Все записи
МОЙ ВЫБОР 11:27  /  17.11.13

15639просмотров

Лингвистическая катастрофа. Отрывок из книги. I

+T -
Поделиться:

Друзья, как вы знаете, «Лингвистическая катастрофа» вышла только что в Питере в издательстве Ивана Лимбаха.

Публикую для читателей «Сноба» отрывки из  второй главы (Первой вариации) , посвященной философии истории. Видимая динамика, так сказать, «поверхностная структура» человеческой истории может быть понята как следствие внутренней структуры человека. Как я попытался показать в блоге Лингвистическая катастрофа, эта структура принципиально разрывна, конфликтна, эта конфликтность охватывает все уровни человеческой реальности и является свойством специфически человеческим.

ИСТОРИЯ ЧЕЛОВЕКА КАК РАЗРЫВНАЯ СТРУКТУРА (начало, продолжение здесь)

Непрерывность истории — наиболее привлекательная из всех концепций, построенная по аналогии с представлениями классической физики. Однако нам придется скрепя сердце критиковать ее. <...> Мы вряд ли поймем природу Жизни, если не научимся выделять границы относительной дискретности вечно бегущего потока — изгибы живых ее струй, пороги и тихие заводи, вздыбленные гребни волн и мирную гладь отлива, сверкающие кристаллами торосы и причудливые наплывы льда, когда мириадами форм вода застывает в расщелинах ледников.

А. Тойнби

В истории, похоже, понятия «созидание» и «разрушение» имеют одинаковый смысл.

Ю. Мисима

Закон 1. Всякое племя или семейство народов, характеризуемое отдельным языком или группой языков, довольно близких между собою, — для того чтобы сродство их ощущалось непосредственно, без глубоких филологических изысканий, — составляет самобытный культурно-исторический тип <...>.

Н. Я. Данилевский

...Я вижу настоящий спектакль множества мощных культур, с первозданной силой расцветающих из лона материнского ландшафта...

О. Шпенглер

...Ось мировой истории следует отнести, по-видимому, ко времени около 500 лет до н. э., к тому духовному процессу, который шел между 800 и 200 гг. до н. э. Тогда произошел самый резкий поворот в истории. Появился человек такого типа, какой сохранился и по сей день. Это время мы вкратце будем называть осевым временем.

К. Ясперс

Здесь я перехожу к интерпретации некоторых моментов человеческой истории как они видятся в свете предложенного в ЛК подхода. Нас будут интересовать:

1) специфика исторического движения человека к эпохе, которую вслед за К. Ясперсом 1 можно назвать Achsenzeit («осевым временем»), и специфика самой этой эпохи с ее завершением в лице христианизации эллинистически-римского мира;

2) специфика ветхозаветной традиции;

3) специфика западноевропейской культуры в связи с тем, что можно назвать «драмой средневековья»;

4) специфика современной всемирно-исторической ситуации в связи с тем, что ей предшествовало.

Повторим, что изложение будет максимально кратким, схематичным, и, конечно,  гипотетичным. Здесь будет предложен ряд гипотез, касающихся структуры основных исторических культур и их взаимодействий. Речь пойдет о тех культурах, которые сыграли, с нашей точки зрения, определяющую роль в возникновении современной всемирно-исторической цивилизации 2.

Гипотезы, правомерность которых выносится на обсуждение, следующие:

1. Возможность культурно-исторического развертывания заключается в самом факте «антропологического абсурда», разрыва, конфликта ФБ и ФС в человеке. Глубинной причиной этого развертывания является рост рефлективной способности (субъект-объектного лингвистического рекурсивного горизонта) от некоего условного минимума до некоего условного максимума.

2. Расширение, спонтанный рост рефлексии/рекурсии в человеческой истории, которые связаны с деформацией  и метаморфозами бессознательных структур, не идут линейно, а представляет собой прерывный (разрывный) процесс. И сам человек, и его история, таким образом, если позволительно употребить математическую метафору, это ансамбль разрывных функций.

3. Рост объективирующей самореферентной способности, а вместе с ней и динамизация историко-культурного процесса (с ростом его внутренней экзистенциальной конфликтности) связаны с наблюдаемыми в истории разрывными точками, с тем, что я предлагаю назвать стадиальными наложениями. Речь идет о разрывах непрерывности в моменты «скрещения» культур, находящихся на различных стадиях исторического антропологического процесса. Можно также назвать эти разрывные процессы наложениями времени.

В эпохи такого наложения — в моменты «инъекции» ферментов более поздней культуры в ткань более молодой, «варварской» (в данном случае понятие «варварская» обозначает стадиальную удаленность) — происходит разрыв традиционной непрерывности данной культуры. Она быстро «разогревается», при этом наблюдается скачок в динамике ее исторического развертывания. Как следствие, если речь идет о «первичной», «традициональной» (traditional) культуре,  происходит дегармонизация, деформация, разогрев, хаотизация традиционного «холодного», направленного на уравновешивание и относительное снятие «принципиального диссонанса» культурно-религиозного инструментария. В попытках выйти из хаотического состояния активизируются поиски нового инструментария параллельно с (обычно энергичными, часто агрессивными, но безуспешными) попытками восстановить «холодный» старый. Вся историческая ткань представляет собой бесконечное множество таких инъекций и наложений, хаотизаций и относительного преодоления хаоса, что определяет ее тонкую разрывную  микроструктуру, которая может и не  быть непосредственно наблюдаема из исторических источников, но которую можно косвенными методами восстановить, используя, например, методологию “longue durée” Школы Анналов.

4. В качестве того, что определяет видимую «макроструктуру» истории, выступают несколько основных видимых разрывов подобного рода, сыгравших решающую роль во всемирно-историческом процессе.

Эти основные разрывы суть:

а) возникновение ветхозаветной традиции с ее кульминацией и метаморфозой в христианстве;

б) возникновение эллинской цивилизации в результате дорийского вторжения и гибели крито-микенской культуры

в) возникновение западноевропейской культуры в результате экспансии Рима и Великого переселения народов, когда произошла «романизация» и христианизация варварских, в основном германских народов;

Я выдвигаю предположение, что рождение западноевропейской культуры, чья специфика связана с культурно-этнической хаотизацией в эпоху Великого переселения народов, затем драмой средневековья, — это центральная флуктуация, центральный разрыв всемирной истории. Этот разрыв был следствием культурной «инъекции», полученной более «холодными» германскими народами в результате контакта сначала с позднеязыческим, затем христианизированным Римом. Первоначальное проникновение нового «фермента» в сознание и бессознательное кельтов (галлов, бриттов), германцев (лангобардов, франков, готов, англов, свевов и т.д.), происходило через уже сильно «разогретых» политическими и военными контактами с  римским миром варварских вождей  - будущих князей, герцогов, королей и епископов. Это привело (в том числе через провоцирующий рефлексию институт исповеди) к постепенному созреванию, затем к стремительному разогреву и, наконец, зарождению в XV в. взрывной западноевропейской технологической цивилизации, к пространственному и политическому отчуждению англоамериканской цивилизации и евроамериканизации всего мира, что можно интерпретировать как полное развертывание первичной структуры «антропологического парадокса».

Мы исходим из предположения, что в мировой истории (доступной для «наблюдения» историка и философа истории) можно обнаружить две основные волны, которые во многом аналогичны по внутреннему смыслу и структуре. Соотносятся они как малая и большая волны. Обе они привели к более или менее схожим результатам, но вторая волна довела до предела развития те процессы, которые начала первая. Самое общее их свойство — инициатива превращения истории отдельных культур в историю общемировую. В обоих случаях эта попытка осуществилась путем экспансии одной из этих культур.

Первая волна завершилась образованием эллинистическо-римской христианизированной «ойкумены», вторая — возникновением евроамериканской глобальной цивилизации. Первая волна теснейшим образом связана с прохождением ансамбля средиземноморских и восточных культур через эпоху осевого времени. Наша гипотеза заключается в том, что движение к осевому времени было повторено и это неизбежно привело к глобализации человечества, как в культурном, так и в экономико-политическом смысле 3. История в какой-то момент как бы началась заново, вернее, началась ее вторая, более мощная волна. Западноевропейская цивилизация прошла свой путь к тому моменту, который можно считать вторым осевым временем мировой истории. Секуляризация (десакрализация) европейского сознания, рождение протестантизма как нового типа мировой религии, возникновение новоевропейской науки и философии, изобретение печатного станка (рождение «галактики Гуттенберга»), начало проекта всеобщего школьного образования, развитие рационально-экономической и технологической цивилизации (специфичной только для этой культуры) и, наконец, мощная ее экспансия в мировое пространство стали определяющими для судеб всего мира. К более подробному анализу западноевропейской «культурной экзистенции» мы еще вернемся.

Сейчас следует остановиться на проблеме смысла и структуры первого осевого времени (здесь я естественным образом отталкиваюсь от анализа Ясперса). Осевое время, по гипотезе Ясперса, явилось результатом развития нескольких относительно независимых культур Древней Греции, Рима и Древнего Египта, ближневосточной традиции, Ирана, Индии, Китая.

Оно характеризуется разрывом «ткани» первичного мифологического сознания, возникновением философской рефлексии и, как следствие, рождением мировых религий.

Будем исходить из допущения, что развитие внутри этих культур шло  непрерывно, что на самом деле не так, но мы его примем, так как нас пока интересует макроструктура процесса. Тогда в начале «стрелы исторического времени» (его первой волны) будет фиксирован некий гипотетический момент вспышки ФС в недрах ФБ. Собственно, это и есть появление человека - Homo sapiens sapiens4.

В этот условный «момент» ФС, т. е. речевое (языковое) сознание-объективация-рефлексия, и сознание смерти находились в некоем субъект-объектном рекурсивном минимуме или были близки к нему. Этого минимума было достаточно, чтобы объективирующая самореферентная деятельность сознания в человеке сразу вошла в активное, разрывное и конфликтное взаимодействие с фундаментальным бессознательным (ФБ)  и вследствие этого начала незаметно, но неудержимо расти. Неразличимо близко к этой начальной точке лежит рождение мифа и магического инструментария (ритуал, шаманизм) как первых известных нам результатов экзистенциального расщепления и одновременно средств склеивания разрывов, гармонизации «принципиального диссонанса».

Благодаря ФС (т. е. принадлежащим к языковым универсалиям фонологическим и самореферентным, эгоцентрическим структурам типа личных местоимений) возникают все виды человеческого оперирования дуальностями, бинарными оппозициями.

На уровне нарратива это, например, дуальные мифологические структуры, проанализированные Леви-Стросом.

Тернарные структуры можно в этом контексте считать производными от дуальных.  Первичные различительные и самореферентные функции языка являются основой всего бесконечномерного пространства человеческого мышления: пространства  рекурсивных альтернатив.

Леви-Строс 5 полагает, что миф есть фиксация бинарной оппозиции (что отражает, по его мнению, базовую бессознательную структуру и логику человеческого рассудка) и попытку ее (оппозиции) преодоления путем введения персонажей-медиаторов, чья функция ослабить напряженность оппозиции путем замены ее на более «слабую».

Он же предположил (и я с этим согласен), что сильной, прямой реакцией на зафиксированный в мифе разрыв является архаический ритуал, который, используя миф как вербальную основу, пытается вернуть человека в жизненную непрерывность, в дорефлективное, до-речевое состояние, т. е. выполняет наркотическую, анестезирующую функцию. Последнюю можно интерпретировать здесь и как трансцендирующую, если иметь в виду стратегию шамана.

Дуальность (бинарность), то есть рекурсивная различительность человеческого ФС (то, что Леви-Строс называет «человеческим духом» или, «рассудком», l’esprit, в русском языке эти понятия, в том числе пра-наркотическое spiritus/спирт, к сожалению, этимологически и семантически полностью разделены) является причиной переживаемой нами  расщепленности, разрыва экзистенции.

Человек в истории как всеобщей, так и индивидуальной с разной степенью осознанности ощущает себя погруженным в дуальность, в разрыв, в  пространство альтернатив, отсюда в большинстве мировых культур «четное» синоним несовершенства.

Человеческое бытие оценивается как несовершенное, дуальное, негативное, полярное, смертное, прерывное, «чет». Единое предстает как запредельное, совершенное, непрерывное, абсолютное, «нечет», троичное, как coincidentia oppositorum.

Но человек есть не просто нечто несовершенное в противоположность некоему трансцендентному совершенству. Человек одновременно «абсолютно» един, так как является внутренней частью «космоса», и принципиально расщеплен. Это парадоксальное расщепление, в той или иной степени опознано, осознано, поименовано во всех известных нам культурах и субкультурах, от самых архаичных до сверхрефлективных.

Антропологический парадокс — в этом факте со-бытия жизненной непрерывности и рефлективной речевой дискретности-разрыва, ностальгического теневого единства и бесконечномерного пространства альтернатив.

Преодоление, смягчение разрыва, анестезия глубоко скрытой и перманентной экзистенциальной боли, непрерывная работа медиации/опосредования/смягчения дуальности, склеивания смертельной рекурсии — внутренний формообразующий  фон,  то бессознательно прикрытый, то болезненно обнаженный нерв человеческого существования 6.

Одна из базовых дуальных оппозиций, с которыми постоянно имел и имеет дело человек на протяжении истории, — это оппозиция (используя здесь условный европейский философский язык) «мира трансцендентного» и «мира имманентного», мира «иного» и мира «этого».

Мир в целом дан всегда как противоположность «верхнего» и «нижнего» миров, мира «мертвых» и мира «живых», мира духов, богов и мира людей, вечности и времени, «космоса» и «истории», «сакрального» и «профанного», и всех мыслимых прошлых, или будущих аналогичных оппозиций.

Здесь можно обнаружить следующую структуру: мир, помеченный как трансцендентный, присутствует как во временном (горизонтальном), так и в пространственном (вертикальном) срезе архаического «космоса». Первичное и постоянное латентное переживание человеком разрыва как потери фундаментального единства (фундаментальная ностальгия) оформляется в той, или иной формы мифологию «золотого века» («потерянного рая»), общую практически всем как архаическим, так и поздним мифологическим системам.

«Блаженное» время мира всегда позади человека, иными словами, пребывание в лоне мира, где не было разрывов, противоположностей и поэтому не было «времени» и сознания смерти (т. е. не было самореферентной речи, порождающей первичные временные отношения вокруг рекурсивной точки «теперь» - момента внешнего, или внутреннего произнесения эгоцентрика-шифтера) утрачено. Именно этот первичный разрыв зашифрован в древних космогонических мифах.

Космогония — это фундаментальный антропологический миф, основной шифр антропологического разрыва в его как структуре, так и генезисе. Космогонии всех известных и всех возможных мыслимых культур - фундаментальная метафора возникновения человека говорящего (и как вида, и как индивида). Космогонические нарративы всегда прямо или косвенно описывают некое начальное нерасчлененное «непрерывное» единство — первичный хаос, первичные воды (самые распространенные представления в архаических культурах), Великий Предел/Беспредельное (Тайцзи) Древнего Китая, первозданная Вода, парадоксальное единство асат-небытия и сат-бытия в «Ригведе», тьма, бездна, вода в Ветхом Завете, аналогичные космогонические образы у Гесиода (и в «Теогонии», и в «Трудах и днях») и т.д. до бесконечности.

Все это я предлагаю интерпретировать как  базовый глубинно-психологический «перенос», как мета-форические (дефис мой – М.А.) попытки описания того, что ни описать, ни вспомнить невозможно: теневого фундаментально-бессознательного доречевого, дофонологического состояния. Это то невозможное, немыслимое, но как тень преследующее человека состояние, когда самореферентная  речь, рекурсивное сознание «еще не» отделились от предчеловеческого жизненного континуума 7.

Это невозможное состояние всегда отнесено мифом, или теорией в абсолютное прошлое, в начало начал мифологического, или теоретического времени, в точку сингулярности, когда времени и смерти еще не было, а значит, не было и космоса, который всегда, как в нарративе, так и в схеме обладает темпоральной, дуальной, т. е. речевой, самореферентной, эгоцентрической, шифтерной, а, следовательно, осознанно смертельной структурой.

В любом космогоническом мифе фиксируется момент разрыва: рождения или сотворения дуального космоса, и тем самым, начала мифологического времени. Я утверждаю, что это «шифровка» рождения бинарной по структуре фонемной и шифтерной речи, ФС, рождение сознания смерти. При этом оказывается, что «иное бытие», «ино-бытие», вообще «иное», «не-бытие», «me-on» вытесняется, и одновременно присутствует в вертикальном срезе возникшего дуального космоса. Первичный хаос (или его заместители) противостоит дуальному космосу как нечто предшествующее ему, т. е. в горизонтальном (временном) диахронном срезе. Но уже внутри этого космоса, в его пространстве (синхронии) «представителем» первичного единства (т. е. ФБ) становится «иной» мир в его различных модификациях:

Введенная М. Элиаде экзистенциальная архетипическая оппозиция «космос—история» может помочь пролить дополнительный свет на всю ситуацию 8. Отталкиваясь от Элиаде и радикально переинтерпретируя его, можно сказать, что рождение «времени» и «истории» произошло в момент первичного антропогенетического разрыва. Речь идет о неизвестном пока в филогенезе, но переживаемом каждым человеком в онтогенезе моменте рождения речевого сознания (ФС).

Появление архаических дуальных представлений о космосе есть следствие рождения ФС, то есть как видового, так и индивидуального генезиса человеческой речи. Момент возникновения структуры архаического космоса есть косвенное описание появления человека говорящего и осознающего смерть. Это, повторим, всегда касается и опыта вида в целом, и опыта каждого человека. Без дуальности невозможна никакая структура, в том числе тернарная. Это касается и бесструктурности, в том числе хаотизированной, ризоматической, чье ветвление всегда различимо, то есть структурировано самим актом различения.

Сознание здесь предстает как упорядочивающий, и тем самым деформирующий фактор. Обнаруживается принципиальная амбивалентность сознания — оно носит одновременно структурирующий «космогонический», и разрывный, деструктивный, «исторический», следовательно, смертельный характер, и эти функции всегда  взаимосвязаны и иногда  почти неотличимы друг от друга.

Структурирующая, оформляющая функция сознания очевидна, лежит на поверхности, всегда видима и воплощается в сознательной ориентации, в рекурсивном орудийном (орудия для создания орудий) труде, в любом конструировании человеком жизненного пространства. Деструктивно-темпоральная функция осознается (именуется) меньше, но переживается намного сильнее, она латентно ощущается как источник первичного страдания человека.

Здесь становится заметным очередной парадокс. С одной стороны, человек стремится сохранить, уберечь «космос», «дом бытия» от агрессии «хаоса», иными словами — сознательное и структурированное речевое бытие от «прорывов» неуправляемого ФБ (т. е. как от агрессии «демонов», так и от внешних врагов, которые тоже в существенном смысле «демоны»).

Это бегство от первичного хаоса натыкается на сам факт полубессознательного противопоставления космоса хаосу, что возможно только благодаря речи.

С другой стороны, стремление сохранить «космос» диктуется желанием убежать не только от первичного хаоса, который всегда позади, но и от «ужаса истории», от реальной необратимости времени, неизбежности смерти (как бы эту последнюю неизбежность не понимать), от различия, разрыва и двойственности, а, следовательно, от элементарной бытовой речи, с ее рекурсивной эгоцентрической коммуникативной (следовательно – темпоральной) структурой - в миф, вечные «архетипы» 9, «эйдосы», во все предполагаемые формы вневременной абсолютности.

Речь идет, в том числе, и о парадоксе числа, как архаического, сакрального, так и современного математического, которое всегда структурирует космос, и одновременно с максимальной доступной ясностью указывает на саму границу структуры, порядка и хаоса, предела и беспредельного, смерти и бессмертия.

Время, история, необратимость, сознание смерти порождаются тем же самым ФС, то есть речью и числом, которые формируют представления о дуальном космосе.

Собственно, в космогониях появление времени, сознания смерти и рождение космоса синхронны и структурно эквивалентны. Поэтому уход от времени и сознания смерти есть попытка ухода от речи и сознания, в частности, от их деструктивной (темпоральной) функции и одновременно от космоса.

В диахронной перспективе попытка ухода осуществляется как бы в два приема. Сначала ФС (т. е. речь, время и история) мифологизируется, тормозится, «останавливается» — относится во «время òно», т. е. «космологизируется».

Но для снятия первичного страдания этого недостаточно, так как «деструктивная» темпоральная, шифтерная, эгоцентрическая функция ФС (сознание-хронос) тем самым не устраняется, а лишь временно «купируется». Речь (обычная повседневная речь, с ее дуальными фонологическими, местоименными, дейктическими, временными эгоцентрическими структурами) возобновляется; родовой и индивидуальный опыт разрыва, «ужаса истории» и осознания смерти приходит опять, так как продолжается жизнь человека.

Поэтому следующий, более радикальный шаг связан с использованием космогонического, календарного или более позднего эсхатологического ритуала и наркотического, «экстатического» инструментария, который и в данный момент, и в перспективе пытается уничтожить как сознание-хронос, так и сознание-эйдос.

Здесь бессознательно преследуется цель полностью «восстановить» невозможное: первоначальное ФБ. Парадоксальным образом человек пытается восстановить не космос, который мешает своей структурой, так как заставляет помнить о смерти, а недоступное первичное теневое «хаотическое» состояние Универсума и человека 10.

Этот иррациональный «карнавальный» момент ритуала всегда связан с переживанием экстаза, как правило, в том числе, и сексуального 11, того почти «райского» праблаженства, в котором, как кажется, исчезают противоположности, иерархии, запреты, исчезают все виды разрыва. Из этого блаженного ритуального «хаоса», даже когда ритуал заканчивается смертью части участников,  как в человеческих жертвоприношениях, или при современной наркотической передозировке, для оставшихся в живых неизбежно опять рождается повседневная речь и тем самым — «космос».

Итак, если ритуал оказывается для участника  не смертелен (т. е. если речь идет не о человеческом жертвоприношении, которое в некотором смысле есть парадигма и символ человеческой истории), нормальная речь и сознание вновь неизбежно пробуждаются. Следовательно, возрождаются время, история и необратимость, а вместе с ними разрыв, осознание смерти, пространство альтернатив, непредсказуемость и страдание. Естественно, возвращаются и очередные попытки устранить то и другое. Таким образом, цикл повторяется.

Но важно, что это повторение, если присмотреться, никогда не носит полностью обратимого характера. Этот факт, прискорбный для человека с его фундаментальной ностальгией и желанием жить в непрерывном раю, и обнадеживающий в той степени, в которой у человека есть воля и мужество оставаться человеком, то есть бодрствующим смертным. Несмотря на все усилия «остановить время», затормозить развертывание речи и сознания как самореферентной, объективирующей способности, речь и язык развиваются, и чем изощреннее попытки остановить это развитие, тем неотвратимее оно происходит, так как для поддержания и совершенствования инструментария борьбы с разрывом и речью нужна дополнительная рефлексивная и речевая работа. Эта поначалу незаметная дополнительная работа ФС и есть, собственно, история человека, и он на нее обречен самой природой речевой деятельности.

Если вернуться к космо- (-гонической -логической) оппозиции трансцендентного и имманентного миров, то можно обнаружить следующую закономерность: по мере роста рефлексии (=ФС) трансцендентность «иного» в культуре возрастает, постепенно и неуклонно «очищается». И это происходит до тех пор, пока «иное» не предстает как абсолютно «чистое», сверхбытийное, непознаваемое, как великая пустота, как абсолют, как единое, как великое дао, великий предел, беспредельное, асат, небытие, ничто, меон, или как, уже в Новое время, абсолютная идея, абсолютное тождество, всеединство, «чистое трансцендентальное сознание», и, наконец, космологическая сингулярность .

Возвращаясь в классическую и позднюю античность: относительно трансцендентное становится здесь уже трансцендентным абсолютно. Парадоксальная логика этого перехода развернута в «Пармениде» Платона, затем у Плотина и Прокла.

Именно в этой точке рождаются высшие богословские и философские традиции большого осевого времени в целом, включая ранний и первый послеоосевой этапы, рождается апофатика в ее двух подвидах: a. «негативная метафизика», как в «Пармениде», или в «Дао дэ цзин», и b. «негативная теология», как в последней главе «Бхагавадгиты» или в патристике Псевдо-Дионисия и Максима Исповедника.

Рождение понятия абсолютно «иного», как бытия абсолюта, и фиксирование его в культуре совпадают, или предельно близки к моменту того скачка в рекурсивной способности человека, когда сознание и речь делают предметом объективации сами себя. Этот очередной разрыв, скачок (т. е. рождение лингвистической и философской рефлексии) и есть отличительная особенность осевого времени, что представлено как в ведийской традиции, так и в текстах Платона и Аристотеля. Здесь происходит рождение проблематизирующей, тем самым радикально дегармонизирующей философской рациональности. «Новая» рефлексия (которая так себя не называет, но пользуется всем рекурсивным аппаратом самореференции) окончательно разрывает «непосредственную» связь человека с мифологическим космосом и архаическим инструментарием и необратимо выталкивает его в историю, в необратимость осознанной смерти. В качестве анестезирующего ответа на этот новый разрыв, на этот вызов происходит рождение всех «новых заветов», то есть мировых религий как религий спасения и абсолюта.

Человеческая экзистенция приближается здесь к критической точке осознания себя как одинокой разорванной сущности, брошенной в море бытия, в море времени, смерти и зла, спасение от которого ищется перед лицом Единого: безличного и «простого», как в неоплатонизме (Плотин, Прокл), или личного и сложного, как в христианстве. Таков в основном и был экзистенциальный итог первой волны всемирной истории. Это та близкая к «максимуму» точка «стрелы времени», которую мы, несколько упрощая, рассматриваем как линейное и непрерывное образование.

Я сделал попытку построить, вернее, очертить некоторые особые точки «стрелы исторического времени» как абстракции развертывания антропологического конфликта. Эти точки следующие:

1) начало процесса — гипотетический момент первичного разрыва: антропогенетической вспышки речи и рекурсивного сознания (ФС);

2) длительный первичный мифологический «доосевой» этап;

3) осевое время как некий «максимум» рефлективно-объективирующей и отчуждающей способности, когда внутренняя конфликтность человеческого существования достигает почти предельного уровня напряжения.

Затем следует период, который можно назвать «послеосевым». Послеосевые культуры — это те культуры, которые уже прошли «точку кипения» осевого времени и выработали тот или иной инструментарий относительной гармонизации осознанного ими онтологического разрыва.

Перейдем теперь к более подробному анализу разрывной исторической ткани, сотканной на парадоксальном станке ФБ и сознания-рефлексии.

В ансамбле «осевых» культур, образованном, как полагает Ясперс, в период с VIII по II в. до Р. Х., в этом «стройном аккорде» можно обнаружить два диссонанса, которые заставляют критически взглянуть на нашу картину непрерывной «стрелы времени» и задаться вопросом: так ли уж линейно развертывалась человеческая история? Эти  два разрыва и диссонанса в аккорде осевых культур — эллинская и ветхозаветная традиция.

Древнегреческая культура образовалась в результате дорийского вторжения, после преодоления последствий варваризации и хаотизации крито-микенской цивилизации.

С моей точки зрения именно это наложение культур спровоцировало такие уникальные события, как превращение дионисийского ритуала в жанр трагедии, и рождение философской рефлексии досократиков.

Но здесь нас будет больше интересовать специфика древнеиудейской культуры в той степени, в какой она связана с доступной для исследования историей Книги.

Особенность Ветхого Завета как памятника религиозно-экзистенциальной и исторической судьбы определенной культуры заключается в нетривиальной переакцентировке и переосмыслении общекультурных архетипических мотивов. Необычен миф о грехопадении в той форме, которая здесь представлена, необычна пассионарная энергия, с которой проповедуется здесь чистый монотеизм, необычна идея Завета и конфликтные взаимоотношения между Б-гом и его народом, наконец, необычен весь экзистенциальный пафос Книги 12. Все это отличает ветхозаветную традицию от аналогичных представлений в других культурах осевого времени.

В мифе о грехопадении трагедия человека напрямую и в явном виде связывается с обнаружением лингвистического разрыва, «познанием» бинарной оппозиции, и его следствия - осознания смерти. То, что это именно Добро и Зло менее значимо, чем тот факт, что здесь осознается, «познается», интериоризируется (через символический акт поедания) оппозиционная вербальная структура. Ветхозаветный антропогенез как акт творения человека и затем его впадения в первородный грех, по существу, эквивалентен обнаружению различающей функции человеческого сознания и человека таким, каким мы его (т. е. себя) знаем, то есть существа, осознающего смерть.

Этот момент обнаружения и присвоения, интериоризации двойственности и сознания смерти (данной, в том числе, в ритуальном образе съедаемого плода) связывается в первой книге Торы с фактом онтологического разрыва: отпадения человека от Б-га и обретения смерти («…а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который вкусишь от него, смертию умрешь» Быт. 1:17.).

Таким образом, здесь дано, с одной стороны, осознание человеком своей фундаментальной драмы (на что обратил внимание еще Гегель), причем эта драма становится основой всего ветхозаветного экзистенциального космоса, внутренней пружиной развертывания исторических коллизий древнего народа, с другой это бессознательная шифровка опыта обретения каждым человеком языка/речи как дуальных, рекурсивных структур. История человека в Торе предстает как следствие потерянной богочеловеческой связи и как постоянные попытки ее восстановления. Первой формой этой связи становится собственно Завет 13, т. е. ритуальный договор с Богом, основанный на принципе контрактной взаимности.

Характерной чертой Ветхого Завета является постоянный напряженный конфликт между избранным народом и его Б-гом. Народ склонен к отпадению и парадоксальному забвению «своего», но при этом единого (то есть всеобщего, универсального) Б-га, за что подвергается тяжелейшим, часто кровавым карам.

Эта конфликтность, доходящая до взаимной ненависти, делает характер ветхозаветной традиции достаточно необычным, если не сказать уникальным. Кроме того, здесь, как давно замечено, миф перестает быть архаическим строго циклическим образованием, леви-стросовской «машиной для уничтожения времени», а становится, что парадоксально для мифа, «историческим». Создается устойчивое впечатление, повлиявшее на историю культуры, что здесь разворачивается линейная временная перспектива.

На самом деле, в эпоху вавилонского пленения (эпоху пророков) происходит инверсия в структуре мифологического времени. «Золотой век» («потерянный рай») начинает мыслиться не только в некоем абсолютном прошлом, но и полагается фактом абсолютного будущего. История как миф, и миф как история, как нарратив, обретают религиозно и экзистенциально значимую цель. Фундаментальная ностальгия обретает форму фундаментальной надежды. Таким образом, цикличность мифа воспроизводится, но выводится на уровень метанарратива.  

Следуя за собственно религиозной логикой Книги 14, мы видим, как у пророков (особенно у Второ-Исайи, Ис.40-55) и через них в традиции рождается неудовлетворенность формой Завета — возникает потребность во внутреннем над-контрактном типе связи. Б-г окончательно провозглашен единственным и универсальным (Ис. 44:6) и Он ждет любви, а не только законопослушности 15. Возникают пророчества об Отроке (рабе) господнем, взявшем на себя грехи народа и человечества (Ис. 49:6), Мессии, Сыне человеческом и Божьем одновременно, в котором, наконец, воссоединятся некогда распавшиеся и расщепленные сущности мира и человека.

Так, следуя уже христианской интерпретации, начинает рождаться идея Богочеловека.

 

1 Jaspers К. Vom Ursprung und Ziel der Geschichte. München, 1958; Ясперс К. Истоки истории и ее цель. М. 1991.

2 Понятие «историческая культура», как ясно из контекста, употребляется примерно в том смысле, в котором оно фигурирует у Данилевского (культурно-исторический тип), Шпенглера, Тойнби и Ясперса.

3 Идея «второго осевого времени» обсуждалось уже Ясперсом (см.: Ясперс К. Истоки истории и ее цель. М.1991 С. 126–127).

4 Такое «рекурсивное» удвоение термина («человек мыслящий мысль») в основном принято в современной антропологии, и я присоединяюсь к тем, кто считает, что это принципиально важно для характеристики вида.

5 См.: Леви-Строс К. Структурная антропология. М., 2001.

6 Ф. Б. Я. Кейпер ставит эпиграфом к одной из своих работ строчку из Вергилия: numero deus impare gaudet. Verg. Ecl. 8.76: «угодно нечетное богу» (Вергилий. Буколики. Эклога VIII. Пер. С. Шервинского). См.: Кейпер Ф. Б. Я. Труды по ведийской мифологии. М.: 1986. Обобщая подход Кейпера, можно предположить, что практически для всех как архаических, так и «послеосевых» традиций философствования и богословия характерно следующее отождествление: о = ∞ = 1 = 3.

7 Здесь возникает параллель с известной гипотезой «пренатальной» космогонии у Ф. Б. Я. Кейпера: «...миф функционирует как обобщенная картина пренатального состояния любого человека, и посредством мифа новообращенный приходит в контакт со своим собственным пренатальным существованием, не отдавая, правда, себе в этом отчета. <...> Спорный вопрос, с которым мы здесь встречаемся, — это вопрос о пренатальном сознании. <...> Нельзя отрицать того, что возможность вновь пережить собственное зачатие могла бы иметь величайшее значение для нашей интерпретации религиозных явлений, и в особенности космогонических мифов» (Кейпер Ф. Б. Я. Космогония и зачатие: к постановке вопроса // Кейпер Ф. Б. Я. Труды по ведийской мифологии. С. 112–146).

Принципиальное отличие моей позиции от позиции Кейпера аналогично уже высказанному мной различию с позицией О. Ранка. Пренатальный опыт зачатия, по Кейперу, как и внутриутробный и травматический опыт рождения, по Ранку, не является опытом специфически человеческим. Это опыт общий для человека и животного мира и потому не может рассматриваться как уникальный антропологический опыт, а именно он интересует нас в разговоре о человеке. Уникальный человеческий опыт — это опыт языковый, и именно он антропологически конститутивен. Опыт языка — это опыт, порождающий человека, и этот опыт принципиально не детерминирован биологически. Более того, по самой своей сути он абиологичен.

8 См.: Элиаде М. Космос и история. М., 1987.

9 Здесь в том смысле, в котором это понятие используется Элиаде в «Космосе и истории».

10 Вот, например, описание, данное Элиаде дионисийской религиозной практике, имеющей, судя по всему, весьма архаические, шаманистские корни: «Опьянение, эротизм, плодородие мира, а еще незабываемые переживания: когда периодически являются мертвые, когда человека охватывает mania, когда он погружается в животную бессознательность, когда испытывает экстаз enthousiasmos, — и все эти восхитительные и леденящие душу ощущения» (Элиаде М. История веры и религиозных идей. От каменного века до элевсинских мистерий. М. 2002. С. 455).

11 Парадоксальное для общепринятых европейских норм, но вполне естественное для ведийской традиции единство аскетического и сексуального опыта описано Элиаде (Там же. С. 290–295). В этом отношении Элиаде наследует Шпенглеру, писавшему в «Закате Европы»: «…рядом с этим — и оргиазм, ибо растрачивание тела так же глубоко родственно аскезе, как священная проституция — целибату: оба они отрицают время» (Шпенглер О. Закат Европы. Т 2. М. 1999. С. 294).

12 См. об этом, в частности, у Элиаде (Космос и история. С. 99–106) или у Н. Бердяева в «Смысле истории» М., 1990.

13 Напомним, что «Завет Авраама» был еще лишен договорной формы, характерной для более позднего «Завета Моисеева». См.: Элиаде М. История веры и религиозных идей. От каменного века до элевсинских мистерий. С. 218.

14 Я отдаю себе отчет, что предлагаемая мной логика во многом опирается на традицию христианизирующей интерпретации Книги.

15 После вавилонского Плена, эпохи пророков,  как реакция, по выражению Элиаде,  на «запаздывание эсхатона» (последнее обновление мира) усилилась и утвердила себя также и законническая тенденция иудаизма.

Комментировать Всего 99 комментариев

Хорошо знакомый текст. Свиснуто! Не прояснишь ли последнюю картинку? Не говоря уж о предпоследней ))

Картинки ассоциативные, большого смысла не ищи. 

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин

Друзья, коллеги, кто знает, почему я не могу в режиме редактирования исправить ошибку в заголовке публикации? 

Странность Сноба, Миша. И не только заголовок, но и текст статьи - то же самое. На самом деле ты исправил, но у системы есть какое-то большое запаздывание. 

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Потому что ещё некоторое время после редактуры отображается старый вариант.

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Мдя... Спасибо, друзья! А то я уже стал биться лысиной по паркету. 

Дорогой Миша,

В своей книге ты часто упоминаешь смерть. В своем частном письме я задал тебе вопрос по этому поводу и оказалось, что ты употребляешь это слово в виде технического термина означающего (цитирую) 

"Про смерть я говорю только как тот предел за которым уже не будет языка, и не будет языкового различения. А следовательно самого противопоставления жизни и смерти. Именно от противопоставления, от двойственности (любой двойственности ) человек бессознательно бежит, даже тогда, когда об этом абсолютно не думает. За него думает человеческая культура, с ее бесконечными текстами на всех языках , в которых мы видим следы универсальной оценки двойственности как зла, или как греха , или как смерти, или как падения , как того, что нужно преодолеть."

Итак, правильно ли я понимаю, что слова  "Момент возникновения структуры архаического космоса есть косвенное описание появления человека говорящего и осознающего смерть," следует понимать, как 

"Момент возникновения структуры архаического космоса есть косвенное описание появления человека говорящего и осознающего существование предела, за которым не будет языка и не будет языкового различения."

Далее, правильно ли я понимаю, что, когда я стал человеком говорящим (в 2 года), я также осознал "существование предела, за которым не будет языка и не будет языкового различения." 

Когда я тебя спросил, откуда мы знаем про этот предел, ты ответил:

"Потому что язык, именно язык, человеческий, фонематический и самореферентный, а других человеческих языков мы не знаем, Леша, это деятельность напрямую связанная с деятельностью наших органов речи и определенных лобных областей мозга. "

Правильно я понимаю, что в 2 года я уже знал, что мой язык есть деятельность, "напрямую связанная с деятельностью наших органов речи и определенных долей и т.д." и логически вывел отсюда, а также из факта неизбежного распада моего физического тела (о котором, я разумеется, тоже знал)  существование вышеупомянутого предела?

Или это все за меня сделала человеческая культура? 

Сережа, я не злорадствую, просто выстроена система, из которой делаются далеко идущие выводы. То, что отметил, есть одно из главных предположений, хотелось бы понять, насколько оно обосновано.

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов, Михаил Аркадьев

Леша, я тоже не злорадствую, просто мне интуитивно не близки выводы Мишеля в их глобальности, а аргументированно мне возразить трудно, пока я не сумел одолеть его труд. Это требует концентрации. Или альтернативы, которая тоже требует концентрации. Поэтому пока или лайкаю или молчу )

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Михаил Аркадьев

Важный, один из ключевых вопросов, Леша, спасибо!. Налажу Сеть сразу подробно отвечу.

Дорогой Миша,

Я смотрю на схему космогонического мифа в твоем посте и сравниваю ее с библейской версией. В последней всячески подчеркивается, что мир есть творение. Этот момент капитального отличия от всех других мифов у тебя потерялся.

Далее ты оторждествляешь первобытную землю первой Книги Бытия  («безвидна и пуста, тьма и бездна») с доречевым состоянием человека, в которое он якобы стремится вернуться. Однако Библии говорит о другом. Там говорится о стремлении человека обрести потерянный рай, который совершенно не похож на «тьму и бездну» и совсем не пуст. В раю люди говорят друг с другом и с Богом, они дают имена животным и т.д. Рай называется в Библии садом и именно так он и изображается в христианской иконографии.

Далее про дуальность и единство. После того, как Бог несколько раз одобряет Свое творение, доходит дело до первого "не хорошо". "Нехорошо человеку быть одному. Сотворим ему товарища". Теперь людей двое - мужчина и женщина. 

В противоположность райскому состоянию человек на земле обречен на тяжелый труд, заботу о завтрашнем дне и связанную с ней суету, страдания, болезни и т.д. Многих из этих прелестей нет в детстве или же они там слабо осознаются и поэтому часто образ рая ассоциируется у человека с его детством. С тем детством, когда человек уже говорил, общался с другими, играл, был окружен любовью и заботой взрослых и не думал о том, что будет завтра. И с таким пониманием блаженства согласится множество людей.

Рай, Миша - это безусловная, ничем не заслуженная  любовь.

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев, Сергей Мурашов, Алексей Буров

Ностальгия по раю как поиск потерянного абсолютного единства

Что касается всех известных нам мифов и историй  о рае , то сначала нам тоже нужно попытаться схватить то универсальное, всеобщее что лежит на уровне структуры этих историй и мифов.

При этом я полностью с тобой согласен и восхищен твоей формулировкой : Рай это безусловная, ничем не заслуженная любовь. Это так, но только в тех культурах , и в тех случаях, когда ребенок имеет этот опыт любви. Но это отнюдь не универсальный опыт. В большом количестве культур и ситуаций  младенец не получает этого опыта, или получает его в крайне редуцированном виде. Однако это не мешает универсальности мифов о золотом веке и рае.

 Тут нужно анализировать структурные, семиотические отношения. Не сюжет, а его первичный структурный уровень. На этом уровне с моей точки зрения важно, что в библейском виде грехопадение явно связывается с обнаружением - "познанием" дуальной оппозиции. Именно с этого момента начинается поиск обретения потерянной целостности , состояния до-дуального, не-дуального. Именно поэтому как в иудейской, так и в христианской традиции есть высший уровень богословия - уровень апофатики, где основной логический прием - coincidentia oppositorum( слияние противоположностей).

Это не исключает всех остальных уровней и сюжетов, а обрамляет их, показывает границы структуры . Именно эти структурные границы (первичные и финальные ) я анализирую для обнаружения того универсального слоя, который повествует о глубинном и драматическом общечеловеческом бессознательно/сознательном опыте различия , разрыва единства и поиска нового единства, в каких бы разнообразных и по-видимости непохожих формах он не представал в истории человечества. 

Миша,

Три момента.

Ты понимаешь, что мы обсуждаем содержание мифа, отвлекаясь от того, соответствует ли он чему то объективному или нет. Ты анализируешь библейский миф, а я указываю тебе на внутреннюю несогласованность твоей интерпретации.

1. Рай, как "unconditional love" (я читал эти источники по английски) есть практически универсальное переживание тех, кто побывал "на той стороне". Это переживания тех, кто вернулся к жизни после клинической смерти, сквозь этот опыт прошли б нашем мире миллионы человек. 

Как бы не интерпретировать этот опыт, даже если он совершенно субъективен, он безусловно отражает что то очень глубокое в человеке. И то, что мифы о рае, возникшие даже в тех культурах, где у ребенка нет обширного опыта родительской любви, говорят о такой любви, означает, может означать совсем не то, что ты думаешь.

2. Первородный грех, как сознание "дуальности" есть, Миша, твоя интерпретация. И в контексте библейской истории такая и интерпретация выглядит неубедительно. Людей было двое, они общаются, говорят друг с другом, говорят с Богом, дают имена животным. Нигде нет и следа того, что они находились в каком то "безречевом состоянии". Как и дети, еще не понимающие слова "смерть", хотя и употребляющие его,  не находятся в таком состоянии. Точная параллель. Бог, кстати, употребляет это слово, обращаясь к людям с заповедью не вкушать от древа познания. Для них оно, как и для детей, ничего не значит. Пустая абстракция. 

Далее, как понимать познание Добра и Зла? Можно, как ты, но тогда это выпадает из контекста. А можно и так, что "познание" не есть абстрактная способность различения, а есть реальная ВЛАСТЬ. Почему это "будете, как боги, знающие Добро и Зло"? Почему это так хорошо отличать одно от другого, какая в этом сладость? А вот власть, способность от СЕБЯ определить, что хорошо, что плохо, это другое дело. 

3. Твой ответ на мой первый вопрос, являющийся самым капитальным, считаю неубедительным. 

"Твой ответ на мой первый вопрос, являющийся самым капитальным, считаю неубедительным"

Что именно конкретно неубедительно, Леша, поподробнее, пожалуйста. На остальное отвечу позже.

Первичное сознание смерти

Итак, приступим, помолясь,Леша. Прежде всего , чтобы понять о чем я веду речь , необходимо учитывать  все доступные в тексте книги  определения, аргументы, нюансы. В частности я ввожу специальное понятие "сознание смерти", которое для ясности  дополнительно назову "первичным сознанием смерти".  Оно определяется в книге так : 

«Сознание смерти» — это первичное именование смерти, еще до вопроса о понятийном статусе смерти в той или иной культуре и религии. Именование смерти есть антропологическая универсалия. Сознание феномена «смертности» как понятия — это уже, так сказать, «вторая производная», рефлексия второго порядка. 

Что это значит? Это значит что некое множество специфических событий, происходящих с человеком,  названо,  поименовано, и тем  самым РАЗЛИЧЕНО от других множеств событий  словом смерть и всеми известными словами во всех мировых языках(их около 6000), обозначающих именно это множество событий. Это позволяет нам считать, что при всех культурных и языковых различиях  это множество событий, поименованных словечком  "смерть "(мы не уточняем пока, какое именно множество и каких именно событий) всеми культурами и всеми языками ОТЛИЧАЮТСЯ от других событий, которые не относятся к множеству "смерть". Именно это именование  я называю первичным сознанием смерти. И это как раз детское сознание, которое  не задумывается и как бы"не знает" о смерти, но при этом уже пользуется этим словом во всю, слушает сказки , мифы, истории,  разговоры, наблюдает ритуалы, где это словечко постоянно, при чем в самых разнообразных , но вполне определенных контекстах используется. (Продолжение следует)

Спасибо, Миша. Этот аспект я понял сразу. Замечу, что люди сплошь и рядом пользуются  заимствованными откуда то словами, чье первоначальное значение им неизвестно. Можно пользоваться микроскопом для забивания гвоздей, а королевской печатью колоть орехи.

Можно , Леша, но обычно культура регулирует такие эксцессы использования . Не мешай тебе последовательно отвечать. 

Первичное сознание смерти (продолжение)

Ты спрашиваешь, верно ли, что я имел в виду следующее:  

"Момент возникновения структуры архаического космоса есть косвенное описание появления человека говорящего и осознающего существование предела, за которым не будет языка и не будет языкового различения."

в принципе верно, но нуждается в существенной поправке: человека не УЖЕ И СРАЗУ осознавшего существование этого предела, а , благодаря языку, попавшему в ситуацию , когда такое осознание оказывается возможным. Сначала, как у детей, человеку дается первичное осознание смерти, как именование некоего таинственного множества событий , которые в данной культуре и на данном языке называются  смертью.

Архаический космос, вернее, любые архаические космогонии, включая библейскую,   всегда представляет собой появление структуры (то есть дуальности, различия) из некоего бесструктурного состояния , будь то хаос , или ничто. 

Творение ли это личного  Б-на из ничего, или  лепка космоса демиургом из первичной хаотической материи  - это уже различия второго уровня. Для анализа  того, что является универсальным в человеческой культуре, нам пока достаточен   тот уровень , который связан с появлением структуры различия из доструктурного состояния. И оказывается , что  для того, чтобы человек построил  космогонию, ему в качестве априорной структуры нужен язык. Каждый из нас проходит этап вочеловечивания, и этот этап , который никто из нас не помнит (что не делает его менее реальным, так как мы можем экстраполировать и неизбежно экстраполируем на себя наши  наблюдения над детьми) является полным структурным аналогом космогонии : рождение различительной структуры языка из доструктурного  доязыкового младенческого состояния . Поскольку описание языка , осознание его сверхсложного различительного устройства  происходит и возможно только на поздних этапах культуры, когда возникает метаязыковая рефлексия , грамматика, лингвистика , то этот всеобщий опыт вочеловечивания, то есть рождения языка из доязыкового состояния, опыт лингвистического разрыва( использование дуальных языковых структур и специфических уникальных знаков , не имеющих значения, но служащих только для различения морфем и слов, имеющих значение)  косвенно описан всеми известными нами культурами в форме космогонических мифов. (Продолжение следует)

Философская истина и человечество

Может ли философ уклоняться от решения кардинальных философских вопросов, доверяя таковое "человечеству"? Казалось бы, почему нет? Философ, как и всякий человек, может знать свои слабости, знать, что есть и тем более будут люди, способные лучше него разобраться в теме. Философия, однако же, в отличии от науки, есть прокладывание личного пути к истине - в этом и есть задача философа. И если он останавливается перед каким-то вечным философским вопросом, не в силах выработать по нему суждение, то это говорит о его бессилии как философа. И никто, никакое "будущее человечество" этот провал не исправит.  

Сказанное дополняет последний пост "дурака" Зайкинда, оставшийся без ответа.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Заметим, Леша, что в разговорах с нами Миша всегда настаивал на НАШИХ определенных ответах, никогда не удовлетворяясь ссылками на незнание. В данном же случае речь идет не о незнании решения проблемы, а об отказе признать ее существование.

Кстати, обрисованный в ЛК типичный космогонический миф, не имея никакого отношения к библейскому, неплохо отражает тот современный  "хаосогенез", за который Миша так сражался. 

Речь идет, как мы видим, Алеша, об отказе философии в праве на истину. 

"Если же и соль перестанет быть соленою, то зачем она нужна, как не выбросить ее на дорогу на попрание людям". 

Но, по моему, Миша не так прост. Его текст, полный бескопромиссных утверждений, некоторые из которых повторяются на каждой странице, разнится по тону с его комментариями. 

"Религия есть опиум (пардон, "анестезия") для народа". это истина или не истина? Фундаментальный разрыв и желание удалиться в утробу матери (доречевое состояние) есть истина или нет? 

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Что такое философия ?

Поскольку этот блог посвщящен выходу ЛК, позволю себе еще несколько цитат оттуда. Я считаю такое употребление философии, парадигматическим выражением которого являются и Платон, и Гегель, злоупотреблением философией и попыткой быть субститутом религии. Еще и еще раз подчеркну: проблема именно в этом, в нашем понимании того, «что такое философия» и каким она занимается делом.

Для многих фундаментальное вопрошание есть только вход в философию (как у Декарта или Шеллинга), для меня же — целиком вся философия. То, что в большинстве философских текстов дело обстоит иначе, свидетельствует для меня лишь о том, насколько сильна в человеке ностальгия по целостности. Я сам охвачен этой ностальгией чрезвычайно, но считаю, что способы ее удовлетворения не должны называться философией. Способов этих множество, от самых возвышенных до самых низких. Но все это — способы стереть разрыв, удовлетворить фундаментальную ностальгию, «склеить» онтологическую трещину, смягчить абсурдность человеческого бытия. Я сам этим занимаюсь в искусстве, в сфере «безумия без безумного» (Пастернак). Но это именно искусство, и о нем нужно говорить отдельно.

Философия в моем понимании — это деятельность по различению, разборке фундаментальных обобщений. Философия в традиционном понимании — это деятельность в поисках синтеза, в поисках фундаментальных обобщений. Но я полагаю , что главное — прояснять и удерживать различия и разрывы.

Для меня важны фундаментальные обобщения, но я вижу их в особой «топологии»: общо то, что различает. Единство философской деятельности, единство всех философов в некоей «надвременной Академии» заключается в работе по различению, а не синтезу. Философы образуют «надвременное» братство именно потому, что все занимались фундаментальным вопрошанием, были захвачены из-умлением. Это их объединяет — сама структура возможности вопроса, которая для меня имеет структуру вопросительности, самореферентной дуальности, антиномичности самой речи, самого языка. Философская работа есть деятельность рас-судка.

Для меня философ тот, кто стоит (как не использовать это возможное через индоевропейскую этимологию «stoya-stehen-est» сближение у-стояния и стоицизма) в точке вопрошания и наблюдает, отслеживает, как в нем самом или в другом человеке, другом философе происходит «склонение» в ту или иную сторону. Склонение из точки перманентного вопрошания. Стоический философ по призванию старается не склоняться, он последовательно вопрошает, методически сомневается, знает о незнании, и в этом его мудрость, его любовь, его фило-софия.

Тенденция представлять философию как знание вполне респектабельна и обременена традицией. Но это все-таки только тенденция. Хотя распространенное понимание вопроса «что такое философия?» опирается на традицию, идущую от Парменида, — это не значит, что нельзя подвергнуть сомнению тот «онтологический поворот», который обычно мыслится как собственно философский. Этот поворот просто привычка. Привычка считать, что философия начинается там, где мысль «заряжается» и начинает светиться Бытием.

Вся великая и упоительная онтологическая философская традиция, собственно говоря, вся философия от Парменида до Хайдеггера включительно — это одновременно рождение философии и убийство ее (или, по Камю, — философское самоубийство). Причем совершается оно из самых насущных экзистенциальных потребностей. В том числе — из любви к искусству, к созданию произведений, то есть из мифотворческой потребности и творческого служения «безумию без безумца». И это — нефилософская потребность. Хотя без нее не могла бы существовать вся мировая философия. Просто пришло время отдать себе в этом отчет, вот и все. Философская потребность — потребность в разделении, в том числе мысли и бытия.

Философствование — это умножение различий и избегание тождества. Искусство же — это использование различий для создания особого тождества — произведения и/или экстатического потока творчества. Я это говорю к тому, чтобы подумать на тему, так ли уж безупречна привычная интуиция того «что такое философия». Нет, она небезупречна, хоть и весьма солидна. А философ не должен взыскать солидности, да и говорить, что он ищет «Истину», тоже как-то слегка помпезно. То есть да, конечно, ищет, но лучше об этом помалкивать. Как только слово «истина» начинает писаться с большой буквы, происходит ее (само)убийство. Правда, в королевской мантии и с короной на голове, но это лишь подчеркивает пышность похорон.(продолжение следует) 

Что такое философия ? 2

В философии негативность — это и есть фундаментальная позитивность.Все же остальные формы позитивности лишаются «встроенной», и тем самым превращенной в идол, абсолютности и сохраняют должную для знания релятивность, при одновременном сохранении необходимого для знания стремления к абсолютному как горизонту, границе рациональности.

Философская негативность есть рациональная форма толерантности и способности к диалогу. Есть и внерациональные формы толерантности, строящиеся на способности сострадания, чуткости к чужому унижению, если хотите — любви (не путать с властью, которая так часто любит представлять себя любовью).

Платоническое представление о Благе артикулировано отчетливо и увенчивается обсуждением Блага в утопии «Государства». Благо Платона несет на себе вполне проясненную тенденцию «прафашизма». 

Вспомним тесное общение Платона с тиранами Сиракуз (и, соответственно, нацистские «Сиракузы» Хайдеггера). «Прафашизм» — понятие того же уровня, что и платоновское Благо. Таково это Благо и такова вымощенная им дорога в ад.

Надеюсь, понятно, куда я клоню: негативность есть единственное позитивное поле философии. Все другие «позитивности» экстерриториальны для философии в узком смысле («философии бездомности») и характерны для философии в широком смысле («философии домостроительства»).

Философия не есть место (топос) абсолютных (ой) истин (ы), пусть даже в форме языка как «дома бытия» (Хайдеггер). Философия есть место (топос) релятивизации любых абсолютов, и это позитивно в своей негативности. Философия проявляет, актуализирует саму фундаментальную бездомность человеческого бытия, заставляет помнить, кто же человек есть на самом деле.

Свобода от рационализированных идолов (которые, являясь результатом рационализаций, тем самым не разумны) представляется мне единственным последовательным путем к тому, чтобы оставить человека наедине со своей способностью или неспособностью сострадать чужой боли и унижению. Я стараюсь не придавать ничему статус «абсолютной» истинности, хотя само по себе это утверждение только кажется понятным. Не стоит говорить об истине как о Доме бытия: нет «домашней» истины, истина бездомна.  

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Что такое философия? 3

Когда я говорю о необходимости стоять в точке вопроса, речь идет не о конечных вопросах, на которые можно дать конечные и определенные ответы, речь идет о вопросах бесконечных, на которые можно давать только бесконечные и неопределенные (то есть не окончательные), но от этого не менее важные ответы. Это и есть ситуация вопрошания. Желательно уметь отличать одни вопросы от других. 

Культура в том смысле, в каком я употребляю это понятие (то есть вообще вся деятельность человека, за исключением речевой деятельности в ее особом «самореферентном» регионе), пытается восстановить целостность, которую по определению невозможно восстановить, так как человек и отсутствие целостности — это синонимы. Человек как вид — это «потерянный рай», это «лингвистическая катастрофа», то есть существо, различающее благодаря языку и речи, а тем самым не целостное по определению.

Человек — это с самого начала Адам после вкушения плода, человек всегда в фундаментальной ситуации потерянного рая, и никогда не было иначе, в отличие от ветхозаветного канона, который полагает, что человек (уже как осознавший себя человек) был некогда в раю. Но такого никогда для сознающего человека не было. Когда человек был в относительном раю (то есть в утробе матери) и тем более в относительном раю после рождения и до овладения родным языком, он еще не был человеком, он был только его возможностью (поэтому реальные «маугли» не становятся в полной мере людьми). Вот почему подлинная целостность недостижима никогда, пока человек жив. 

Отважное стояние в точке вопроса» — конечно же метафора. Это просто постоянная готовность задавать, обсуждать, решать и опять задавать и обсуждать научные и вечные вопросы. Но есть принципиальная разница между научными вопросами и вечными.

Научные вопросы — это те вопросы, на которые в принципе предполагается возможность ответа. И есть методы достижения этих ответов. При этом только на правильно, методично поставленные вопросы есть окончательные ответы. И эти ответы как раз задают жесткие границы вопросам. Например, в наше время бессмысленно спрашивать, существует ли скорость выше скорости света, или есть ли порция энергии меньше, чем постоянная Планка, или может ли быть нарушен закон сохранения энергии. Мировые физические константы незыблемы, и это как раз главный результат мировой науки последних двух столетий. На эти вопросы даны окончательные ответы.

Но невозможно дать абсолютный и окончательный ответ на вопрос о существовании Б-га, или о происхождении человека, или о происхождении жизни, или о существовании мира, или вообще о существовании. Но это не значит, что эти вопросы не следует задавать! Это именно вечные вопросы, те точки, где человек всегда будет стоять в бездне вопросительности, точки, которые будут всегда мучить человека, и очень хорошо, что будут и что вечно.

Интересно, что такие вечные вопросы, например, как происхождение человека или жизни, пересекаются с конечными научными вопросами, и в пределе можно подойти максимально близко к самой точке возможного ответа, но никогда не попасть в нее окончательно. Это асимптотическое приближение к пределу и есть честность науки. Нельзя смешивать научную деятельность с вопросами конфессии. Это было бы нарушением как честности веры, так и честности науки. 

Я четко отличаю вопросы, на которые в принципе может быть получен окончательный ответ (конечные, они же научные вопросы), и вопросы, которые исключают такую возможность (бесконечные или вечные вопросы). Кстати, к вечным вопросам относятся некоторые математические вопросы, например проблема континуума или парадоксы теории множеств. И это различие типов вопросов вполне определенно и фундаментально. 

Миша, нет спасения во многом глаголании. В своей книге ты предлагаешь теорию, используешь ее для широчайших исторических обобщений. При этом некоторые ее утверждения ты вколачиваешь просто гвоздями, мало их при этом обосновывая. Все это очень не похоже на методическое вопрошание. И очень похоже на поиски Истины, от которой ты тут же отрекаешься. Нельзя сидеть между двух стульев, дорогой. 

И, кстати, про рай в утробе матери: ЧЕПУХА. Что бы не говорил Леви Стросс.

Это не Леви-Строс, Леша, а Отто Ранк и его школа. Если бы ты был чуть более внимательным, ты бы обнаружил , что я принципиально спорю с этой позицией, с этой интерпретацией идеи рая. То же касается и "гвоздей", которые ты у меня обнаруживаешь. Я уже начинаю привыкать, что полемика у тебя возникает  от недостаточно  подробного и внимательного чтения. У тебя совсем нет навыка,  что называется, вгрызаться в нематематизированный текст и следить за подробностями и нюансами, которые как и в музыке, определяют смысл. Я покажу это тебе, отвечая на предыдущие твои вопросы. Все есть в тексте книги. Но я обязательно  отвечу, мне самому интересно еще раз проговорить то, что касается "сознания" ребенка, а также космогонического мифа и Ветхого завета. Дай мне некоторое время.

Извини, нет навыка. Например, не привык к тому, что человек может пользоваться общеупотребимым словом в качестве технического термина и нигде не упоминать об этом. 

Например, Леша? Где у меня ты увидел такое словоупотребление ?

Смерть. Центральное твое понятие. Слово с огромной эмоциональной и культурной нагрузкой, которое ты используешь, как технический термин в узком смысле слова. Я тебя об этом спросил, ты мне ответил (см. выше). Кстати, на этот первый мой комментарий, поддержанный Сережей и Лешей, ты не ответил вообще. 

Леша, все отклонения от стандартного словоупотребления понятия смерть подробно и полностью оговорены в основном тексте и в примечаниях. Твоя невнимательность просто удивительна , я только что еще раз попросил у тебя время на подробные ответы на все твои вопросы .

Хорошо, Миша, извини. Привычка к тому, что когда вводят понятие, тут же дают ссылку на определение. Те, кто поступают не так, должны смириться с непониманием читателя, а не рассчитывать на его снисходительность. 

Ничего подобного , Леша, философские и гуманитарные тексты обычно так не строятся - определение и смысл понятия часто является следствием всех контекстов и рассуждений , и вовсе не обязано для понимания отталкиваться от ссылок на определение. Понимание такого рода текстов (а их абсолютное большинство в истории философии) входит в технику чтения. Кстати, диалоги Платона пример того, как смысл понятия сначала полностью переворачивается, а затем медленно и с усилием всех сторон про-ясняется, про-является,  О-ПРЕДЕЛЯЕТСЯ в процессе обсуждения . Впрочем,  я то как раз стараюсь сразу оговаривать в каком смысле употребляется то, или иное понятие. В том числе понятие смерть. 

Ну теперь понятно, почему ты с таким трудом понимаешь то, что мы с Лешей пишем. Слишком прямолинейно.

Не передергивай, Леша, друг мой. Ты отлично знаешь, что я понимаю ваши тексты, но не всегда принимаю те выводы, которые вам кажутся очевидными. Не всегда принимаю. Иногда.  

Шучу в ожидании ответа на свой первый вопрос. 

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Миша, за философией ты оставляешь только право задавать вопросы, давать же ответы она тобой права лишена. Прежде всего, странно, что ты не видишь в этой своей позиции парадокса Эпименида. Или и в этом ты - последователь Эйнштейна?

Алеша, тебе это привиделось в каком-то сне, дорогой. Я различаю два типа философии , в узком и широком смысле , я различаю два типа вопросов - конечные и вечные . И рассуждаю об этих введенных мной различиях. Прав философию вообще невозможно лишить, она не является субъектом права, такими субъектами являются только философы . А у меня ни сном, ни духом невозможно увидеть попытку лишить философа как субъекта каких бы то ни было прав на мысль и высказывание . Прямо наоборот, все о чем я говорю есть разворачивание основ классического европейского либерализма(не путать с американским, который никакой не либерализм, а социал-демократизм).

Истина переведена тобой всецело в разряд опиатов, которыми ведают мастера заговаривать зубы, колдуны, шаманы и наркологи. Что такое ЛК после этого? Курс анестезиологии? Многочисленные утверждения ЛК по вечным темам не претендуют на истинность? Не должны, согласно твоему кредо.  

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Наоборот, Алеша, все прямо наоборот - курс борьбы с анестезиологией там, где она претендует быть метафизикой , онтологией, вместилищем абсолютной истины . Что касается истины проверяемой, то я оставляю для нее место в рамках научных методов так, как они понимаются с Начал Ньютона вплоть до ОТО и квантовой теории. Мои утверждения претендуют на относительную истинность, и я надеюсь на то, что они верифицируются, а некоторые даже фальсифицируются.

Миша, ты опять избегаешь ответа, и я опять повторяю вопрос:

"Многочисленные утверждения ЛК по вечным темам не претендуют на истинность? Не должны, согласно твоему кредо.  " 

Алеша, как только увидел твою приписку сразу ответил.

Миша, что значит - "относительная истинность", на которую претендуют твои утверждения? Если у тебя от истины осталась только научная, все остальное переведено в анестезию, то о какой "относительной истине" можно после этого говорить? Неужели ты хочешь сказать, что написанное тобой являет научную теорию или эмпирическое знание?

Нет не все переведено, и ты это отлично понимаешь, Алеша, только абсолютные метафизические утверждения. Относительная истинность гуманитарных исследований мной имеется в виду. То есть та истинность, которая в любой момент может быть уточнена или фальсифицирована, переинтерпретирована,  благодаря более тщательному исследованию письменных источников, или обнаружению новых, которые тоже нуждаются в интерпретации. Интерпретация здесь ключевое слово. Есть дисциплина , изучающая общие механизмы понимания/непонимания/интерпретации текстов- это Общая герменевтика , основы которой заложены Ф.Шлейермахером в первой половине 19 века, затем развиты Дильтеем, Хайдеггером, Гадамером, Рикером. 

Миша, концепт falsification (опровержение фактами), введенный Поппером, как ты знаешь, относится к науке, и только к ней - он ее и определяет. Он подразумевает опору на универсальное наблюдение, как ты тоже знаешь, полагаю. За вычетом науки, никаких попперовских опровергаемостей не остается по определению. Если, по-твоему, есть еще ненаучные истины, какие-то ненаучные "относительные истины", то ты о них должен ясно сказать - на чем они основаны, почему возможны, как умещаются между науками и опиатами. В книге твоей ничего об этом не написано. И в приводимых цитатах нет и намека на таковые. А теперь ты их как фокусник вынимаешь из рукава. 

Алеша, я уже только что все сказал , а ты даже не заметил. Относительная истина ИНТЕРПРЕТАЦИИ обладает своей специфической  строгостью, не совпадающей со строгостью точных наук. Мы об этом уже говорили, и я цитировал прекрасный пассаж Хайдеггера на эту тему, и давал тебе ссылки , в том числе на Ахутина. Моя книга и так оснащена большим аппаратом ссылок, комментариев, и даже глоссарием, который тоже строится как дополнительный комментарий. О проблемах истинности я говорю в ЛК в  Вариации шестой , и не только. О герменевтике правда не говорю , так как занимался этим больше в своей первой книге "ВременнЫе структуры новоевропейской музыки". Давай ты все таки изучишь  ЛК, Может быть тогда многие вопросы отпадут сами собой. Но тут желательно достичь второй степени понимания по Тамму. Иначе опять разговор будет не о том при упоминании ЛК. 

Миша, беру одно из твоих безусловных утверждений, например вот это:

"Философия не есть место (топос) абсолютных (ой) истин (ы), пусть даже в форме языка как «дома бытия» (Хайдеггер). Философия есть место (топос) релятивизации любых абсолютов, и это позитивно в своей негативности."

Беру, и пытаюсь понять - на какого рода истинность оно претендует? Оно верифицируемо-фальсифицируемо? Наверное, нет. Это единственно-верная интерпретация чего-то? Наверное, тоже нет. Это не более чем твое произвольное суждение? Тоже наверное нет. Это еще какая-то неведомая "относительная истина", таинственным образом сбереженная тобой для этого случая? Что же это? Теряюсь в догадках. Где, между каких строк ЛК мне нужно вычитать тайну "относительных истин" Аркадьева? Или мне об истинах Аркадьева надо Хайдеггера с Ахутиным спрашивать?

Алеша, дорогой, это мое определение (одно из) философии в узком смысле, как процесса философствования, философского вопрошания о вечных, то есть вечно неразрешимых вопросах человеческого бытия. Определение,   вытекающее из всего большого рассуждения, которое развернуто в Вариации шестой ЛК. Истинно ли оно? Мне кажется, да, И это "кажется" следует из  интерпретации всех известных мне философских текстов, и из моего личного опыта философствования.  Это определение претендует на некую существенную всеобщность (перед этим я говорю о  том, что именно это вопрошание, с моей точки зрения, объединяет всех философов в воображаемую надмирную Академию). Попробуй прочесть главу целиком с карандашом. Ну, правда больше ничего сказать не в силах.

"Истинно ли оно? Мне кажется, да, И это "кажется" следует из  интерпретации всех известных мне философских текстов, и из моего личного опыта философствования."

Миша, что означает "кажется истинным", когда подразумеваемая здесь "относительная истина" тобой не определена? Чем "кажется истинным" отличается от "нравящегося Аркадьеву"? Без решения этого вопроса все твои построения самоупраздняются как парадокс Эпименида, чистый произвол или абсурд. Ответ "читайте классиков внимательнее" рассматривается как банальная увертка, дорогой. 

Истинность в неточных науках есть убедительность интерпретации. Пожалуй пока ничего большего сказать не могу. Потому как уже почти пять утра :) Отползаю...

Чтож, отсутствие ответа на мой первый вопрос достаточно убедительно, хотя и оставляет некоторый простор для интерпретаций...

Леша, завтра отвечу подробно!и Это ж вы меня раздергиваете на скорость, а тут нужно по полочкам разложить не спеша. Пополз, вспомню как спят

Добрых снов, Миша. 

Как проснешься: чем твоя "убедительность интерпретации" отличается от "берите, кому нравится"? Философия, мол, есть то-то и то-то или что нибудь другое произвольное. Так, что ли? Вообще, истинность не может базироваться на убедительности - отношение между ними строго обратное. Убедительно то, что проходит тест на истинность. 

Не могу держаться на ногах, но перед падением отвечу ссылкой на авторитет. Из статьи А.А.Успенского Ссылка

"..что же такое доказательство. Хотя, как мы отмечаем в самом начале настоящего очерка, неправильно полагать, что в математике все доказывается, нет сомнений, что понятие доказательства играет в математике центральную роль. «Со времен греков говорить „математика" — значит говорить „доказательство"» — так начинает свои «Начала математики» Николай Бурбаки [6, с. 23]. Вместе с тем мы отмечали, что понятие доказательства не принадлежит математике (математике принадлежит лишь его математическая модель — формальное доказательство). Оно принадлежит логике, лингвистике и больше всего — психологии.

Итак, термин «доказательство» — один из самых главных в математике — не имеет точного определения. А приблизительное его определение таково: доказательство — это убедительное рассуждение, убеждающее нас настолько, что с его помощью мы способны убеждать других [12]."

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

"...доказательство — это убедительное рассуждение, убеждающее нас настолько, что с его помощью мы способны убеждать других." 

Замечательно и правильно. Здесь видно, что доказательство и истина есть не одно и тоже и что само понятие истины требует существования Абсолюта. Без Него остаются только колеблющиеся, как тростник человеческие мнения. 

И также ясно. что доказать ничего с несомненностью нельзя, (уж тем более Абсолют), ибо. если у человека есть причина что то отрицать, никакой логический довод его не убедит. 

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Миша, это ответ не на тот вопрос. Как проснешься, перечти и подумай, пожалуйста, прежде чем отвечать. А то зеленого горошку может не хватить :)

Алеша, тут я спрошу тебя, перефразируя барона Понтия фон Пилатского: что же есть истина с твоей точки зрения, сын мой человеческий? Связана ли истинна с истинностью, и если да, то как ? Не через силлогистику ли Аристотеля и математические теоремы Тарского, например?

Миша, мы же сейчас твою книгу обсуждаем. Вышла твоя большая книга, там ты много чего написал интересного. Меня можно спросить, когда мы закончим хотя бы по первому кругу с ЛК. Потом пожалуйста. Так что, не увиливайте от ответа за сказанное, отче.  

Ни в коей мере не увиливаю , Алеша. Действительно не знаю, как ответить на твой вопрос, не выяснив, что ты подразумеваешь под истиной, и Леша тоже. Почему ты считаешь , что она находиться в обратных отношениях с доказательством, убедительностью?

Для меня истина напрямую связана с убедительностью : истинно то, что принимается сейчас или в будущем может быть принято как убедительное максимальным большинством людей при обязательном соблюдении определенных рациональных процедур проверки на убедительность (истинность) : например процедура доказательства в математике, сочетание теории и эксперимента в точных естественных науках, сочетание процедуры перекрестного допроса и совета присяжных в суде, рациональных (близких к криминалистике) процедур интерпретации письменных источников и археологических исследований в истории, специфическая процедура логической (как формальной, так и диалектической)  верификации философского рассуждения, и так далее.  Что же истина для тебя? Может быть тебе и Леше удастся заставить  меня скорректировать  представления об истинности. Я на некоторое время возьму тайм-аут для ответа на два первых больших  вопроса Леши Цвелика. Физически не успеваю отвечать, а не ментально. 

Конечно, Миша - тайм-ауты всегда на усмотрение. Но вопрос ты поставил неверно. Причем тут - "для меня", когда речь идет о твоих концептах? Или ты уже забыл цепочку вопросов? Посмотри по постам, если забыл, и ответь - что за зверь твоя "относительная истина", которую ты приберег для ЛК. Если еще раз скажешь, что "убедительность" - готовь горошек, чесслово.  

Ага, Алеша, убедительность. Горошек закуплен, лысина готова к посыпанию.

Итак, Миша, ты утверждаешь, что "относительная истина", которой, как ты надеешься, обладает твоя книга с ее многочисленными ненаучными утверждениями, есть ни что иное, как убедительность. И никакой другой истинности, кроме как убедительности, для твоих неверифицируемых/нефальсифицируемых утверждений у тебя не предусмотрено. 

Давай посмотрим, какую же цель ты себе ставишь, стремясь к убедительности и надеясь на нее. Прежде всего - какими средствами ты хочешь убедить своих читателей? Ведь не какими попало, наверное? И даже весьма убедительные средства, полагаю, будут тобой отброшены, если ты увидишь их ложными? И более того, попытаешься разоблачить их ложь, наверное - особенно если она убедительна? Сделаешь это и в том случае, если гораздо выгоднее для убедительности книги было бы оседлать популярную, соблазнительную ложь? Иначе ты попал бы в малоприятную кампанию демагогов, мракобесов, софистов, бесстыдных идеологов, пропагандистов и всякого рода фальшивомонетчиков, где я тебя представить никак не могу. Но тогда и получается, что не любая убедительность для тебя цель, а убедительность в истине. Значит, истина первична по отношению к убедительности, и убедительность никак не может быть дефиницией истинности, даже и "относительной". 

А раз так, то мы снова возвращаемся к тому же самому вопросу - на какую же "относительную истинность" своей книги ты надеешься? Что такое - эта твоя "относительная истинность"? Не выдумал ли ты несуществующее, пытаясь выкрутиться из той эпименидовской ловушки, в которую сам себя загнал?  

Алеша,  пока не дашь себе труд прочитать и перечитать внимательно книгу( ибо чтение и перечитывание  с моей точки зрения,  синонимы) , обсуждение этих вопросов мне кажется беспредметным. Могу сказать только, что : Сказка ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок. 

Ей Б-гу, я уже ответил на эти твои вопросы в предыдущих постах.  Ты просто не видишь. Слепое пятно. 

Миша, я задал тебе вопрос о твоем учении об истине - на какого рода истинность оно претендует? Ты ответил - на относительную истинность. На вопрос, что же есть эта твоя "относительная истина" ты ответил - убедительность. Когда я показал тебе негодность этого определения, ты посоветовал читать с карандашом книгу. В книге твоей никакой "относительной истины" нет - хоть с карандашом, хоть без. Если ты и теперь не видишь того тупика, в который себя загнал, мне добавить нечего. 

Алеша , если ты действительно хочешь, чтобы я увидел предполагаемый тупик, который видишь ты, ответь хотя бы на те вопросы, которые я ТЕБЕ задавал в ходе этого нашего диалога. Хотя бы на вопрос как ты понимаешь истину, и какого типа связи между истиной , убедительностью , доказательностью, интерпретацией. Но не примешивай пока сюда оценки ЛК, мы же договаривались , что это возможно только после изучения. И ты мне обещал.

Вопросы по книге следует задавать ее автору. Ответы автора отсуммированы. Если они тебе не нравятся - продумай ситуацию. Если нравятся - мне добавить нечего, и более вопросов у меня по прочтенной мною книге не будет.

То есть ты отказывается отвечать на мои вопросы... Грустно

Твоя прискорбная реакция на проведенное рассуждение не позволяет мне продолжать дискуссию, Миша.  

Твоя реакция, Алеша, мне совершенно непонятна , неожиданна, кажется иррациональной. Мои вопросы тебе связаны с желанием понять, и надеждой на понимание. Мои ответы тебе искренни, и определяются только уровнем моего понимания.

Если ты полагаешь , что у меня другие мотивы, тогда действительно, дискуссия становится бесполезной. Очень жаль. 

Есть некие минимальные условия понимания, без выполнения которых дискуссия бессмысленна, Миша. По-моему, это очень рациональная мысль. Посмотри на прошедший обмен постами, может сдвинешься в какую сторону. Пока же я смысла продолжать не вижу.

Прости, Алеша, сейчас ты не последователен и высокомерен. Не люблю этого слова, но все это очень смахивает на гордыню в старом евангельском смысле. Надоела дискуссия ? ОК.

Алексей,  а что если бы задать тот же вопрос об истинности  Киркегору или Шестову? или даже Бердяеву с его Третьим Заветом? В каком смысле можно говорить об истинности или ложности таких философских посторений: " МИР ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА двойствен в соответствии с двойственностью его позиции. Позиция человека двойственна в соответствии с двойственностью основных слов, которые он может произносить. Основные слова суть не единичные слова, а словесные пары. Одно основное слово - это пара Я-ТЫ. Другое основное слово - пара Я-ОНО; причем можно, не меняя этого основного слова, заменить в нем Оно на Он или Она. Тем самым Я человека также двойственно. Потому что Я основного слова Я-ТЫ другое, чем Я основного слова Я-ОНО."

Володя, вопрос об истинности - один из главнейших филосфских вопросов, разумеется. ЛК предлагает свой ответ на него. Я попросил применить этот ответ к основным положениям самой ЛК. Что получилось - ты видишь. При чем тут перечисленные тобой авторы - не понимаю. О каждом из них можно долго и с интересом разговаривать, но меня интересовала в данном случае ЛК, а не вся философия. 

Мои пять копеек.

У меня нет решительно никаких credentials вмешиваться в ваш спор, друзья мои. Я не философ, не читал книг, на которые вы ссылаетесь, а, если читал, то забыл, парадокса Эпименида не знаю, Я даже не естествоиспытатель и о квантовой физике знаю лишь, что свет распостраняется и волнами и частицами, т.е. и непрерывно и дискретно, чего представить себе не могу, но доверяю экспертам. Короче, безнадежный гуманитарий, прчем низшего, нефилософского класса. И если вмешиваюсь, то лишь потому, что никак не уразумею, как вы, опираясь НА ОДНИ И ТЕ ЖЕ ФАКТЫ, ввязались в спор, не имеющий решения, оказавшись на пусть дружеских ножах друг с другом.

Вот как я понимаю ваш спор. Миша гоаорит, что есть ДВЕ истины. Одна простая, очевидная (ИПО), о том, как сеять хлеб и строить космические корабли, как жарить картошку и полететь на Марс. Эта ИПО -- удел науки, т.е. постигаема. Нет слов, наука еще мало что постигла. Например, ей как до звезды небесной далеко, до самой даже идеи, на какую другую планету какой другой звезды придется переселяться человечеству, когда наше светило начнет гаснуть (а оно ведь начнет).Но в принципе мы уверены, что наука способна постигнуть и эту истину.

Есть,однако, другая АБСОЛЮТНАЯ Истина, к ведомству которой относится, например, смысл жизни. И смерти. Иначе говоря, все, что уму -- и науке -- непостижно. Та самая, о которой спросил Иисуса Пилат. Иисус не ответил. А что мог он ответить Пилату: Истина --это я? Представьте, что сказал бы на это Пилат.

Но Миша не Иисус. И он отвечает: так устроен язык человеческий (и разум), что не может не вопрошать, подобно Пилату, что есть ИСТИНА? Для того философия и существует. Но в том-то и состоит катастрофа, что ответа на свой отчаянный вопрос, получить он не может.

Нет спора, можно и ответить, как в других обстоятельствах ответил бы Иисус и как отвечаете Мише вы, оба Алексея. Но это уже не по ведомству философии и уж тем более науки. Это по ведомству веры.

Вы утверждаете, что философия, неспобная ответить на последние вопросы -- абсурд. А Миша говорит, что абсурд этот и есть катастрофа.

Извините, если я непростительно (простите за двойную тавтологию)упростил ваш спор.Просто мне кажется, что решения он не имеет. Да, вы опираетесь на одни и те же факты, но говорите на разных языках. Как сказал старый ребе обоим спорщикам: и ты тоже прав, сын мой.

Александр Львович, я со своей стороны совсем не напираю на такие общие вещи, как критерий истины. Моя позиция тут такая, что никакое рассуждение не может начаться с нуля, а начинается с чего то. Вот мне и хотелось прояснить эту отправную точку, с которой Миша начинает свое рассуждение. Мне кажется, я от него этого добился и вполне удовлетворен его ответами. 

Дорогой Александр Львович, мне очень понравилось, как Вы сформулировали вопрос, и я решил поместить этот Ваш пост в свой блог, вместе с моим на него ответом и ответами Миши и Алеши, которым я предложил присоединиться. Пишу! 

Дорогой Саша,спасибо! замечательное прояснение! Эта формулировка мне кажется блестящей :

"Вы утверждаете, что философия, неспобная ответить на последние вопросы -- абсурд. А Миша говорит, что абсурд этот и есть катастрофа."

А я, не требуя от Миши ответов на последние вопросы, которые он готов дать без всякой просьбы с моей стороны, всего лишь добивался ясной формулировки его исходной позиции. В чем и преуспел.

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Александр Львович, это не пять копеек, это пять рублёв! Причем старыми! Замечательная реплика, много всего проясняющая.

Впрочем, одно Ваше утверждение, как тут любят говорить, никакой  истинности не предполагает, а упирает на пресловутую "убедительность", стало быть вообще недоказуемо и нефальсифицируемо, а именно: "Но Миша не Иисус."  

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Да , я Иисус . Дель-Джезу Гварнериевич Навин. 

Миша, а можно все навсегда релятивизировать и больше уже не беспокоится? 

Вопрос и ответ.

Дорогой Миша,

В своей книге ты часто упоминаешь смерть. В своем частном письме я задал тебе вопрос по этому поводу и оказалось, что ты употребляешь это слово в виде технического термина означающего (цитирую) 

"Про смерть я говорю только как тот предел за которым уже не будет языка, и не будет языкового различения. А следовательно самого противопоставления жизни и смерти. Именно от противопоставления, от двойственности (любой двойственности ) человек бессознательно бежит, даже тогда, когда об этом абсолютно не думает. За него думает человеческая культура, с ее бесконечными текстами на всех языках , в которых мы видим следы универсальной оценки двойственности как зла, или как греха , или как смерти, или как падения , как того, что нужно преодолеть."

Итак, правильно ли я понимаю, что слова  "Момент возникновения структуры архаического космоса есть косвенное описание появления человека говорящего и осознающего смерть," следует понимать, как 

"Момент возникновения структуры архаического космоса есть косвенное описание появления человека говорящего и осознающего существование предела, за которым не будет языка и не будет языкового различения."

Далее, правильно ли я понимаю, что, когда я стал человеком говорящим (в 2 года), я также осознал "существование предела, за которым не будет языка и не будет языкового различения." 

Когда я тебя спросил, откуда мы знаем про этот предел, ты ответил:

"Потому что язык, именно язык, человеческий, фонематический и самореферентный, а других человеческих языков мы не знаем, Леша, это деятельность напрямую связанная с деятельностью наших органов речи и определенных лобных областей мозга. "

Правильно я понимаю, что в 2 года я уже знал, что мой язык есть деятельность, "напрямую связанная с деятельностью наших органов речи и определенных долей и т.д." и логически вывел отсюда, а также из факта неизбежного распада моего физического тела (о котором, я разумеется, тоже знал)  существование вышеупомянутого предела?

Или это все за меня сделала человеческая культура? 

Ты спрашиваешь, верно ли, что я имел в виду следующее:  

"Момент возникновения структуры архаического космоса есть косвенное описание появления человека говорящего и осознающего существование предела, за которым не будет языка и не будет языкового различения."

В принципе верно, но нуждается в существенной поправке: человека не УЖЕ И СРАЗУ осознавшего существование этого предела, а , благодаря языку, попавшему в ситуацию , когда такое осознание оказывается возможным. 

Соответственно,  в свои 2 два года ты еще НЕ ЗНАЛ, что твой язык есть такая специфическая деятельность , но УЖЕ попал в ситуацию, когда осознание этого стало возможным . При этом бессознательно различающая функция языка  заставила тебя переживать драму разрыва, не отдавая себе отчета о самой структуре этого переживания и его причин.

Но человеческая культура , мифы, истории, тексты, искусство фиксирует и отражают (в том числе в форме архетипов коллективного бессознательного ) драму разрыва между бессознательным и сознательным (языковым) в человеке.  И по этим следам мы считываем и начинаем понимать как общечеловеческий , так и свой личный опыт разрыва . 

"При этом бессознательно различающая функция языка  заставила тебя переживать драму разрыва, не отдавая себе отчета о самой структуре этого переживания и его причин."

Миша, на таком песке ты возводишь свое здание? Открытие человеческого бессознательного есть бесценный подарок  для псевдонауки, позволяющей извлекать из него все что угодно. 

Пережил драму, а сам не заметил, пережил другую, которую заметил и запомнил на всю жизнь, но про эту дяди в очках не говорят, т.к. она не вписывается в их теорию... 

Вписываются все драмы, Леша, и сознательные и бессознательные. Все имеют одну структуру.

Всё проще, чем ты думаешь. Пример: к трем годам ты владеешь родным языком практически полностью. Это значит, что в 3 года грамматикой, синтаксисом, фонетикой языка ты владеешь бессознательно. Только в школе, изучая грамматику своего и чужого языка, ты осознаешь, чем ты, собственно, владеешь. То же касается и твоих переживаний. Они обладают своей структурой , которую ты не осознаешь до поры до времени, но при усилии рефлексии, чтении художественной литературы и поэзии, отражаясь и формируюясь душевно, благодаря героям и лирическим высказываниям, ты постепенно сознаешь, как устроен твой мир переживаний, и часто задним числом осознаешь, что же и как ты переживал раньше. Но есть уровень переживаний, когда и этого недостаточно, когда для того, чтобы их осознать, нужно изучать их грамматику, структуру.  При достаточно упорном и методичном движении в этом направлении, ты  сталкиваешься с уровнем универсальных структур человеческих переживаний. И обнаруживаешь, осознаешь эти структуры и уровни в себе, осознаешь именно как универсальные, общечеловеческие струкутры (подчеркиваю - структуры, это не то же самое, что сами переживания). Это я тебе совсем упрощенную схемку нарисовал. 

Леша, критерии научности в гуманитарных науках отличаются от таковых в точных. Невероятно опрометчиво, и по-красоткински наивно, при этом агрессивно и контрпродуктивно говорить так. Тогда вся филология, вся история,  вся  история культуры, все науки о духе окажутся у тебя псевдонауками.   

Эту реплику поддерживают: Владимир Генин

Миша, я далек от того, чтобы отрицать ценность гуманитарных дисциплин. Но чем "неточнее" науки, тем более проблематичными становятся те результаты, на которые они претендуют и тем осторожнее нужно ими оперировать. Это объективная трудность. Поэтому особенно важно, чтобы изначальные предположения той или иной теории были абсолютно ясны, чтобы каждый мог судить, являются ли они для него убедительными или нет. Всеобщей убедительности достичь, конечно,  нельзя.

Ты очень хорошо мне объяснил, на чем основывается твоя теория и я тебе благодарен. Ты также продемонстрировал, как она работает на интерпретации космогонических мифов. 

Из твоих совершенно ясных объяснений и последующего анализа мифов я понял, что твоя теория является фантастической и ДЛЯ МЕНЯ совершенно не убедительна. Утверждение о том, что человек (ребенок) может не заметить важнейшую в своей жизни драму, а множество других событий, которые ярко отпечатались в его памяти бессознательно, считать неважными, не обладает для меня никакой убедительностью. 

По моему мнению твой анализ мифов игнорирует их явно выраженное содержание, подменяя его догадками, подгоняющими их под твою теорию. 

Леша, друг мой, сначала прочти книгу. Ответь мне хотя бы десятой долей того, что я,как читатель, сделал для тебя без всякой просьбы с твоей стороны. Это последний (он же первый) аргумент , который у меня остался в ожидании твоего понимания. 

Миша, я стараюсь. Поэтому и задаю вопросы. Спасибо за терпеливые и ясные ответы. 

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Алексей, но это совершенно ясно -  что ребенок употребляет слово "смерть", еще не пережив драму. Некоторые перживают ее очень рано -  лет в 6, но большинство -  в 12. 

"Том и отец шли дальше по тихой, податливой земле.

— На свете нет кружева тоньше, — негромко сказал отец. И показал рукой вверх, где листва деревьев вплеталась в небо — или, может быть, небо вплеталось в листву? — Все равно, — улыбнулся отец, — все это кружева, зеленые и голубые; всмотритесь хорошенько и увидите — лес плетет их, словно гудящий станок. — Отец стоял уверенно, по-хозяйски, и рассказывал им всякую всячину, легко и свободно, не выбирая слов. Часто он и сам смеялся своим рассказам, и от этого они текли еще свободнее. — Хорошо при случае послушать тишину, — говорил он, — потому что тогда удается услышать, как носится в воздухе пыльца полевых цветов, а воздух так и гудит пчелами, да, да, так и гудит! А вот — слышите? Там, за деревьями водопадом льется птичье щебетанье!

Вот сейчас, думал Дуглас. Вот оно. Уже близко! А я еще не вижу… Совсем близко! Рядом!

— Дикий виноград, — сказал отец. — Нам повезло. Смотрите-ка!

Не надо! — ахнул про себя Дуглас.

Но Том и отец наклонились и погрузили руки в шуршащий куст. Чары рассеялись. То пугающее и грозное, что подкрадывалось, близилось, готово было ринуться и потрясти его душу, исчезло!

Опустошенный, растерянный Дуглас упал на колени. Пальцы его ушли глубоко в зеленую тень и вынырнули, обагренные алым соком, словно он взрезал лес ножом и сунул руки в открытую рану.

 — Мальчики, завтракать!

Ведра чуть не доверху наполнены диким виноградом и лесной земляникой; вокруг гудят пчелы — это вовсе не пчелы, а целый мир тихонько мурлычет свою песенку, говорит отец, а они сидят на замшелом стволе упавшего дерева, жуют сандвичи и пытаются слушать лес, как слушает он. Отец, чуть посмеиваясь, искоса поглядывает на Дугласа. Хотел было что-то сказать, но промолчал, откусил еще кусок сандвича и задумался.

— Хлеб с ветчиной в лесу — не то что дома. Вкус совсем другой, верно? Острее, что ли… Мятой отдает, смолой. А уж аппетит как разыгрывается!

Дуглас перестал жевать и потрогал языком хлеб и ветчину. Нет, нет… обыкновенный сандвич.

Том кивнул, продолжая жевать.

— Я понимаю, пап.

Ведь уже почти случилось, — думает Дуглас. Не знаю, что это, но оно большущее, прямо громадное. Что-то его спугнуло. Где же оно теперь? Опять ушло в тот куст? Нет, где-то за мной. Нет, нет, здесь… Тут, рядом. ....

В другое время Дуглас бы только презрительно фыркнул — ну да, мол, снежинка, как бы не так. Но сейчас на него мчалось то, огромное, вот-вот обрушится с ясного неба — и он лишь зажмурился и кивнул.

Том до того изумился, что даже перестал собирать ягоды, повернулся и уставился на брата.

Дуглас застыл, сидя на корточках. Ну как тут удержаться? Том испустил воинственный клич, кинулся на него, опрокинул на землю. Они покатились по траве, барахтаясь и тузя друг друга.

Нет, нет! Ни о чем другом не думать! И вдруг… Кажется, все хорошо! Да! Эта стычка, потасовка не спугнула набегавшую волну; вот она захлестнула их, разлилась широко вокруг и несет обоих по густой зелени травы в глубь леса. Кулак Тома угодил Дугласу по губам. Во рту стало горячо и солоно. Дуглас обхватил брата, крепко стиснул его, и они замерли, только сердца колотились, да дышали оба со свистом. Наконец Дуглас украдкой приоткрыл один глаз: вдруг опять ничего?

Вот оно, все тут, все как есть!

Точно огромный зрачок исполинского глаза, который тоже только что раскрылся и глядит в изумлении, на него в упор смотрел весь мир.

И он понял: вот что нежданно пришло к нему, и теперь останется с ним, и уже никогда его не покинет.

Я ЖИВОЙ, — подумал он.

Пальцы его дрожали, розовея на свету стремительной кровью, точно клочки неведомого флага, прежде невиданного, обретенного впервые… Чей же это флаг? Кому теперь присягать на верность?"

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Володя, замечательный рассказ. Я именно и утверждал, что ребенок переживает драму смерти уже будучи совершенно сознательным человеком. Я очень хорошо помню, как это произошло со мной, мне было, наверное лет 9 или 10. До меня тогда в первый раз дошло. 

У меня яркие, ярчайшие воспоминания о детстве, оно было очень счастливым из за той любви, которой я был окружен, хотя и бедным.  Я всегда ощущал, что я "родом из детства", эти формирующие моменты всегда, всю жизнь мною ясно, отчетливо переживались. Если Эдем и вызывает у меня какие то ассоциации, то это именно образы детства, а не какого то "доречевого состояния". 

Эта самое бессознательное желание вернуться в "доречевое состояние", на котором покоится вся Мишина концепция, есть плод длинной цепочки интерпретаций. В любом звене этой цепочки можно было ошибиться и результат выглядит неубедительно. 

Вот аргумент из области, с которой Миша совершенно незнаком. Опыт посмертия. Люди, возвращенные к жизни после клинической смерти, описывают встречи "на той стороне". Таких свидетельств тысячи, есть веб сайты, где люди оставляют их анонимно. Допустим это их фантазии, но эти фантазии говорят о том, чего человек действительно желает, как он подсознательно понимает "рай". Так вот, опыт посмертия есть опыт не "доречевого состояния", а безусловной любви. 

Леша, и я тебе благодарен за терпеливые попытки заставить меня найти ясные и краткие аргументы. И Алеше тоже благодарен. Я учусь как всегда медленно, но зато упорно.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

 Тут мне  из Одессы прислали реплику: "Интересно получается: гуманитарные рассуждения для тех, кто стоит на строго научных позициях и выводит из них Бога - недостаточно строги?! Хочу пригласить их с этой хохмой в Одессу!"  

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Истина и истина

Слова Нильса Бора (не как авторитета, а как близкого по духу собеседника), которые отражают самую суть дополнительности и моей гносеологической (эпистемологической) и этической позиции:

There are trivial truths and the great truths. The opposite of a trivial truth is plainly false. The opposite of a great truth is also true. Read more at http://www.brainyquote.com/quotes/authors/n/niels_bohr.html#ErMqozdiQZSISyVz.99

The opposite of a fact is falsehood, but the opposite of one profound truth may very well be another profound truth. Read more at http://www.brainyquote.com/quotes/authors/n/niels_bohr.html#ErMqozdiQZSISyVz.99

Есть два вида истины — тривиальная (ясная), которую отрицать нелепо, и глубокая, для которой обратное утверждение — тоже глубокая истина.

Другой, комментирующий первый, перевод: 

Противоположность  ясного высказывания — ложное высказывание. Но противоположностью глубокой истины может быть только другая глубокая истина.