дружеской любви, Серж :)

Я понимаю, Мишель ) Володя хочет просто успеть тебя оплакать - а если удастся - и великий реквием создать ) Но сам он стыдливо промолчал )

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Ну как же: автор имеет эксклюзивное право первым проверить свою теорию

А смысл ? Думаешь расскажет нам, если даже увидит, что ошибался ?

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин

думаешь, опасно его первого пускать? и к нашему появлению он отредактирует там все так, чтобы выглядело, будто он был прав? 

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Боюсь, опасно - а то и нам полную афазию устроит )

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Автора вперед. Ногами, причем.

Это не столько утверждение, сколько определение, если хочешь аксиома. И чем тебя она не устраивает? Что в  ней не так? Если я связываю в своей теории напрямую жизнь человека с языком и внутренней речью , то абсолютное отсутствие того и другого - синоним смерти. По-моему довольно строго.  

А не устраивает меня лишь то, что это постулат, как бы и предполагающий основной вывод. Точнее постулат - "смерть это абсолютная афазия", который можно рассматривать и как определение афазии. Но это как-то не очень кошерно. А вывод - то, что абсолютная афазия достигается лишь посмертно. Вывод, конечно подкрепленый серией аргументов и косвенных доказательств. И что есть абслютная афазия - в чем ее абсолютность ? В необратимости ? Существуют и другие воззрания, предполагающие в той или иной части обратимость смерти, с промежуточной афазией или без нее. Или возьмем внутриутробное существование ребенка или медленную фазу сна - судя по всему, ни о какой внутренней речи там говорить нельзя, но и отрицать, что человек в это время жив - как-то тоже не очень корректно.

Ты; абслютная афазия - в чем ее абсолютность ? В необратимости ?

Я: в том числе, но прежде всего в абсолютном остутствии языка\речи во всех их формах. Ты:Существуют и другие воззрения, предполагающие в той или иной части обратимость смерти, с промежуточной афазией или без нее.

Я: обратимость смерти, ты про клиническую? Ок, но я ее не рассматриваю, так как полагаю, что клиническая смерть это еще не вполне смерть коли она обратима. Небратимость и абсолютное отсутствие жизни входит в то определение смерти, которое мне кажется корректным, иначе мы имеем противоречие в определении. Если обратимо и есть какая-то жизнь, то это НЕ смерть. Вопрос тогда в том, есть ли смерть вообще? По многим важным причинам я считаю, что на этот вопрос правильнее отвечать положительно, иначе некоторые важные понятия, например понятие свободы, теряют свой смысл.  Поэтому показательно, что те, кто отрицают смерть обычно отрицают и свободу выбора, и если не отрицают прямо, то отрицают косвенно.

Ты: возьмем внутриутробное существование ребенка или медленную фазу сна

Я: это две совершенно разные вещи, Серж не мешай в одно. Ребенок в утробе в рамках предложенного мной подхода, и я об этом совершенно ясно говорю в блоге, учитывая, скажем, феномен маугли, только потенциальный человек, и именно потому, что у него пока нет ни внешней ни внутренней речи.

А медленная фаза сна взрослого здорового человека вполне себе антропологична, и там идут бессознательные языковые процессы, о чем свидетельствут разного типа инсайты после пробуждения.

Насчет не кошерности того, что в моей аксиоме смерть  как абсолютная афазия есть одновременно определение и смерти и афазии, да это так. Что тут некошерного, не вижу. Смерть и абсолютная афазия вполне могут взаимно друг друга определять в рамках предложенного мной подхода.  Тут все столь же корректно, как и определение бытия через ничто в начале "Науки логики" Гегеля.

Мишель, я не про клиническую смерть.

Ты: "Вопрос тогда в том, есть ли смерть вообще? По многим важным причинам я считаю, что на этот вопрос правильнее овтечать положительно, иначе некоторые важные понятия, например понятие свободы, теряют свой смысл.  Поэтому показательно, что те, кто отрицают смерть обычно отрицают и свободу выбора, и если не отрицают прямо, то отрицают косвенно."

   Постулировать существование смерти лишь по причине того, что в ином случае понятие свободы теряет смысл - на мой вкус странно.

   А насчет показательности - возьмем тот же буддизм на примере Тибетской книги мертвых. Там и свобода выбора - и прижизненная и посмертная существует, и смерть существует - но лишь как фаза развития. С восможным переходом в новое перерождение (язык тогда тоже стирается) или в высшую надличностную стадию существования, скорее всего невербальную. Кстати, все шесть стадий Бардо, которые выделены там, на мой вкус связывает именно невербальность. Три прижизненные фазы (внутриутробное существование, сон и глубокая медитация) и три посмертных. Мне такая картинка больше нравится и с эстетической, и даже пожалуй с научной точек зрения. Там у нас былы бы возможна боевая ничья - я бы признал посмертную афазию, не вполне принимая самой смерти (исчезает дуальность), а ты бы признал три возможности невербального существования человека при жизни. Тем более одну - утробную, ты уже признал. Пусть с оговоркой, на которую я могу привести лишь встречный аргумент - человек - это потенциальный мертвец )

  Но ты же на это не пойдешь )

Серж, дружище, вынужден тебе напомнить самое главное, на что ты так всерьез (всерьез, значит оспаривая позицию, при этом умея ее переформулировать так, чтобы автор ее признал за свою) и не отреагировал: я ПРИНЦИПИАЛЬНО не строю онтологии, которую можно было бы противопоставить другой. Для меня важно понять зачем вообще человеку понадобились все возможные онтологии, религиозные практики, войны, пытки,  убийства, самоубийства, шедевры искусства, великая наука, высокая техника, ядерная бомба, газовая камера, подвалы Лубянки, масс-медиа и т.д. Именно на этот вопрос я отвечаю, и исхожу НЕ из своей уже некоей существующей и стабильной "картины"  бытия, струкутры этого или иного мира, и прочее, а из точки, которую мы когда то с Гениным, вслед за Шеллингом, назвали "абсолютным скепсисом" (отличая его от относительного) где ВСЕ возможные картины мира ставятся под вопрос, а НЕ заменяются некоей другой, якобы правильной картиной мира.

  Мишель, нет онтологии - ну и слава Б-гу ) Если тебе не хватает абсолютного скепсиса - таки могу поделиться )

   Вопрос, "зачем вообще человеку понадобились..."  мне не очень нравится, но общий ответ можно, на мой взгляд, найти например у Пушкина ):

В Академии наук

Заседает князь Дундук.

Говорят, не подобает Дундуку такая честь;

Почему ж он заседает? Потому что жопа есть.

   Ну и язык тоже ) Частные ответы находятся разумной комбинацией потенций и желаний )

   На самомо деле мне тяжело читать тексты, организованные скорее в полифонической, чем в полемической форме. Если речь идет о чем-то, похожем на научную теорию, я привык к классике - краткое содержание, введение в вопрос, что сделано до тебя, что сделал ты, чем это подтверждается и выводы. А так - я с большим удовольствием подвергну сомнению все, что угодно, скажи только что )

Серж, дражайший, боюсь, ты путаешь реферат, дипломную и диссертационную работу с большой научной теорией :) кроме того, как раз опубликованный блог вполне отвечает твоим критериям, просто ты ленишься его прочесть последовательно, без пропусков и скольжений. А зря :)))

   Ленюсь, Мишель.  кто бы спорил. Но дело не только в лени - меня и структура самого текста как-то выталкивает. Теряю непрерывность мысли. Цвелик для меня куда проще, хотя тематика там совсем не тривиальна. Здесь и тема для меня изначально ,  далекая, да и экзамены никто не заставляет сдавать )

Как сказать, как сказать, Сереженька.. экзамены бывают разные.. и иногда неожиданные.

Это точно, Мишель. Но пока стараюсь хоть как-то готовиться к ожидаемы неожиданностях, до неожиданных ли тут )

Лингвастрофа

Уже название показалось слишком длинным, не говоря уж о тексте. Кстати, в текст вкралась описка - пункт 20 повторен дважды.

Предлагаю сократить название до лингвастрофы! Оно вдвойне удачное: и лингвистически, и музыкально!

Кстати, вопрос: а что раньше возникло - речь или музыка? И если речь фонологична, то когитальна ли музыка?

Это уж какую музыку Вы предпочитаете, уважаемый Иосиф...

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Lucy Williams

Да. Равель, Бизе, Пьяццола ... Бах тоже наверно коитален. Кастрат такого не напишет. Уважаемый Михаил.

Эту реплику поддерживают: Christina Brandes-Barbier de Boymont

Уважаемый Иосиф, предположение о коитальности высокой музыки от Баха до Пярта- простите, абсолютная чушь. Вы просто не верно называете этот тип сверхчувственности - она вся построена  на радикальном проедолении коитальности, это да, но преодолении мгновенном и безвозвратном. И если Вы продолжаете ощущать в этой музыке коитальность, то это Ваша коитальность, а не ее. Это Вам не в упрек, просто это значит, что у Вас все впереди в Вашем общении с этими великими мастерами.

это Ваша коитальность

Большего комплимента, Михаил, Вы не могли мне сделать. 

Между абсолютной чушью и неверным ( то есть не одобряемым Вами ) названием типа сверхчувственности есть некоторая разница. Не так ли,  маэстро ? Я понимаю, что элементарная логика не есть Ваша сильная сторона, но давайте хоть соблюдать некоторую видимость ... Люди читают ...

Не можешь любить - сиди, размышляй. Из Жванецкого.

Коитальна (а точнее сказать, фаллична) не музыка, а визуальное искусство - живопись, театр, архитектура, дизайн. В музыке - могу ошибаться - нет эстетики страсти, но есть эстетика числа. Музыка - это жизнь числа во времени...

жизнь числа во времени...

это красивое выражение описывает лишь физическую сущность звуковых колебаний, но не объясняет ничего больше.  Поверка алгеброй гармонии ... 

дело в том, что в музыке есть своя внутренняя "алгебра", это баховско-танеевская  техника контрапункта, цифрованного баса, и это как минимум. Ею, этой алгеброй, Моцарт владел на порядок лучше. чем Сальери...но математика в обычном смысле здесь не при чем...

математика в обычном смысле здесь не при чем...

А вот Генин с Вами не согласен. См. коммент про геометрию.

Согласен он, согласен , Иосиф, Генин про то же. Это именно, так сказать "внутренняя" геометрия и алгебра музыки, имеющая скорее с одной стороны технический , то есть школьный характер , с другой,все же,метафорический...геометрич. фигуры в данном случае будут одними же и теми же, как в гениальной музыке, так и посредственной, но корректно сделанной .

Миш, тебе одному открою: все, что я сочиняю  - это благодаря логарифмической линейке! Только тссс... 

там не только алгебра. там и геометрия: http://www.snob.ru/go-to-comment/58470

все варианты горизонтально- и вертикально-подвижного контрапункта, который  изучал  Танеев, могут быть вычислены для четырехголосных канонов с помощью построения геометрически подобных четырехугольников.

Или так 

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Угу ... И квантовая физика.

Невыносимо знать все ...

Квантовая физика - не уверен. Но фракталы явно имеют отношение к построению музыкальной формы. Впрочем, они имеют отношение ко всему.

Не стоит за меня волноваться - я этого всего не знаю: когда-то немного знал, но успешно забыл. 

Врешь, Генин, но со смыслом :)

Не стоит за меня волноваться

Хорошо, не буду. 

Иосиф, нам никому не грозит знать все, но считать незнание достоинстовом, а знание невыносимым, это капитуляция. Тем более, что, с моей точки зрения, конечно, Вам не только вполне по плечу такое знание, но и, несомненно, сделало бы более тонким и глубоким Ваше эмоциональное восприятие высокой  музыки.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Все знать невозможно; ничего не знать - тем более. (Михаил Генин)

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Михаил Аркадьев

Невыносимо прожить, не думая,

Невыносимее — углубиться.

Где наша вера? Нас будто сдунули,...

А. Вознесенский.

Оставляю за собой право капитулировать .

Кусок из текста, который я для блога сократил, специально для Вас, и тех, кого тема музыки интересует, Павел(реплику о якобы длинном названии отметаю, как нероганизованную, пункт 20 проверю, спасибо):

Еще один уходящий в первобытность способ сингуляризирующей деятельности — превращение фонемы в лишенную референции и базовой различающей функции, но оформленную синтаксически (лад) интонацию («тонему»). «Тонема» (в русском языке есть соблазн думать, что чередование ф–т отсылает к этимологическому сближению, но это ошибочно) это, так сказать, «склеенная» (т. е. специальным образом «обработанная») фонема. Рождение из интонационной стихии человеческой речи музыкального звука как вокального, так и инструментального, — это сознательно/бессознательная попытка человеческой музыки реставрировать, восстановить «празвук», т. е. звук «природный», звук, который уже НЕ будет нести в себе разрыв, произвольное расщепление, различА/ Ение означающего и означаемого. Это ностальгическое реставрационное желание можно обозначить как «орфический комплекс», известный нам практически во всех архаических, доосевых культурах. Этот архаический комплекс с изощренной поэтической силой воплотил Рильке в цикле «Сонеты к Орфею» и в заключении Первой Дуинской элегии:

О, дерево! Восстань до поднебесья!

Цвети, послушный слух! Орфей поет.

И все умолкло. Но в молчаньи песне

был предназначен праздник и полет.

Прозрачным стал весь лес. К певцу теснились

и зверь из нор, и жители берлог.

Уже не хищный умысел их влек,

и не в молчаньи звери затаились, —

они внимали. Низкий рев и рык

смирился в их сердцах. Там, где недавно,

как гость незваный, оробел бы звук, —

в любой норе, убежище от вьюг,

где тьма и жадность властвовали явно, —

ты песне храм невиданный воздвиг.

                                   (Пер. Г. Ратгауза)

Правду твердит нам преданье: надгробная причеть о Лине,

косный покой поборов, музыки лад родила,

и в этих страшных просторах, в том царстве, куда богоравный

отрок вступил навсегда, пустота обратилась впервые

в звук певучий, что нас радует, тешит, влечет.

                                   (Пер. Г. Ратгауза)

Собирающие животных, гармонизирующие природу, восстанавливающие рай Орфей, Лин и все известные нам мифические прамузыканты-шаманы — это реставраторы пра-песни, пра-звука, звука, который гипотетически, «как если бы» существовал «до» фонематического расщепления. Но «до» него существовал только первичный животный сигнал. Этот «фундаментальный проект» реставрации обречен на неудачу, и плодотворный парадокс состоит в том, что чем упорнее реставрационное усилие, тем интенсивнее развитие музыки как самостоятельного искусства, более того, этот парадокс значим для истории человека в целом[1]. Историю можно представить, как постепенное и неуклонное расширение первичной трещины, которая расширяется вследствие бесконечных попыток человека ее заделать, заклеить, залатать, стереть ее след.

Первичный, рожденный из интонации речи музыкальный звук — результат бессознательного усилия сингуляризации, аналогичный сведению собственного имени к сингулярному «имени Бога». Рождение музыки (т. е. ритма и лада из речи) — процесс, связанный как с нарративным мифом, так и с наркотическим ритуалом. Архаические формы музыки той стадии, которую М. Харлап[2] называл стадией «интонационного ритма», использовались в шаманистских и магических техниках, вернее, входили в эти техники как естественный элемент[3]. Миф и музыка близки не столько функционально, сколько в том, что они используют схожую сингуляризирующую процедуру избегания, стирания следов фундаментального разрыва, коренящегося в самом сердце языкового знака и ввергающего человека в ситуацию перманентной лингвистической катастрофы.

[1] Сходную логику обнаруживает Г. Ревзин в генезисе архитектуры: «Архитектура, тем самым, оказывается прежде всего реставрацией», «... архитектура — это удержание Космоса на фоне истории» (Ревзин Г. Очерки по философии архитектурной формы. М., 2002. С. 29, 31).

[2] См.: Харлап М. Народно-русская музыкальная система и проблема происхождения музыки // Ранние формы искусства. М., 1972.

[3] В наше время поп-музыка и рок используют аналогичную наркотическую технику. «Классическая», или «серьезная» музыка отличается от этих практик тем, что, благодаря системе нотного письма и нотопечатания, которая входит в сами основания новоевропейского «классического» музицирования, в музыкальную структуру введен мощный различающий аппарат, аналогичный алфавитному письму. Поэтому музыка письменной традиции от Монтеверди до Шнитке сохраняет и культивирует рефлексию формы и благодаря этому хоть и не уничтожает, но принципиально не злоупотребляет «шаманистским» и «мифологизирующим» элементом, изначально присущим музыкальному сингулярному знаку.

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин, Павел Гуляев

Миша, позволь задать тебе страшно наивный вопрос. Вот, например, когда я разговариваю сам с собой я часто не ощущаю никакого расщепления, разрыва, разлада. Даже если я не анестезирован хорошей бутылкой вина. А по твоей теории я вроде бы в этом акте внутренней речи отчуждаюсь от самого себя, самого себя себе противопоставляю, что должно восприниматься болезненно. Почему так?

И еще. Среди великих были такие, как Толстой, кто воспринимал рефлектирующее сознание, как нечто болезненное. Идеал у него Платон Каратаев, который не может два раза повторить одной и той же фразы. Но с другой стороны, такие люди, как Пушкин, совсем не желали погасить в себе светоч сознания ("я жить хочу, чтоб мыслить и страдать".)  Не выходит ли так, что стремление "выключить" внутреннюю речь совсем не универсально.

Леша, друг мой, а почему ты, собственно, приводишь в пример Александра Сергееича, а не скажем, например,  меня? Разве в моих текстах и наших с тобой дискуссиях, заметно хоть малейшее желание выключить сознание, внутреннюю речь, или  даже более ТОГО? :))

Исключительно из принципа "о присутствующих не говорят". Однако, Аркадьев для меня ничуть не хуже Александра Сергеевича. Приведем в пример его.

Ты же сам можешь ответить на эти вопросы в контексте предложенной мной конструкции: стремление прочь от сознания и речи в огромном большинстве случаев бессознательно. Пытаясь объяснить деструктивность человека, и одновременно его невероятную конструктивность, которые присутствуют в нем одновременно ( даже в постройке Дахау и газовых камер, не говоря уж о постройке Notre Dame de Paris),  я обнаруживаю взаимодействие трех составляющих: 1.фундаментального сознания (то есть неосознаваемой, автоматической бытовой самореферентности языка, которая лежит в основе всех высших вторичных актов рефлексии) 2. фундаментального бессознательного ("вещи в себе" по Канту, тени довербального Рая, тени Абсолюта), и 3. фундаментальной ностальгии (тяги к абсолютному Единству, стремление назад в довербальность). Все высокие и конструктивные поступки человека УДЕРЖИВАЮТ и расширяют первичную самореферентность языка, то есть культивируют рефлексию. Все остальные, от самых безобидных, вроде нашего чаемого Barolo в Триесте, до самых ужасных, играют с рефлексией на понижение. Все это вместе, ВМЕСТЕ - и есть Лингвистическая катастрофа. Катастрофа не обязательно должна быть негативной (появление Сократа была для большинства афинян катастрофой, как и появление Джордано, или Галилея для католических ортодоксов, за что всем троим было отплачено соответственно, или появление Микеланджело с его Сикстиной, или Бетховена с его 9-ой и поздними квартетами) , но все деструктивные антропогенные катастрофы, растут из взаимодействия тех же трех параметров (что-то мне это напоминает,а?). Игра на понижение - вот главная деструктивная катастрофа человека. Поэтому несоменнная катастрофичность рефлексии для инерционного полуинстинктивного существования, к которому так стремится человечество,  (кому это знать, как не тебе,  ты постоянно об этом с горечью говоришь, наблюдая социальные процессы в США, и не только), итак, катастрофичность языковой самореференции, первичной рефлексии, вырвавшей  когда -то человека из инстинктивного существования, как и все последующие ее, этой самой рефлексии этажи, это та высокая ОПАСНОСТЬ, ИЗ КОТОРОЙ И РАСТЕТ СПАСЕНИЕ ( основной эпиграф к моей книге). 

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин, Alexei Tsvelik

Миша, но разве не в этом состоит вся интеллигенская вера со времен Просвещения? Путем самоусовершенствования, понятого, как "просвещение" человек выйдет на новык уровень и т.д.? Или, помимо, подборного обоснования этой веры ты предлагаешь что то новое?

Эту реплику поддерживают: Владимир Кайгородов

Во всем согласен с Просвещением, Алеша, только при неизбежной после ХХ века радикальной поправке: личное сверхусилие необходимо чтобы ОСТАВАТЬСЯ человеком, а выход человечества на новый урвень необходимо признать утопией, которая уже повлекла за собой огромное количество жертв. Потому необходимо раз и навсегда отказаться от идеи совершенствования  человечества как вида в пользу устояния автономного человека в точке человечности. Для этого у-стояния (=новый стоицизм) необходима жизнь на самой границе трансцендентного. В этом, думаю, мы с тобой согласны. А большего и не требуется..

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин, Alexei Tsvelik, Lucy Williams, Павел Гуляев

Да, согласен, пожалуй. 

Спасибо, Михаил, за обстоятельный ответ!

И все же остается вопрос: музыка возникла в результате лингвистической трещины, или родилась, чтоб эту трещину склеить?  Если я правильно понял, трещина образуется не в момент появления фонемы, а в акте рождения семемы.

Нет, Павел, трещина образуется именно в момент рождения фонемы, и именно ее. Почему Вы решили, что речь идет о семеме? Это как раз то, что нам обще с животными знаками. И те и другие передают информацию. Но информацию об информации об информации...до бесконечности (саморефернтность, рефлексия) могут передать только структуры, базирующиеся на фонематической "чистоте", на чистом, лишенном значения различии.

Соответственно, как я и писал, музыкальный звук-интонция - "тонема" это реакция именно на разрыв, осуществляемый фонемой, попытка ретаврации дофонематического природного празвука, в котором еще не было чистого различия, а был всегда тот или иной инстинктивный смысл.....

Вначале было Слово, потом слова, слова, слова...

Эту реплику поддерживают: Сергей Тимофеев

Только для тех рассыпались, кто ленится подробно читать и подробно понимать.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Нет, нет - не лень: http://www.snob.ru/go-to-comment/606746. 

Напротив, очень интересно. 

И большим мастером этих слов, слов, слов был сам Шекспир.

Ровно столько, сколько нужно, ваше Величество :) Прошу прощения за, впрочем характерную для меня, наглость- ответ Моцарта императору автрийскому, заявившему композитору после премьеры Nozze di Figaro: "слишком много нот". Я не к тому, что я Моцарт (я, скорее, Бетховен:), а к тому, что "много", или "мало" стало относительным еще со времен первых в истории эпических поэм, священных книг, или философских рассуждений. А было это еще тогда, когда люди не ленились жить в больших текстах, и были благодарны за высокий труд понимания, к которому те их вынуждали...

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов, Lucy Williams

"Не мечите бисер свой перед свиньями, а то они обернутся и растерзают вас" (От Матфея 7, 6).

Эту реплику поддерживают: Иосиф Раскин

Я предпочитаю быть растерзанным, Алеша, ты же знаешь...

Ты будешь, как Орфей, растерзанный менадами. Вот, как эта на картинке, только вместо тирса у нее будет вибратор. Менады ведь тоже жертвы лингвистической катастрофы: посмотри, как они пишут, как выражают свои мысли, полная катастрофа. 

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин

Не нашлось еще такой менады, которая бы меня опередила, Алешенька :)))

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

Владимир Соловьев

Два близкие между собою желания, КАК ДВА НЕВИДИМЫЕ КРЫЛА, поднимают душу человеческую над остальною природой: желание бессмертия и желание правды, или нравственного совершенства. Одно без другого не имеет смысла. Бессмертная жизнь, отделённая от нравственного совершенства, не есть благо: мало быть бессмертным, — должно ещё стать достойным бессмертия чрез исполнение всякой правды; но также и совершенство, подверженное гибели и уничтожению, не есть истинное благо. Бессмертное существование вне правды и совершенства будет вечным мытарством, а праведность лишённая бессмертия, будет вопиющей неправдой, безмерною обидой.Но ежели наша душа своею лучшею стороною желает вместе и бессмертия, и правды, то на деле в порядке природы мы лишены и того, и другого. Предоставленный самому себе человек не может уберечь ни своей жизни, ни своего нравственного достоинства, он не в силах избавить себя ни от телесной, ни от духовной смерти.Мы по природе своей хотим жить всегда, но закон земной природы не даёт нам вечной жизни, оставляя нас при одном желании. Мы по разуму и совести ищем правды, но закон человеческого разума и голос совести, обличая нашу неправду, не [305] даёт нам сил исполнить правду и не делает нас достойными бессмертия.Два непримиримые врага нашей высшей природы грех и смерть — в тесном и неразрывном союзе между собою, держат нас в своей власти. Двум великим желаниям — бессмертия и правды — противостоят два великие факта: неизбежное владычество смерти над всякою плотью и несокрушимое господство греха над всякою душою. Мы только хотим подняться над остальною природой, — смерть сравнивает нас со всею земною тварью, а грех делает нас хуже её.По закону природы человек страдает и гибнет, а закон разума не в силах спасти его.Мы родимся и живём со множеством влечений и потребностей; мы их в себе находим — и ищем их удовлетворения. Это есть путь природы. Но природа человека тройственна и снабжает его троякого рода потребностями: животными, умственными, или головными, и сердечными. Ибо, во-первых, мы хотим сохранять и увековечивать свою жизнь; затем мы стараемся посредством нашего ума познавать или мысленно воспроизводить свою и чужую жизнь; далее мы непременно желаем расширять и улучшать свою и чужую жизнь, желаем, чтобы всё существующее было как можно достойнее существования.Прежде всего нам нужно жить, потом познавать жизнь и, наконец, исправлять жизнь.Потребности животной природы, т. е. сохранение жизни, суть, конечно, самые основные, самые настоятельные и непререкаемые; ибо если не будет жизни, то ни познавать, ни исправлять будет некому и нечего.Животные потребности и отправления сводятся к двум главным: к питанию для временного поддержания жизни в особи и к размножению для увековечения жизни в роде. Основание всей животной жизни есть питание, цель её — размножение. Если бы особь не питалась, то она не могла бы размножаться; но если бы она не размножалась, то ей не для чего бы было питаться. Жизненная задача животного исполнена, когда оно вывело и выкормило своё потомство: всё остальное его существование служит для него лишь средством к этой цели.Каждое поколение и в нём каждая особь существует лишь [306] затем, чтобы породить своё потомство, но и это последнее существует только для того, чтобы произвести следующее за ним поколение. Значит каждое поколение имеет смысл своей жизни только в следующем, т. е., другими словами, жизнь каждого поколения бессмысленна; но если бессмысленна жизнь каждого, то значит — бессмысленна жизнь всех.Это бессмысленное существование называется «жизнью рода». Но есть ли это в самом деле жизнь? Если каждое поколение существует только для того, чтобы погибнуть с появлением нового, которому в свою очередь предстоит такая же гибель, и если род живёт только в таких непрерывно гибнущих поколениях, то жизнь рода есть постоянная смерть, и путь природы есть явный обман. Цель здесь для каждого полагается в чём-то другом (в потомстве), но и это другое само также бесцельно и его цель опять — в другом, и так далее без конца. Настоящей цели нигде не находится, всё существующее бесцельно и бессмысленно, как неисполнимое стремление.Родовая потребность есть потребность вечной жизни, но вместо вечной жизни природа даёт вечную смерть. Ничто не живёт в природе, всё только стремится жить и вечно умирает. Поэтому, когда говорят человеку: удовлетворяй потребностям и влечениям природы, это единственный путь к блаженству, — то эти слова не имеют никакого смысла; ибо первая и основная потребность — сохранить своё существование, жить всегда — остаётся неудовлетворённою путём природы. Когда на вопрос: для чего мы живём, какая цель нашей жизни? — отвечают, что жизнь имеет цель сама в себе, что мы живём для самой жизни, то и эти слова не имеют смысла, ибо именно самой-то жизни мы и не находим нигде, а везде только порыв и переход к чему-то другому, и только в одной смерти постоянство и неизменность.Власть смерти, тяготеющая над нашим животным существованием и превращающая его в напрасный порыв, не есть что-нибудь случайное. Наш ум, расширяя опытное познание нашей собственной природы в науку о природе всего мира, показывает нам, что смерть царствует не только в нашем теле, но и в теле вселенной. Царство природы есть царство смерти. Науки, изучающие настоящую и прошедшую жизнь земного шара (биология, геология), показывают нам, что не одни особи умирают, но что вы-[307]мирают и целые роды существ: они рассказывают нам далее про гибель целых образований и степеней животного и растительного царства; а наука, изучающая природу небесных тел (астрономия), приводит нас к заключению, что целые миры и собрания миров, образовавшихся из бесформенного и безвидного мирового вещества, снова разлагаются и рассеиваются в пространстве, и что, прежде чем подобная участь постигнет наш солнечный мир, земля и другие планеты мёртвыми, ледяными глыбами будут носиться кругом потухающего солнца. В довершение всего, наука, занимающаяся общими законами и свойствами вещественных явлений (физика), приходит в наиболее интересных своих обобщениях к тому выводу, что как все явления в мире суть лишь различные виды движения, обусловленные неравномерностью молекулярного движения в телах, которое называется теплотою, и так как это последнее непрерывно уравнивается, то при окончательном его уравновешении всякие явления в мире неизбежно прекратятся и вся вселенная разрешится в одно безразличное и неподвижное бытие[1].Удовлетворяя потребности нашей животной природы, мы получаем в конце смерть; удовлетворяя потребности нашего ума и познавая всё существующее, мы узнаём, что и для всего существующего общий исход есть смерть, что вся вселенная есть только царство смерти. Стремясь жить, мы умираем и, желая познать жизнь, познаём смерть. Чувственность ведёт нас к гибели, а ум только подтверждает эту гибель, как всеобщий мировой закон.И наш житейский опыт и научные исследования ума обнаруживают только одно: несостоятельность нашей жизни. И она несостоятельна не потому только, что подлежит гибели и не имеет прочного бытия, но ещё и потому, что она недостойна бытия. Мы не только сами гибнем, но и губим других. Наша жизнь есть не только обман, но и зло. Желая жить, мы не только сами умираем, но и другие существа умерщвляем. Свою жизнь сохранить мы не можем, но чужое существование можем разрушить и действительно разрушаем, питаясь чужою жизнью, а то, для чего мы это [308] совершаем, — сохранение нашей жизни, в сущности призрачно, ибо наша жизнь и на мгновение не обеспечена, а со временем наверно погибнет, сколько бы мы не губили других для её спасения. Итак, наше животное самосохранение побуждает нас в конце концов только к бесполезному убийству. Далее, питаясь чужими телами, человек-животное отдаёт себя во власть чуждых сил природы — слепого родового влечения, которое заставляет его жертвовать собою для мнимого поддержания родовой жизни путём размножения. Если в питании мы берём чужую жизнь для поддержания своей, то здесь (в половом действии) мы отдаём свою жизнь для произведения чужой жизни. И если бы мы чрез это могли произвести истинную жизнь, т. е. такую, которая имела бы и силу существовать, и была бы достойна существования, тогда наша жертва собою для рода имела бы и смысл, и нравственное достоинство; но так как путём размножения мы можем произвести только такую же непрочную и злую жизнь, как и наша, и только размножаем обман и зло, то, отдаваясь родовому влечению, мы в конце-концов совершаем только бесполезное самоубийство.Половая страсть обманывает человеческое сердце призраком любви. Но она не есть любовь, а только неверное подобие любви. Любовь есть внутренняя нераздельность и единосущие двух жизней, а естественная страсть только стремится к этому, но никогда не достигает, почему и следствием её бывает только нечто внешнее, отдельное от обоих производителей и могущее быть для них совершенно чуждым и даже враждебным. Злоба и вражда в нашей природной жизни вполне действительны, а любовь в ней призрачна.И потому наше сердце, ищущее достойной жизни, т. е. жизни по любви, должно осудить нашу природу и все пути её и обратиться к иному пути. Ибо признавать путь природы, т. е. удовлетворение своих животных потребностей и влечений, за окончательный закон нашей жизни — значит узаконить убийство и самоубийство и примириться навсегда с царством смерти. «Живи по природе» — значит убивай других и себя. Человек-животное поневоле покоряется такой участи; но человеческое сердце не может с нею окончательно примириться, ибо у него есть залог иной жизни.Человек не только познаёт своим умом неудовлетворительность природного пути, как ведущего к смерти и ничтоже-[309]ству, но в своей совести он сознаёт этот путь как грех или недолжное. Это понятие греха, или недолжного, есть чисто человеческое, сверхприродное понятие; и им держится вся наша нравственность. В то время как животное идёт туда, куда толкает и влечёт естественный порыв жизни, человек может задерживать в своей голове побуждения животной природы и судить сам, должен ли он им повиноваться, или нет. В то время как животное стремится только жить, в человеке является воля жить как должно.В нашей деятельности, кроме вопроса животного: хочется ли мне так поступить и могу ли я (физически) так поступить, возникает еще человеческий вопрос, вопрос совести: должен ли я это сделать? Таким образом, потребности нашей природы, бессильные против внешних естественных препятствий, ограничиваются ещё изнутри самого человека долгом совести.Но в силу нашей животной природы у нас является склонность действовать вопреки совести, повинуясь одним чувственным побуждениям. Если бы у нас было только влечение чувственной природы, то оно само по себе было бы ни хорошо, ни худо, а являлось бы, как у животных, простым естественным фактом; с другой стороны, если бы у нас было только одно нравственное стремление, то и оно, не встречая никакого внутреннего препятствия, действовало бы как простая врожденная человеку сила. Тогда не было бы и никакого нравственного вопроса. Но когда сталкиваются два противоположные влечения, тогда является нравственный вопрос, и оба влечения получают себе нравственную оценку. Тогда голос совести, в виду противоборствующей природы, называет себя законом, а животное влечение, как уже противоречащее закону, является беззаконием или грехом. Таким образом грех порождается законом.«Ибо закон производит гнев; потому что, где нет закона, нет и преступления» (Рим. 4, 15).«Хотя и до закона грех был в мире, но грех не вменяется, когда нет закона» (Рим. 5, 13).Таким образом, человек оставляет простой путь природы и вступает на двойственный путь закона.Но как путь природы приводит к естественной смерти, так путь закона приводит к обнаружению смерти духовной. [310]«Я жил некогда без закона; но когда пришла заповедь, то грех ожил. А я умер; и таким образом заповедь к жизни послужила мне к смерти. Потому что грех, взяв повод от заповеди, обольстил меня и умертвил ею» (Рим. 7, 9—11).Закон, осуждая природные влечения, ничем их не заменяет и оставляет их в прежней силе. Если я хочу чего-нибудь, а закон говорит, что это худо, я ещё не перестаю этого хотеть. Закон обращается только на внешние проявления моего хотения, т. е. на дело греха, и говорит: не убей, не обижай и т. п., — корень же греха, т. е. дурное влечение, производящее дурные дела, закономне упраздняется, а напротив возбуждается и становится сознательным.«Я не иначе узнал грех, как посредством закона. Я не понимал бы и пожелания, если бы закон не говорил: «не пожелай». Но грех, взяв повод от заповеди, произвёл во мне всякое пожелание: ибо без закона грех мертв» (Рим. 7, 7-8).Закон, осуждая природу, только отрицает её, но не даёт ничего положительного. Он показывает, чего я не должен делать, но что должен — не говорит. Если дать даже ему положительную форму, например: всем помогай, то и здесь нет никакого положительного указания, что же должно делать, чтобы воистину и действительно помочь всем.Сознание нравственного долга, пробудившееся в человеке, выхватывает его из потока природной жизни и оставляет его беспомощным и одиноким. Наша совесть судит природу, отличает добро и зло, но не даёт силы изменить, исправить природу, дать торжество добру и покорить зло.«Ибо мы знаем, что закон духовен, а я плотян, продан греху. Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Если же делаю то, чего сам не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр. А потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Ибо знаю, что не живёт во мне, т. е. в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Добра, которого хочу, не делаю, а зло, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Итак, я нахожу закон, что когда хочу делать добро, прилежит мне зло. Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Бо-жием. Но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, пребывающего в членах моих. Итак тот же самый я умом моим служу закону Божию, а плотию закону греха» (Рим. 7, 14-23, 25).Таким образом, к естественному страданию нашей смертной природы присоединяется страдание нравственное — внутреннее раздвоение и самоосуждение.Сознание долга само по себе ещё не даёт силы его исполнить — в этом вся трудность нравственного вопроса. Если у человека порочная природа (а наша природа, последнее слово которой есть убийство и самоубийство, порочна в самом корне своём), то хотя бы он и сознавал эту порочность, такое сознание ещё не даёт ему другой натуры. Греховная природа есть для нас нечто данное, неотразимое. Сам человек в своём разуме и совести доходит до признания этой греховности, он осуждает, отрицает свою природу; но это отрицание не идёт здесь дальше мысли и потому оказывается ложным; ибо мысль, осуждающая действительность, но не могущая упразднить её, является бессильною, нетвёрдою, неверною себе и в этом смысле ложною. А для того, чтобы действительно, на деле изменить и исправить нашу греховную природу, необходимо, чтобы открылось в нас какое-то другое, действительное и потому способное действовать, начало другой жизни сверх настоящей, дурной природы. Начало этой новой лучшей жизни человек не может создать сам из ничего, — оно должно существовать помимо нашей воли, — мы должны получить эту новую жизнь. Как дурная жизнь природы не создаётся человеком, а даётся ему от мира, так и новая благая жизнь даётся ему от Того, Кто выше и лучше мира. Эта новая благая жизнь, которая даётся человеку, потому и называется благодатью.Благодать есть благо, или добро, которое не мыслится только человеком, но действительно даётся ему. А так как наша природа сама по себе не есть добро, нравственный же закон нашего разума, хотя добр по своему мыслимому качеству, но бессилен дать нам добро в действительности, то нужно или вовсе отказаться от добра, или признать, что оно существует независимо от нашей природы и от нашего разума, что оно есть само по себе и сообщается нам от себя. Это сущее Добро, т. е. существо, само по себе, обладающее полнотою и источником благодати, есть Бог. Мы знаем, что конец нашей природы есть смерть, «жало же смерти — грех, а сила греха — закон». Зная это, мы должны сверх путей природы и закона искать третьего пути, пути благодати и признать источник благодати, — Бога.Но для того, чтобы действительно стать на пути благодати, недостаточно признания ума, а нужен подвиг, т. е. внутреннее движение воли: человек должен внутренно подвигнуться для принятия в себя благодати или силы Божией. Это движение со стороны человека или его внутренний подвиг проходит три ступени: во-первых, человек должен почувствовать отвращение от зла, почувствовать и признать зло, как грех; во-вторых, он должен сделать внутреннее усилие, чтобы оттолкнуть от себя зло и отрешиться от него; и в-третьих, убедившись, что не может избавиться от зла собственными силами, он должен обратиться к Божьей помощи. Итак, для принятия благодати со стороны человека требуется: отвращение от нравственного зла, как греха, усилие от него избавиться и обращение к Богу. Всё добро уже есть в Боге (иначе Он не был бы всесовершенным существом, т. е. не был бы Богом). Следовательно, человеку, ищущему добра, не нужно ничего нового создавать: он должен только открыть свободный путь для благодати, устранить те препятствия и преграды, которые отделяют нас и наш мир от сущего добра. Но главная существенная преграда, закрывающая от нас сущее добро и блаженство, лежит не во внешней природе. Внешняя природа страдательна, она не действует от себя, и, сле-[313]довательно, не может сама по себе отделять нас от Бога, Заграждать нам божественный свет. Преграда лежит лишь в том существе, которое стремится действовать от себя, по собственному рассуждению и выбору, — т. е. в самом человеке. Животное действует по худому нраву, который оно не само себе создало («ибо тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего её»); человек же, сверх худого нрава, общего ему с животными, может ещё действовать и действует по злому решению и худому правилу, им же самим утверждённому, из его воли исходящему.Мы знаем, что добра нет в мире, ибо мир весь во зле лежит; нет добра и в самом человеке, ибо «всяк человек ложь, нет праведного никого, нет разумеющего, нет творящего благостыню, нет даже ни одного». Поэтому каждый раз, как человек действует от себя или от мира, т. е. сообразно с миром, лежащим во зле, — каждый раз, как человек поступает по-своему или по-мирски, он тем самым отделяет и себя и мир от Бога. Источник же всех действий человека есть воля его. Итак, преграда, отделяющая от сущего добра или Бога, есть воля человека. Но этою же самою волей человек может решиться не действовать от себя и от мира, не поступать по своей и мирской воле. Человек может решить: я не хочу своей воли. Такое самоотречение или обращение человеческой воли есть её высшее торжество. Ибо здесь сам, же человек отрекается добровольно, своей волей отказывается от своей воли. Насильно нельзя заставить человека изменить свою волю, можно заставить его отказаться от дурного действия — страхом или принуждением, но не от дурной воли, которая есть движение внутреннее, неподверженное внешней силе.Только волею человек может отказаться от зла, и только волею может он признать сущее Добро или Бога. Вера в Бога, будучи тайным взаимодействием между самим Божеством и человеческою душою, требует прямого участия человеческой воли. Помимо своей воли человеку нельзя верить в Бога. Если мы не хотим верить, то мы и не будем верить. Бог не хочет быть внешним фактом, который невольно навязывается нам; Бог есть внутренняя истина, которая нравственно обязывает нас добровольно признать её. Верить в Бога — есть наша нравственная обязанность. Человек может не исполнить своей нравственной обязанности, но тогда он неизбежно теряет своё нравственное достоинство.[314]Верить в Бога — значит признавать, что то добро, о котором свидетельствует наша совесть, которого мы ищем в своей жизни, но которого не даёт нам ни природа, ни свой разум, — что это добро всё-таки есть, что оно существует и помимо нашей природы и нашего разума, что оно есть нечто само по себе. Без этой веры нам пришлось бы допустить, что добро есть только обманчивое ощущение или же произвольный вымысел человеческого ума, т. е. что его в сущности нет совсем. Но это допустить мы нравственно не можем, ибо мы сами, как нравственные существа, и вся наша жизнь имеет смысл только через веру в действительное добро или добро как истину. Мы должны верить, что оно само по себе, что оно есть сущая истина: мы должны верить в Бога. Эта вера есть и дар Божий и вместе с тем наше собственное свободное дело. 

Эту реплику поддерживают: Ирина Столярова

Замечательный текст Соловьева, спасибо, Алеша. Но Соловьев здесь полностью христианин, и проблемы его абсолютно, до самого донышка его - христианские. И ключ этой проблемы - "Мир во зле лежит". Но вся твоя интуиция человека и ученого, твоя неоплатоническая и пифагорейская интуиция, выраженная на страницах твоей книги, и в твоих любимых стихах и местах, говорит тебе НЕТ, на эту основную интуицию иудео-христианского космоса. 

Эту реплику поддерживают: Ирина Столярова

Ты не прав. Вспомни, с чего начиналась наша дискуссия (2ой закон термодинамики).

Я - то помню, Алешенька :) просмотри еще раз блог сверху,, кое-что изменилось.

Михаил! В России никогда не было чистой философии.

Вся философская мысль была религиозной.

Дорогая Ирина, во-первых это не так, замечательный  наш историк философии протоиерей В.Зеньковский особенно останавливался и ценил внерелигиозную логическую российскую мысль (были целые школы в конце 19 века) . Во-вторых пожалуйста, пиши: философская мысль, философские школы, и поправь написание в своем блоге, ок? :) и спасибо за поддержку!

Миш! Спасибо! Обязательно исправлю! Мне уже Алексей написал! Я торопилась! Понимаю, что это не оправдание:)

А что это были за школы в конце 19 века?

Я никогда не слышала.

Писарев, Чернышевский, и, в конце концов, Владимир Ульянов (Ленин).

как раз их я в списке ссылок на Зеньковского  пропустил специально, Алеша :)

Ночь, Сноб, хочется сказать неприличное, не нарушая то ли принятых уже, то ли не принятых законов. Скорбный текст - ибо рожден скорбным разумом. Скорбным - то бишь ущербным. За всего Соловьева не скажу - но это как попытка человека, находящегося ниже плинтуса вырваться выше плинтуса и дальше, к звездам. Может быть ночь, может быть Сноб - но этот текст великолепен в своей искренности и ничтожен в пропасти не понимания даже того, что можно выразить словами.

Да, Сергей, вы очень строги к великому философу...

Алексей, наверняка я излишне строг - хотя ночь, Сноб. И жизнь, понимание которой не слишком радует. Тут нет науки в ее иерархичности, без которой нет и понимания. Есть самостоятельный текст. Он для меня не просто чужд - он к сожалению слишком наивен. В отличие от Платона, к примеру, и многих иных. Но не настолько наивен, как идеология Маркса, при весьма здравых порой его журналистских эссе.

Чтож, так как и сам я наивен, то не могу ничего возразить.

Это вопрос восприятия - но не истины.  "Смерти моей желаете, ибо слово мое не вмещается в вас"  Кавычки не имеют особого смысла, ибо по памяти слова одного из Евангелий.

Слова замечательные, их можно отнести и к Соловьеву.

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

Серж, В.Соловьевым полностью, с невероятной точностью, глубиной и выразительностью артикулирован религиозный опыт всей великой, решающей для судеб мира, иудео-христианской традиции..боюсь это ты несколько поверхностно и наивно позволяешь себе его воспринять.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Да, Мишель. Сегодня со второй попытки уже гораздо лучше пошло, так что снимаю свои нападки как необоснованные и по всей видимости организованные и проплаченные Госдепом.

   Правда тут действительно артикулирован религиозный опыт христианской традиции, которую в данном случае я бы не стал называть иудео-христианской. Ибо общность исторических корней не означает общности трактовок, скорее наоборот. А вот сами трактовки, при всей глубине их проработки,  мне все же не близки. Причем не близки серьезно - но не буду оскорблять чувств, а то еще не принятый закон может иметь и обратную силу )

Серж, стандартный термин "иудео-христианская традиция" это просто фиксация того факта, что в этой традиции в основе лежит то, что мы по гречески называем Библия, не более, но и не менее того. То, что иудейская часть этой традиции может рассматриваться автономно, несомненно, но также несомненно и то, что, христианство во всех его известных конфессинальных формах, признает в качестве своей основы тексты Ветхого завета, или того, что у иудеев называется Тора, плюс канонические и неканонические книги вокруг Торы.  Так что то, что касается любого христинаского автора, включая Соловьева, это именно иудео-христианское пространство. Что касается твоей реплики насчет трактовок, то что ты имеешь в виду? С какими именно трактовками и трактовками чего именно ты не согласен? Какие, более аутентичные трактовки, ты можешь предложить?

Мишель, я скорее имел в виду расхождение между иудейскими и христианскими трактовками Танаха - Ветхого завета, которые связаны и с трудностями перевода, и различиями в идеологии христианства и иудаизма. Плюс ко всему для меня совершенно неприемлемо классическое христианское представление о первородном грехе.

Нет надежды, что эти бросятся в озеро...

Откуда мы пришли,

Куда свой путь вершим,

В чем нашей жизни смысл ...

Он нам непостижим.

Некоторые умеют закодировать тонны смысла в несколько слов.

Некоторые нет ... впрочем, на нет и суда нет. Уважаемый Бетховен.

Дорогой Иосиф, боюсь,  это у Вас кастрационный комплекс, недаром Вы упомянули коитальность в противопоставлении кастрации. Бритва в словесности вещь замечательная, но она никакого отношения не имеет ни к бритве Оккама, ни к бритве  стерилизации.   

????? Быстро Вы до хамства опускаетесь ...  

Уважаемый Иосиф, простите, ради бога, если моя реплика показалось Вам хамством, поверьте, я совершенно этого не хотел, и по смыслу и посылу она такой не хотела быть. Мы же все сейчас говорим о нашей человеческой природе, в которой много всего намешано, и помогаем другу другу отслеживать свои комплексы. Я очень внимателен к Вашей критике, и там, где Вы мне показываете мои ошибки, я благодарен. Еще раз, простите за невольно причиненную Вам обиду.

Эту реплику поддерживают: Иосиф Раскин

Михаил Аркадьев Комментарий удален автором

Михаил, аккуратней! Сейчас Ося обидится на слово "вычленен".

Дорогой Иосиф, подумайте о том, что и Вы меня ранили, восприняв мой вполне аналитический пассаж, как личный выпад. Надеюсь, смысл моего высказывания о коитальности и кастрационности будет Вами отделен от Вашего ощущения моего нападения на Вас.   

Всегда легче завалить трупами, чем отрефлектировать

Ну вот, еще немного и мы бросимся друг другу в объятья ... Как важно вовремя продемонстрировать набор зубов ...

Не будьте старым циником, Иосиф :) Ваши зубы совершенно не причем. Я бы отреагировал совершенно иначе, если бы не наши предшествующие позитивные пересечения в других обсуждениях.

Я бы отреагировал совершенно иначе

Ммм ... затрудняюсь поверить. Мне кажется, Вы бы, как человек порядочный и гиперчувствительный,  извинились вне зависимости от предыстории. 

А демонстрация зубов  - это быстрый и бескровный способ показать ближним своим ( заметьте, ближним), что некоторые вещи в общении я  не приемлю. 

Дорогой Иосиф, в том числе и  для того, чтобы Вы стали принимать от симпатизирующих и симпатичных Вам людей то, что Вас до этого напрасно задевало, мы и продолжаем нашу беседу :)

Эту реплику поддерживают: Иосиф Раскин

Угу. Это уже похоже на тост. Вы к нам не собираетесь случайно ?

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

На тост похоже, согласен :) Иосиф, Вы имеете в виду USA? Или нечто более конкретное?:) 

Эту реплику поддерживают: Иосиф Раскин

Санта-Фе, Альбукерк ... Горы, пустыня, с пятого этажа госпиталя видна ближняя гора - за 20 км, прямо в городе, и снег на вершине средне-дальней -  -за 70 миль  , или просто дальняя - миль за 90 ... Очень к философичности располагает ...  А какая форель в реках ...

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Музыка сфер. Вперемежку с маршем. Очень диалектично. И визуальный ряд хорош. 

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Иосиф, рад, что Вам понравилось. Яя думал, эту серию уже все знают. Там уже десятки чудесных мультиков. Например, один из самых трогательных http://www.youtube.com/watch?v=sK8vy4jgHRIИ все они сделаны замечательной молодой Лизой Скворцовой или под ее руководством. А она еще студенткой сделала работу, которую я считаю одной из лучших в истории мультипликации http://www.youtube.com/watch?v=J7Cr0squxhQ

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Почему-то мне кажется, что очень "в тему" сильнейший фильм Мнения сторон / Taking Sides (2001)  Иштвана Сабо о Фуртвенглере. 

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Вовка, скажи пару слов почему в тему.

Я его вчера пересмотрел, и как-то очень это легло на твой вопрос про Акрополь и Освенцим...

Грубо говоря: наш Фуртвенглер и его Гитлер?

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин

Прежде всего, Михаил, хочется выразить огромную признательность не только за личный умственный и духовный труд, но и за труд физический, который был Вами совершен с целью поделиться своими мыслями и рассуждениями. Проделанная Вами работа позволет каждому из нас совершить очередной сознательный шаг с выстроенной коллективным разумом ступени достойного самой высокой оценки уровня. Спасибо.

Все прочитанное вызвало огромный личный интерес, но и достаточно серьезные затруднения. Самые большие затруднения возникли в связи с объемом предложенного к рассмотрению материала, в котором любая из логических ступеней заслуживает длительного и вдумчивого разговора. Конечно же формат общения в блоге в принципе не позволяет вести такой разговор и тем более не предусматривает публикацию полновесной законченной работы. Поэтому с нетерпением  буду ждать выхода Вашей книги. 

Однако, высказаться хочется уже теперь и прежде всего по существу проблематики, которая очевидно является органичным продолжением разговора, начатого ранее. Концентрированно все понятое я бы выразил в следующем наборе тезисов:

1) В человеке мы обнаруживаем  страдательную сущность и как следствие - волевую устремленность от страдания к благу. Как следствие возникает нравственная оценка "Освенцим/Акрополь". Потребность в нравственной оценке заставляет нас пытаться понять "природу" человека и перспективы устранения нравственного дуализма в пользу "Акрополя";

2) Принципиальной отличительной от животных особенностью человека мы провозглашаем его способность к речевой коммуникации и соответственно к конструктивному мышлению, в основе которого лежит умозрительное оперирование слово-формами. Именно здесь мы и станем искать человеческую сущность (первопричину нравственного дуализма и прекращения связанного с ним страдания);

3) В конструктивном мышлении посредством слово-форм мы обнаруживаем суть сознания, которое дарует высшую степень свободы выбора, но одновременно глубоко эгоцентрично и в свою очередь страдательно, ибо такое сознание оторвано от прямого чувственного и главное непрерывного восприятия ("видения-как-есть" - осмелюсь внедрить свою вольную интерпретацию понятия);

4) Обнаружив "природу" человека в его врожденном лингвистическом потенциале (способности к конструктивному мышлению, как я это понял) мы вынуждены признать, что страдания для человека не устранимы, а любая попытка изменить человеческую "природу" для окончательного преодоления нравственного дуализма (устранения Освенцима) ведет к насилию и даже смерти человека. Любая психофизическая практика по преодолению нравственной дихотомии и оторванности от действительности (утрата единения с действительностью) является в худшем случае бессмысленным и опасным насилием, а в лучшем случае наркотической успокаивающей таблеткой. 

Михаил, прежде, чем продолжить обсуждение, мне бы очень хотелось, чтобы Вы либо подтвердили правильность основной идеи в таком моем понимании, либо внесли надлежащие поправки, если они существенны.

Так же мне бы очень хотелось, чтобы Вы ответили на такой вопрос:

как Вы считаете, что первично (возникает прежде в цепочке причинно-следственных возникновений) различающий ум или лингвистически организованный ум?

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин, Михаил Аркадьев

Дорогой Павел, спасибо за такой содержательный комментарий и серьезные, абсолютно релевантные вопросы. Я только что закончил обновлять этот блог (кстати, посмотрите, может быть какие-то акценты Вам станут яснее), и потому должен взять небольшой тайм-аут для ответа на Ваши вопросы. Но я скоро отвечу, не сомневайтесь, они меня продуктивно задели :)  

Эту реплику поддерживают: Павел Гуляев

Павел, нахожусь в стадии написания Вам подробного ответа :)

Эту реплику поддерживают: Павел Гуляев

Ни в коем случае не тороплю даже мысленно, хотя и не отличаюсь терпеливостью. Глубина вопроса требует уважения. :)

Уважаемый Павел, отвечаю последовательно:

Вы: 1) В человеке мы обнаруживаем  страдательную сущность

Я: Это НЕ выражение моей позиции, и не  формулировка, с которой я готов полностью солидаризироваться, Павел. Мы обнаруживаем в человеке перманентное страдание (слово, однокоренное слову "страсть", в европейских языках гнездо "passion", вспомним, также, что "страданиями" в некоторых областях средней России называли деревенские частушки) да, это так, и если Вам угодно называть эту перманентность "сущностью", ок, но, с моей точки зрения это вносит не нужный оттенок  "вечности" в то, что, с моей точки зрения целиком принадлежит истории, то есть времени. Но пока мы, как вид, живы, да.

Вы: ..и как следствие - волевую устремленность от страдания к благу.

Я: этот вывод выскочил буквально как deus ex machina. Человек отнюдь не всегда устремлен, а тем более волевым образом, ОТ страдания, страдание человеческое, в том числе собственное, может культивироваться в самых разных смыслах и самыми разными способами, включая те смыслы, которые связаны с понятием "страсти". Но даже если считать, что человек устремлен ОТ страдания, то ниоткуда НЕ следует, что это стремление есть его стремление именно к благу. Если человек, предположим, стремится к уменьшению страданий, то введение понятия блага, это введение  априорной оценки. То есть если заранее считать, что уменьшение страданий есть благо, причем, как Вы предпочитаете думать, благо универсальное, то это скачок, который хотелось бы сделать Вам, но который кажется мне сомнительным во многих отношениях. Сомнительным прежде всего в смысле априорной оценки, что движение прочь от страдания есть благо. Оценка, которая, на самом деле является проблемой, а вовсе не универсальной аксиомой. И палачи стремятся прочь от собственных страданий, и делают это весьма успешно.

Вы: Как следствие возникает нравственная оценка "Освенцим/Акрополь".

Я: моя нравственная оценка, и противопоставление Акрополя Освенциму НЕ следуют из утверждения (которое Ваше, а не мое), что человеку присуще стремление от страдания к благу. Человеку свойственно как культивирование страдания, так и культивирование наслаждения. Иногда одно от другого отличить бывает сложно, и не нужно. Например, в чувственной любви и близости, или в чтении\проживании великих романов, например Диккенса и Достоевского, или, в переживании в театре трагедий Софокла, или Шекспира, и т.д. и т.п. Страдание  неизбежно и прекрасно, если оно служит душе и духу, которые тем самым не освобождаются от страдания, в все более и более остро его чувствуют в себе, и в других. Но Освенцим, как собирательный образ, это феномен ЗА пределами возвышающего страдания, это машина абсолютного уничтожения тех, кто еще мог бы жить и страдать ради творчества, любви, и души своей и своих детей и внуков. Уничтожение во имя тех, кто как раз хотят избавиться и от страдания,  и, соответственно, и прежде всего от СОстрадания – технологически и государственно оснащенных палачей. Именно они продвинулись по пути освобождения от  страдания к лишенной всякой совести (то есть внутреннего страдания и сострадания) нирване. Недаром , ох, недаром, государственные нацистские палачи высшего звена, прежде всего Гитлер и его окружение, заигрывали всерьез вроде бы с ни в чем не повинным Тибетом и Древней Индией.   

 Вы: Потребность в нравственной оценке заставляет нас пытаться понять "природу" человека и перспективы устранения нравственного дуализма в пользу "Акрополя";

Я: Ни о каком устранении нравственного дуализма речи не идет, и не может идти! Наоборот, речь идет о его сохранении, о полной и постоянной ясности этой  неизбежной навсегда, пока живо человечество, и ранящей нас альтернативы. И пока она, эта альтернатива, нас ранит в этой своей абсолютной ясности , у нас есть шанс по мере сил, иногда большИх, иногда ничтожных, сводить к минимуму  вечный фашизм внутри нас. Вечный фашизм это термин, обозначающий наше стремление по ту сторону  всяких альтернатив, то есть по ту сторону страданий, свободы и ответственности.    

 2) Вы: Принципиальной отличительной от животных особенностью человека мы провозглашаем его способность к речевой коммуникации

Я: Да.

Вы: и соответственно к конструктивному мышлению,

Я: и, соответственно, к сочетанию конструктивности и радикальной деструктивности, которая следствие той же речевой коммуникации. Эти два свойства одновременны и имеют общий генезис.

Вы: в основе которого лежит умозрительное оперирование слово-формами.

Я: не умозрительное, это уже потом, а вполне реальное, речевое. Но «слово-формы», то есть просто – слова, это второстепенная, вторичная и не самая специфическая вещь в человеческом языке\речи. Самое главное это 1. Фонематичность, то есть не имеющая аналогов в природе способность пользоваться, причем бессознательно, автоматически «пустыми» знаками, которые не несут никакого значения, и служат только и исключительно чистому различению, что позволяет переместить «смысл» на уровень выше, который, ОК, если Вам так угодно, можно обозначить как уровень слово-форм.   То есть уровень уже имеющих семантику морфем и слов. Несмотря на автоматизм использования фонем, это не мешает здоровым людям свободно играть их перестановками, например в культуре шифров, или сленговых языков типа verlan во Франциии, где все слова используются с перестановками звуков и слогов. И это признак здоровья, отсутствия афазий, при некоторых из которых люди как раз могут еще пользоваться словами и передавать смысл, но уже не в состоянии свободно играть перестановками звуков.     2. На уровне слов – самореферентный словесный регион, то есть регион эгоцентрических  переключателей (шифтеров) – местоимений, дейксисов, собственных имен, глагольной темпоральной функции.

Вы: Именно здесь мы и станем искать человеческую сущность (первопричину нравственного дуализма и прекращения связанного с ним страдания);

Я: Нравственный дуализм так же неизбежен для здорового человека, как и фонематическая речь (пусть даже уже безмолвная). Поэтому и страдание неизбежно, и при его высоком (то есть не симулированном, что важно отличать) культивировании в себе, а в других ради сострадания (все это тоже нужно отличать от симуляции), является признаком достоинства, и подлинного человеческого пути.

3) Вы: в конструктивном мышлении посредством слово-форм мы обнаруживаем суть сознания, которое дарует высшую степень свободы выбора, но одновременно глубоко эгоцентрично и в свою очередь страдательно, ибо такое сознание оторвано от прямого чувственного и главное непрерывного восприятия ("видения-как-есть" - осмелюсь внедрить свою вольную интерпретацию понятия);

Я: «видение как есть», это взрослое видение. Оно, наоборот, является всегда острым, ясным, мужественным, готовым к страданию, и к состраданию, но прежде всего к выбору - видением и пристальным отслеживанием альтернатив. Эгоцентричность это термин лингвистический, им злоупотребляют в негативном употреблении исключительно для контроля над автономией других людей. «Эгоист, это тот, кто обо мне не думает». Но эгоцентричность, использование в речи ego, которое помечает момент говорения, произнесения себя самого, что приводит в различению «теперь» «прежде» и «потом» - это наша усвоенная вместе со всем языком способность пользоваться самореферентными словами, местоимениями я\ты, и эта способность главная в нашей способности к коммуникации. Другими словами, эгоцентричность, шифтерность, местоименность речи просто и есть ее коммуникативность, это полные синонимы. Избавившись от противопоставления я\ты, от эгоцентриков, которыми мы обмениваемся в процессе любых разговоров, внешних, или внутренних,  мы тем самым сразу уничтожим коммуникацию как таковую.

4) Вы: Обнаружив "природу" человека в его врожденном лингвистическом потенциале (способности к конструктивному мышлению, как я это понял)

Я: да, но этот же «лингвистический потенциал» есть как прямая, так и косвенная  причина перманентной деструктивности человека, о чем мы уже говорили.

Вы: мы вынуждены признать, что страдания для человека не устранимы, а любая попытка изменить человеческую "природу" для окончательного преодоления нравственного дуализма (устранения Освенцима) ведет к насилию и даже смерти человека.

Я: да.

 Вы: Любая психофизическая практика по преодолению нравственной дихотомии и оторванности от действительности (утрата единения с действительностью) является в худшем случае бессмысленным и опасным насилием, а в лучшем случае наркотической успокаивающей таблеткой. 

Я: да.

 Вы: как Вы считаете, что первично (возникает прежде в цепочке причинно-следственных возникновений) различающий ум или лингвистически организованный ум?

Я: они возникают абсолютно одновременно, если иметь в виду под умом нормальную первичную человеческую интеллектуальную сознательно\бессознательную деятельность. 

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин, Lucy Williams, Павел Гуляев

Михаил, письменное общение вяжет по рукам и ногам. Объем затронутых вопросов настолько велик, что даже не знаю, с чего можно начать, чтобы быть понятым в целом. Но попробую выбирать основополагающее, то есть то, на чем можно встраивать дальнейшие рассуждения.

Вы: "они [различающий ум и лингвистически организованный ум] возникают абсолютно одновременно, если иметь в виду под умом нормальную первичную человеческую интеллектуальную сознательно\бессознательную деятельность."

Я: В данном умозаключении я обнаруживаю логическую рекурсию или, выражаясь лингвистическим языком, плеоназм. Сначала Вы провозглашаете, что лингвистическая организация ума, сознание и различающая интеллектуальная деятельность являются отличительными особенностями человека. А уже потом в качестве ответа на мой вопрос возникает отсыл к первому утверждению. Это как "Начальник всегда прав, а если не прав, то смотри первое утверждение". :)

Но задал я свой вопрос именно для того, чтобы выяснить, что первично - различающий ум или речевая способность. И вот я, наблюдая за окружающим миром живых существ, обнаруживаю, что (давайте на простом и единичном примере посмотрим, хотя таких примеров множество) собака защищает свою еду, защищает свою территорию, защищает своих щенков, защищает свою жизнь, но при этом может быть совершенно равнодушна к чужим щенкам, к чужой еде, к чужим территориям... О чем мне это говорит.

1) собака прекрасно различает, где территория и ее границы; где еда, а где не съедобное и их границы; где щенки, а где взрослые особи и их границы; и главное, где мое, а где не мое, то есть где я, а где не я. То есть я вижу, что различающий ум не является особенностью именно человека, а является особенностью многих, если не всех, живых существ, причем я вижу, что те живые существа, которые способны продемонстрировать наличие различающего ума, демонстрируют прежде всего "я" и "не я", "мое" и "не мое".

2) Я так же обнаруживаю, что собаки вступают в коммуникации как с собаками, так и с иными живыми существами, находя общий язык и взаимопонимание в достаточно сложных вопросах. Для тех же собак вопрос территории стаи является общим, вопрос коллективных стайных действий и координация этих действий, вопрос распределения в стае ролей и связанных с ними общественных функций... В общем все, как у людей, с той лишь разницей, что "ума поменьше", а именно язык попроще и он в основном не речевой, а зрительный (язык жестов) и тактильный (язык физического воздействия).

3) Ну, и конечно же в стае я наблюдаею нравственность, а именно правила поведения по отношению к любым живым существам и реакции по принципу различения "хорошо/плохо" то или иное поведение.

Почему в качестве главного вопроса я выбрал именно этот. Дело в том, что если мы не найдем согласия в вопросе, что чему первично, а именно что чему является причиной, а что следствием, то дальше нам друг друга просто не понять.

Я считаю, что эгоцентрический ум (под эгоцентризмом так же не понимаю нечто нравственно оцениваемое, нежелательное ограничение свобод других, а именно основополагающее умозрение от "я") является причиной возникновения многообразия различений как форм проявления эгоцентризма. Или иными словами, сначала появляется главная граница, проводимая умом - "я"/"не я" -, а затем все многообразие ее же интерпретаций - "мое"/"не мое", "мой хвост/не мой хвост", "моя территория/не моя территория", "мои щенки...". Собственно, ум мы и обнаруживаем, когда обнаруживаем не беспорядочные реакции, а реакции на обеспечение "своих" интересов, например реакция на боль. Мы не станем искать ум там, где не живое реагирует на воздействие не живого, например вздрагивание сухой ветки от попадания на нее дождевой капли. После возникновения эгоцентрического ума возникает ум различающий (разграничивающий на свое и не свое), возникает отношение, а следовательно представление о добре и зле и конечно же об Акрополе и Освенциме.

Почему я считаю принципиальным именно этот вопрос первичности эгоцентрического ума по отношению к уму лингвистическому. Потому что лингвистический ум не является уникальной человеческой особенностью, а обнаруживается нами в различной степени развитости как проявление свойственного всем живым существам эгоцентризма (разграничивающего ума). А значит и дихотомию Акрополь/Освенцим мы обнаружим не только в человеке, но в любом живом существе.

Михаил, все остальные рассуждения я бы пока не стал рассматривать, так как они являются производными (следствиями) от представления о первичности эгоцентризма ума по отношению к его дальнейшим развитым способностям (умелым или не умелым качествам).

Развитый различающий ум (развитый при эгоцентрической основе), как ни парадоксально это звучит, является умелым качеством ума, так как позволяет различить границы эгоцентризма и обнаружить границы причин, порождающих боль или ее прекращение, а так же границы Акрополя или Освенцима. Не развитый различающий ум является не умелым качеством ума, так как позволяет уже породить границы различений (эгоцентризм), а следовательно и боль, и Освенцим с Акрополем, но не позволяет четко различать Акрополь от Освенцима, злонамеренность от благотворительности или, выражаясь бытовым языком, границы "ума и безумия".

Дорогой Павел, на все эти вопросы и затронутые Вами проблемы мной даны прямые и принципальные ответы в тексте ЛК.: мы отличаемся от животных не наличием мышления или языка, а наличием того, что я называю "фундаментальным сознанием", то есть полуавтоматической самореференции, встроенной в человеческий, и только в человеческий язык. Самореференция возможна только как следствие фонологической и шифтерной (эгоцентрической) струкутры человеческого языка. Конечно, никакого эгоцентризма в животном мире и в помине нет, как и в помине нет там  разделения на "свое-чужое", "мое -не мое" и так далее. Эти описания, которые Вам кажутся столь очевидными, на самом деле пример того, что можно назвать антрополингвоморфизмом. Другими словами, это типично человеческий перенос отношений и оценок в мир, который не имеет к ним никакого отношения, простите за тавтологию. Животные НЕ могут рассказать Вам о различии свое-чужое, мое-не мое, и, что самое главное, тем самым не могут рассказать никому, и себе в том числе об этом рассказе. У них нет метязыковой способности, то есть самореференции. Язык животных может передавать и передает информацию, но не может передавать информацию об информации. Это Вы можете рассказать мне о своем-чужом у животных, и повторить свой рассказ в рассказе любое количество раз. Животный мир лишен, к своему счастью, такой возможности. Перенос эгоцентризма, а тем боле уже сразу ЭТИЧЕСКОГО в мир вне человека это крайний образец антрополингвоморфизма. Павел, все что сейчас говорится между нами, крайне важно, как для нашего взимопонимания, так и для понимания проблем, которые нас волнуют. Я не пытаюсь Вас убедить в своей точке зрения, я пытаюсь обратить Ваше внимание на проблему, которую Вы вытесняете из своего сознания  проблему того, что "только тот ego, кто имеет возможность эксплицитно сказать ego". Такую возможность впервые предоставляет только человеческий язык, и эта возможность уникальна, и связана она с уникальной струкутрой человечексого языка, и эта возможность (даже потенциальная)  радикально меняет положение и ситуацию в мире вообще. Если вернуться к базовой проблеме различия, которая для меня так же важна, как и для Вас, то я выделил для ее обсуждения отдельную большую главу в книге, которая называется "Сладкое безмолвие мира, или архезабвение". Главный вывод заключается в той же особенности: в животном мире работает различение и различие, но не работает различение различий и различие различий, то есть нет второй производной, нет самореференции. И это принципально важно для всех, подчеркиваю - для всех обсуждаемых нами тем. Если мы с Вами догворимся отличать просто мышление, просто язык, просто различие, от самореферентного мышления, самореферетного языка, самореферентного различия различий, и если мы согласимся, что последние возможны только благодаря фонематической и эгоцентрической структуре речи, тогда возможно обсуждение. которое бы не было просто обменом мнений, и не было бы всего лишь согласием на то, что мы не согласны. Но и последний сценарий,как Вы понимаете, хоть и тривиален, но приемлем, так как сохраняет наш круг толерантности.        

Эту реплику поддерживают: Lucy Williams

Михаил, спасибо за обстоятельный ответ, который делает для меня Ваш взгляд более понятным. Однако, нам еще потребуется не одно прояснение вопроса и главное наших точек зрения.

Вот Вы утверждаете:

"мы отличаемся от животных не наличием мышления или языка, а наличием того, что я называю "фундаментальным сознанием", то есть полуавтоматической самореференции, встроенной в человеческий, и только в человеческий язык. Самореференция возможна только как следствие фонологической и шифтерной (эгоцентрической) струкутры человеческого языка."

Отлично. Я не вижу никаких причин этому возражать. Я признаю, что человеческий язык уникален, а самореференция - это языковая особенность, которая и выявляет эту уникальность. Я лишь не согласен с тем, что пока такой языковой самореференции не возникло, не возникает и умозрительного разделения на свое и чужое или не возникает боли. страданий, самосохранения или самоуничтожения (Акрополя/Освенцима).

Просто мой опыт биолога на то указывает. Я не могу признать, что, когда я вижу, что лев, возглавив прайд, умерщвляет всех чужих детенышей в прайде, но оставляет в живых своих, то это является результатом проекции моего ума на действия льва, а не проявление различения львом своего и чужого.

Я так же не могу признать, что собака, защищая свою еду и не защищая еду, которую не считает своей, не умеет различать своего и не своего. Я привожу примеры наблюдений, которые являются единообразными для нас обоих, но различны в интерпретациях. И мне бы хотелось увидеть основания для иной интерпретации, а не просто иную интерпретацию.

Вы рисуете любой ум кроме человеческого лишенным эгоцентризма. Я этого не вижу в окружающем мире живых существ. Я вижу, как две сороки три месяца кряду строят гнездо, это гнездо рассыпается, но они вновь и вновь возобновляют свои попытки укрепить сломанные веточки деревьев. При этом они не путают, в чье гнездо они таскают очередную ветку и чье гнездо они утепляют собранным пухом и не несут все эти полезные для них "детали" к любому другому гнезду, которое случайно попадает в поле их зрения ("инстинктивно реагируя на что-то, что заставляет их так действовать"). Раз за разом они улетают и возвращаются именно к своему гнезду, осознавая, что оно их "по праву". И вот, когда это гнездо построено, прилетают другие сороки и пытаются это гнездо отнять. Они ничего не строили, но у них на то и нет времени - пора откладывать яйца. И вот они устремляются к тому, чтобы отнять то, что построено не ими. И те сороки, которые строили, защищают из последних сил именно это гнездо, а не улетают к другому гнезду и не пытаются отнять другое, как можно было бы ожидать от "сорочьего инстинктивного (запрограммированного) поведения". Но это даже не самое интересное. Самое интересное, что мои собаки и наш кот бросаются защищать "своих сорок" (сорок с дерева, которое растет на "их территории") от сорок-войнов. Одних сорок они воспринимают как своих, то есть действуют так же, как действую я, а других - как чужих, поэтому бросаются защищать "своих сорок". И когда нападающие улетают, то все успокаиваются, а потом они едят с одной "помойки" и "своей сороке" собака даже позволяет выдергивать шерсть из своей линяющей шкуры, чтобы та утепляла свое гнездо.

Каково объяснение такому поведению животных? Для меня это объясняется эгоцентризмом ума животных, их способностью делить на свое и чужое. И мне нужны какие-то ОСОБЫЕ основания, чтобы найти другое объяснение такому же, как и мое поведению. И тут я вспоминаю о бритве Оккама. :)

А раз я обнаруживаю эгоцентризм до момента возникновения самореферентной речи, то я делаю вывод о том, что самореферентная речь является не причиной эгоцентризма, а следствием его, результатом развития, усложнением, новым качеством по отношению к эгоцентризму. И так видится не только мне как философу, но и множеству биологов, для которых появление развитого ума - это процесс эволюции ума более простого к более сложного, то есть процесс модернизации ума животных до уровня ума человека разумного. И у них тоже много на то оснований уже физиологического плана, а не только психологического.

Так что вопрос первичности самореферентной речи или эгоцентризма остается главным камнем преткновения, который требует основательных разъяснений, а не просто декларативной обежденности. Я опираюсь на наблюдения, в которых обнаруживаю аналогичность поведения человека и животных в своем эгоцентризме. Другими словами я обнаруживаю эгоцентризм не только в речи, но и в других проявлениях поведенческого характера.

А что заставляет Вас обнаруживать эгоцентризм исключительно в речи и вычеркивать его из других психофизических явлений типа агрессии, стремления к самосохранению, заботе о потомстве, социальных отношений животных?

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин, Lucy Williams

Дорогой Павел, спасибо! Блестяще выделена главная проблема и точно востребованы аргументы. Тут уж без ссылок на хотя бы базовые исследования по высшей неровной (!! :)) деятельности животных не обойдешься. Буду собирать, ждите :)

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин, Lucy Williams, Павел Гуляев

Дорогой Павел подумал я подумал, почитал, и понял что никакие мне ссылки на исследования по ВНД не помогут, да и не нужно. Вопрос только в одном: несут ли в себе животные, живущие в природе (не одомашненные, и не специально антропологизированные), обладают ли сознательной  свободой,и, соответственно, простите за тавтологию, ответственностью за свое поведение. Другими словами,есть  ли у природно живущих животных превращение поведения в ПОСТУПКИ? Подлежат ли они, таким образом суду своей собственной совести, и подлежат ли они тем самым некоей возможной судебной (в широком смысле),юридической ( в широком смысле), нравственной (в широком смысле)   ОТВЕТсвтенности. Эгоцентризм, с моей точки зрения, предполагает такую ответсвенность именно потому, что говоря и мысля после этого - "Я", - человек тем самым БЕРЕТ на себя такую ответстенность , даже, когда он ее избегает. И еще. Вы предпочитаете использовать, широкий и сразу этически нагруженный   смысл понятия  эгоцентризм. Почему бы и нет? Но это имеет свои издержки, так как это понятие становится метафорическим и очень рыхлым. Я же предлагаю узкое, зато четкое и операциональное определение эгоцентризма, лишенное априорной оценочности и рыхлости, а именно: эгоцентризм в строгом смысле это способность произносить и мыслить EGO, "Я", как местоимение, которое ВСЕГДА соотносится и обменивается на Ты (это принципально важно, нет такого "Я" ни в одном известном человеческом языке, ни в конкртеном или опосредованном общении,которое бы не подразумевало "ТЫ", и все производные от "ТЫ"). Это шифтеры, самореферентные ПЕРКЛЮЧАТЕЛИ, и в этом парадоксальном перманентном ОБМЕНЕ эгоцентрическими словами и зарыта собака. То есть простите, человек. То есть, простите, собака, блин, человек :) Вот собственно и все мои основные аргументы, связанные с ЛК. Этот переход от потенциального широкого, Вашего "природного " рыхлого эгоцентризма, к эгоцентризму, который верифицируется и фальсфифицирутеся пристутствием, или отсутствием речевых эгоцентриков, представляется мне радикальным скачком, превращающим человека в особого рода катастрофу, уничтожающую быстро и намеренно среду своего обитания, и одновременно создающую вторичную среду, в которой возможны и всегда будут КОНКРЕТНЫЕ  и подлежащие суду сознания и эстетическому чувству Акрополи, и КОНКРЕТНЫЕ, подлежащие суду сознания и совести  Бухенвальды и Майданеки. Вот. Продолжаем разговор :) 

Эту реплику поддерживают: Виталий Комар, Павел Гуляев

Михаил, полностью поддерживаю смену акцентов рассмотрения и обязательно обстоятельно отвечу чуть позже - сейчас не успею, надо ехать домой. :)

Михаил, еще раз хочу высказать свое глубокое уважение и согласие тому факту, что Вы совершили принципиальный шаг по смещению акцентов внимания от конструкции как таковой к практике ее применения. Это важно принципиально. Хочется вспомнить слова Гегеля: "Если истина абстрактна, то она — не истина. Здравый человеческий разум стремится к конкретному; лишь рассудочная рефлексия есть абстрактная теория, она не истина — она правильна лишь в голове — и, между прочим, также и не практична; философия же наиболее враждебна абстрактному и ведет нас обратно к конкретному."

Итак, я рад рассмотреть вот такой Ваш, Михаил, очень важный и практичный тезис:

"Эгоцентризм, с моей очки зрения, предполагает такую ответсвенность именно потому, что говоря и мысля после этого - "Я", - человек тем самым БЕРЕТ на себя такую ответстенность , даже, когда он ее избегает."

Прекрасно, понятно мне и близко, так как за этот тезис я бОльшую часть своей жизни отдал. И сегодня бы отдал, если бы не понял в какой-то момент, что вот этого самого "Я" нет вовсе. Как я это понял? А точно так же, как и Вы, Михаил. Вот прочитал я чуть ранее следующие Ваши слова и понял, что встретил по-настоящему родственную душу:

"Человек и как индивид, и как группа, и особенно как вид убивает себя в таких невероятных масштабах и с такой технически выверенной жестокостью потому, что он постоянно бессознательно утыкается в абсурдную стену, 

в разрыв, в неустранимую и латентно-активную «матрицу языка», мешающую ему обрести потерянный доязыковый рай, вожделенную непрерывность*.

[* При этом неважно, сознаем ли, отдаем ли мы себе отчет в структуре и факте указанной ситуации. Эта ситуация имеет отношение к «глубинной» структуре человека и в основном не осознается.]

[**** Следует оговориться, хотя это уже ясно из контекста: мы употребляем понятие «человек» почти везде так, чтобы подчеркнуть логическое тождество индивидуального опыта и опыта человека как вида в целом, причем как в историческом (диахронном), так и в структурном (синхронном) плане.]"

А раз так, то и мне, и Вам одинаково ясно, что нет этого "Я", который ответственнен за некий "персональный Освенцим или Акрополь", так как нет ни персонального Акрополя, ни персонального Освенцима, как нет индивидуального страдания или индивидуальных причин, вызывающих страдания. Нет индивидуального понимания или заблуждения. Но есть крайне распространенное заблуждение, основанное на чувственных переживаниях - заблуждение о "Я", о личном, персональном и уникальном страдании, счастье, понимании или заблуждении, а следовательно о личной ответственности за персональное зло или добродетель. Другими словами есть распространенное заблуждение о справедливости, основанное на чувственном представлении о "Я". И тут я полностью согласен с Вами, Михаил, именно это представление о "Я", то есть эгоцентризм мировоззренческий, а не этический, является основой возникновения в сознании и мировосприятии таких явлений как Акрополь и Освенцим. И как следствие возникает жажда и устремленность от Освенцима к Акрополю, страдания тщетных усилий и признание тщеты самосовершенствования, ибо в природе человеческой раз за разом обнаруживается это "Я" со всеми уже оговоренными последствиями - "неизбежный эгоцентризм". И вот тут и наступает наше главное размежевание.

Не неизбежный. Если научиться в Акрополе видеть Акрополь, а не себя и свою роль - эгоцентризм в видении исчезает. Если научиться видеть Освенцим и причины его порождающие, а не себя и свою роль в Освенциме, то эгоцентризм исчезает. Обобщенно, если научиться видеть в чувствах чувства, в стремлениях - стремления, в мировоззрении - мировоззрение, в страданиях - страдания, в причинах, вызывающих страдания - причины, вызывающие страдания, то эгоизм исчезает, а вместе с ним исчезают те переживания Акрополя и Освенцима как чего-то личного, индивидуального, заслуживающего особой заботы или внимания, являющегося поводом для формирования осознанности и ответственности.

Михаил, я говорил о неких взглядах и убеждениях и очень Вас прошу, не усмотреть в моих интонациях ни малейшего оттенка назидательности. Я лишь указываю на то, насколько ценно и близко мне Ваше тождество (обнаружение) в человеке Человека, то е