Все записи
10:02  /  19.11.13

3528просмотров

Лингвистическая катастрофа. Отрывки из книги. II

+T -
Поделиться:

 

ИСТОРИЯ ЧЕЛОВЕКА КАК РАЗРЫВНАЯ СТРУКТУРА (ПРОДОЛЖЕНИЕ; НАЧАЛО ЗДЕСЬ)

Возникновение христианства в недрах Ветхого Завета в этой перспективе выглядит закономерно. Христос оказывается той уникальной онтологической точкой, где экзистенциально и логически завершается, снимается диалектика Книги. Христос — «второй», или «последний Адам» в интерпретации апостола Павла

«...Первый человек Адам стал душою живущею; а последний Адам есть дух животворящий... Первый человек — из земли, перстный; второй человек — Господь с неба. (1 Кор 15, 45-49), и ранних отцов Церкви (Ириней Лионский, II век от Р.Х.), и тем самым провозвестник Царствия Божьего (Дня Яхве) как завершения «стрелы исторического и космического времени».

Если эта логика релевантна, то почему в таком случае христианство было отторгнуто и не принято сознанием, которое его породило? На этот вопрос можно пытаться ответить только тогда, когда удастся прояснить особенность ветхозаветной культуры. Как мне кажется, исключительная конфликтность, напряженность древнееврейской культуры, драма ветхозаветного сознания могут свидетельствовать о разрыве, произошедшем в ткани исторической и культурной жизни древних палестинских народов. Я предлагаю следующую интерпретацию: некогда произошло «стадиальное наложение культур», или, говоря иначе, «наложение времен». Строгая и рефлективная монотеистическая концепция — это идея явно «осевого» характера. Но народ израильский, несомненно, является носителем мощного «доосевого» сознания1. Здесь впервые отчетливо различим факт «инъекции», разрыва, наложения осевого времени на время доосевое, грубо говоря, наложение конца «стрелы исторического времени» (условного конца) на ее условное начало. В результате наложения и мог произойти упомянутый разрыв относительной непрерывности доосевой культуры.

В Книге происходит постоянная и смертельная война между «чистым» монотеизмом и упорным «язычеством»2. Эта драматическая борьба происходит в глубинах экзистенции ветхозаветного человека. Эта борьба, где ареной служит душа каждого человека, проявляет себя в исторических катаклизмах древнееврейского народа. Его историческая судьба становится прообразом разрывных катастрофических процессов человеческой истории, процессов, которые приведут, в конце концов, к возникновению всемирной цивилизации и катастрофам ХХ в.

Попытка описать механизм этого наложения приводит к двум противоположным, но, возможно, дополнительным гипотезам:

А. Первое столкновение язычества и монотеизма связано с контактом палестинских племен с великой речной ирригационной (по классификации Л. Мечникова3) культурой Древнего Египта. Египет уже в XV–XIV вв. до Р. Х. подошел к «осевой» идее единого Б-га. Речь идет о попытке религиозного переворота Аменхотепа IV — Эхнатона (XVIII династии).

Культ Атона-Солнца носил, судя по всему, весьма радикальный характер, вплоть до запрещения изображать самого Атона (не говоря уже о других богах), так как «истинный Бог не имеет формы». Атон почитался также как творец всего сущего. Таким образом, Египет мог стать генератором классической монотеистической идеи.

Так, вероятно, было брошено опасное зерно в «девственную» почву культуры палестинских племен. Это косвенно подтверждается в частности этимологическим сходством имен: Атон — Адон — Адонаи, или предположением о влиянии большого гимна Эхнатона Солнцу на создание 104-го (103-го) псалма4.

Египет, как мы знаем, не принял рожденную им самим идею. Похоже, что здесь сработал механизм игнорирования, отторжения нового в рамках традиционной культуры, хотя сама внутренняя динамика неуклонного разворачивания рефлективного горизонта привела к рождению «осевой» по характеру идеи. В противоположность Египту, палестинские народы приняли «инъекцию», «прививку» этой идеи именно потому, что она была «внешней» и не была заранее заблокирована механизмами ритуально-государственной традиции (вследствие отсутствия жестких ритуализирующих государственных институтов, подобных египетским). Идея была активно воспринята на сознательном и «текстовом» уровнях, но на уровне бессознательном, экзистенциальном это привело к глубоким конфликтам. Гипотезу косвенно подтверждают датировки древнейших книг Ветхого Завета (ок. XIII в. до Р. Х.), «египетское» происхождение Моисея, египетское пленение5.

Полное «теоретическое» осознание и теологическое принятие единобожия было закреплено уже гораздо позже, при контакте с Вавилоном, во время и после второго великого плена в VI веке до Р.Х.

Предложенная гипотеза была, так сказать, «внешнего» типа. Возможна «внутренняя» гипотеза.

Б. Религиозная и интеллектуальная древнеиудейская элита генерировала монотеистическую идею, и она вошла во внутренний конфликт с «доосевым» сознанием большинства. Эта гипотеза позволяет подойти к более тонкому пониманию внутренней временнòй структуры культурной традиции. Культура как целое (в синхронии) это не точка на «стреле времени», двигающейся к осевой эпохе. Культура, взятая в синхронном срезе, оказывается неодновременным, не моностадиальным, не точечным образованием, но политемпоральным, тем самым диссонатным «аккордом». Это связано с тем, что разные слои культуры, разные ее представители могут находиться на различных, часто весьма удаленных друг от друга стадиях развертывания рефлексии, чем и определяется их неодновременность на стреле стадиального развертывания.

Мне представляется, что эти гипотезы носят дополнительный  друг другу характер. Не исключено, что духовная жреческая элита древнееврейского народа одновременно и породила, и заимствовала идею единобожия. Так или иначе, произошло «наложение времен», повлекшее за собой разрыв внутри архаической традиции. Идея была рождена и брошена на почву, которая в силу своей относительной «нетронутости» дала необычные всходы. Более «примитивное» и менее институализированное сознание древнееврейского народа с исключительной экспрессией восприняло культурно-религиозную инъекцию, пытаясь адаптировать реальность, стадиально удаленную на столетия.

Восприятие монотеизма сделало крайне конфликтным, разрывным существование культуры в целом, так как дегармонизировало, деструктурировало ее традиционный культурный инструментарий, что привело к трагически безуспешным попыткам его восстановления. Отсюда постоянная драма «соскальзывания» сквозь образовавшуюся «трещину» к языческим представлениям и ритуалам, за что следовали бесконечные кары и пророческие инвективы, сопровождавшиеся всплесками массовых эсхатологических переживаний, типологически предвосхитивших аналогичные массовые кризисы западноевропейского средневековья 1000 и 1500 гг. от Р. Х.

В этом контексте можно понять и механизм отторжения иудео-христианства от иудаизма. По той же причине, по которой христианская религиозная идея возникла, она и была отторгнута. Традиция иудаизма определялась, и в большой степени определятся до сих пор эсхатологическим ожиданием. Сложилась стойкая многовековая традиция ожидания Мессии и Дня Яхве, провозглашенных пророками, и это стало основным способом склейки экзистенциальных разрывов. Но когда очередной разрыв и результат этого ожидания (идея богочеловечества и мессианства Иисуса Христа) оформились в конкретную новую религиозную реальность, радикально снимающую процесс ожидания, она была отвергнута. Традиция ожидания оказалась здесь мощнее результата ожидания.

Итак, мы обнаружили, что, вероятно, в одной из древних культур произошло стадиальное наложение и «инъекция» более зрелой культуры в тело более молодой, возник наблюдаемый разрыв непрерывности. Принципиально важно, что это было именно «сильное» временнòе наложение6, глубокая инъекция осевого сознания в доосевое. В результате этого процесса произошла экзистенциальная и историческая хаотизация и динамизация древнееврейской культуры, что выразилось, в частности, в возникновении уникальных разрывных профетических идей и образов, повлиявших на все дальнейшее развитие человечества.

С этой точки зрения особенно значим контакт эллинистическо-римской цивилизации с ветхозаветной традицией и христианством. Этот контакт привел к образованию средиземноморской христианизированной Римской империи.

С определенными оговорками можно считать, что на этом первая волна всемирной истории подошла к концу. Все осевые культуры средиземноморского региона (и, частично, великие восточные культуры) образовали некий относительный синтез и подошли к тому пределу, когда рефлексия разрыва и экзистенциальная конфликтность достигли апогея, а инструментарий онтологической гармонизации (мировые религии спасения) по своей мощи был достоин этого уровня напряжения.

То, что произошло далее, определило облик всей последующей истории человечества. Падение Римской империи под ударами варварских германских племен в V веке, через три века завершенное со стороны Пиренеев мусульманами, привело к центральному видимому разрыву в ткани мировой истории.

Этот разрыв — следствие стадиального наложения и инъекции, в результате которой «предосевое» родовое сознание германцев получило в наследство весь сложнейший комплекс стареющей позднеантичной христианизированной культуры. Племена, жившие или осевшие в эпоху Великого переселения народов на территории громадной империи, должны были пройти собственный путь к осевому времени.

Но, разрушив и одновременно неизбежно унаследовав древнейшую культуру, они себя, не ведая того, распяли на кресте чужой мудрости, которая и типологически и стадиально была от них удалена. В результате травматической инъекции поздних стадиальных «ферментов» в ткань молодых культур возникла новая ситуация. Начавшаяся еще в эпоху римских завоеваний постепенная взаимная диффузия духовных, религиозных и социальных форм послеосевой, сильно рефлектированной и «урбанизированной» эллинистически-римской христианской культуры и энергичной молодой предосевой культуры кельтов и германцев с их родовым и архаичным мифологическим сознанием, привела к возникновению совершенно нового феномена. Этот новый феномен — западноевропейское средневековье.

Тысячелетие средневековья можно уподобить алхимической колбе, в которой смешались и «варились» два сильнейших реактива. В результате «сварилась» новая (океаническая) европейская культура, сверхдинамизм которой захлестнул весь мир. Все особенности европейского человечества Нового и Новейшего времени есть следствие очередного, исторически определяющего разрыва непрерывности: экзистенциальной драмы средневековья. Последняя спровоцирована «шоковой инъекцией», которую получило варварское «коллективное бессознательное», то есть вся культурная экзистенция в результате ее христианизации и «романизации», а также встречным процессом интенсивной варваризации христианской церковной культуры.

Еще одним активизирующим процесс «реактивом» было не столь интенсивное, но, несомненно, важное присутствие высоко рефлектированного арабско-исламского аристотелизма, арабской математики и алхимии сначала на Пиренейском полуострове, затем в схоластической университетской и аристократической  культуре всего Запада.

Проследить «алхимические превращения» западноевропейской культуры можно на нескольких небольших примерах (здесь я следую за А. Гуревичем и Элиаде). Обратим внимание на такое характерное (и давно вызывающее пристальный интерес медиевистов) явление, как «охота на ведьм».

Она разразилась на самом взлете Ренессанса. 1487 год (уже написаны «Венера» Боттичелли и «Мадонна Литта» Леонардо) — издается «Молот против ведьм» Г.Инститориса и Я.Шпренгера.

Церковные институты и церковная мысль руководят «охотой на ведьм» на протяжении всей «эпохи взлета культуры и гуманизма». Провозвестник «единой религии» и гуманист Жан Бодэн, чьим именем названо бельгийское общество по изучению юридических и политических институтов, был автором трактата «Демономания ведьм», в котором утверждалась необходимость войны с колдовством с помощью костров, пыток и доносов. Трактат появился в 1580 г. В эпоху раннего и высокого средневековья отношение католической христианской церкви к этой проблеме было совершенно иным. Сама вера в колдовство и ведьм оценивалась как языческий пережиток и суеверие. На тех, кто подпадал под влияние этого суеверия накладывалась покаянная епитимья. Еще в XII в. Иоанн Солсберийский называл веру в ведьм «достойной презрения глупостью» и «баснями».

С XIII в. (на самом деле, конечно, раньше) началось отчетливо наблюдаемое в источниках «химическое» проникновение архаической веры в колдовство и шабаш в «высоколобое» церковное сознание. Но до организованной «охоты на ведьм» было еще далеко. Перелом произошел в конце XV в., с этого времени начинают преследовать не только ведьм (вера в которых ранее оценивалась как «народная глупость»), но и тех, кто не верил в их существование7. Две культуры, противостояние которых было очевидно в средневековье, диффундировали. Уже нет «язычества» и «христианства», а есть нечто совершенно новое и доселе невиданное: оязыченное, варваризованное христианство и христианизированное язычество.

Эти два встречных процесса (варваризация христианства и христианизация варварства) привели к очередному разрыву: феномену Реформации.

Реформация — такой же продукт «варваризации» христианства, как и современная ей католическая церковь, хотя субъективно именно борьба с варваризацией была одной из причин реформационного движения. Протестантизм я считаю новой, сугубо новоевропейской мировой религией8, и в самых разнообразных его формах (в том числе в форме более поздних сект) он был подлинно массовой, «народной» религией, в которой уже почти невозможно различить противостояние двух культур: высоколобой письменной и культуры «немотствующего большинства». И естественно, протестанты с не меньшей энергией занялись «охотой на ведьм». Костры горели и в XVII и в XVIII вв.

Рождение «цельной» культуры как результата длившейся тысячелетие диффузии в принципе совпадает с собственным осевым временем тех варварских (в основном германских) народов, которые когда-то начали новый исторический виток. Таким образом, эпоха Ренессанса становится вторым осевым временем мировой истории и очередным историческим разрывом. Именно с этого момента начинается неуклонная экспансия океанической «кипящей» западноевропейской культуры на все мировое пространство.

Процесс средневековой диффузии культур станет понятнее, если учесть, что практически вся территория Западной Европы была покрыта сетью церковных приходов.

Каждый человек, принадлежавший к родовой, в основном аграрной, общности, обладавшей своей архаической картиной мира, своей архаической этикой, и своим архаическим  гармонизирующим инструментарием, должен был регулярно подвергать себя и реально подвергал на исповеди «ментальной инъекции», рефлексивной «хирургической операции» - подробному самоанализу и рефлексии с позиции стадиально и типологически удаленной от него культуры. «Доза» варьировалась в зависимости от образованности и независимости исповедника: чем более образован был священник, тем доза была значительней. Таким образом, разрывность методично вводилась в саму ткань, в тонкую структуру экзистенциальной истории европейской культуры.

Представления, связанные с архаической укорененностью человека в природных ритмах, в родовом бытии, оценивались этическим и религиозно высокорефлектированным христианским сознанием как принципиально греховные и дьявольские, и эти оценки постепенно вводились в ментальное тело «немотствующего большинства», порождая экзистенциальные парадоксы языческо-христианского суеверия и глубинного религиозного страха. Борьба, носившая экзистенциальный характер, жила в психике каждого человека на протяжении многих поколений. Душа средневекового человека безотчетно, сама того не ведая, страдала от ментальной крестной муки и ужаса, этой постоянно сжатой в ее глубине, на уровне коллективного бессознательного, пружины.

В конце концов, эта пружина сорвалась, и в результате этого разрыва родилась культура, обладающая исключительной «пассионарностью». Европейский человек обнаружил, что он «свободен» от времени природы. Впервые в истории отчуждение и объективация зашли так далеко, что сознание смогло посмотреть на мир как на потенциально чистый объект, а на себя как на чистый субъект, чистое зеркало мира9.

Мир предстал как арена сначала мысленного, а затем реального экспериментирования и поле для реализации теоретических замыслов10. Были отброшены все бессознательные календарно-ритуальные «экологические табу», свойственные архаическим культурам. Из университетской схоластической культуры медленно рождалась книгопечатная «схолаТическая» культура всеобщего образования, культура тюрьмы и клиники, теоретическая и экспериментальная наука, а вслед за ней технологическая цивилизация Нового и Новейшего времени.

Здесь может возникнуть вопрос: почему технологическая цивилизация оказалась возможна только теперь? Ведь исследования по истории физики  показывают, что еще греки обладали достаточными знаниями для создания машинной индустрии уровня XVIII-го века. Почему же этого не произошло? Вполне правдоподобным выглядит предположение, что произойти это могло только в той культуре, в которой были окончательно преодолены архаические механизмы экологической саморегуляции. Ею и оказалась западноевропейская цивилизация, прошедшая тяжелейший искус варварско-христианского средневековья.

Памятником этого противостояния хтонического варварского и спиритуального христианского сознания является европейская готика.

Мистическая архитектоника и варварский орнамент составляют ее сущность. Более поздним и более трагическим воплощением этого конфликта явилась живопись Босха, где христианский и языческий карнавальный («адский») космосы даются в напряженной и парадоксальной синхронии11.

Результатом разрыва, этой «сорвавшейся пружины» была и невиданная пространственная океаническая экспансия. Открытие, завоевание и освоение Нового света привели к возникновению североатлантической мировой схолаТической индустриально-технологической цивилизации, «галактики Гуттенберга» («второй волны» по О. Тоффлеру) — с ее метаморфозой в конце ХХ века в постиндустриальную цивилизацию глобальной Сети («третья волна»12).

В дополнение к разговору о специфике средневековья следует обратить внимание на то, что историко-социальные исследования подтверждают вывод о сложном генезисе раннего феодализма в Западной Европе. Феодализм представляет собой своеобразную социальную систему, в которой родовые структуры германцев были переплетены с позднеантичными социальными формами (колонат)13. Диффузия этих структур, а, следовательно, сам европейский феодализм, в котором родовые и ленные отношения были переплетены, — уникален. Другими словами, феодализм и следующий за ним протестантский «рациональный» капитализм могли возникнуть только в результате описанного разрыва, как следствия стадиального культурного наложения, а не возникли непрерывно из предшествующей «формации»14.

Таким в общих чертах видится драматический генезис западноевропейской «фаустовской» культуры.

Кажется несомненным, что напряженность экзистенциального мира средневековья определила весь исключительный, глобальный драматизм истории человечества последующих веков. Взрывообразная экспансия, все развитие современной технологической цивилизации с ее глобальными приобретениями, открытостью и информационностью, и с ее глобальными проблемами (экологической, ядерной и террористической угрозами) объясняются тем, что когда-то варвар-германец, осев на завоеванных землях, или просто попав в ареал христианизированной Римской империи, получил травматическую инъекцию. При этом, сохранив связь с архаической и мощной германской мифологической традицией, он унаследовал от стареющей послеосевой культуры ее великие духовные, юридические и социальные достижения. Все последовавшее за этим разрывом может быть, по аналогии, объяснено адлеровскими механизмами «компенсации» и «сверхкомпенсации» как неизбежной реакции на конфликтность экзистенции средневекового человечества.

Показательным для специфики указанного наложения является своеобразная судьба марксизма. Являясь чисто европейской эволюционной теорией с явным эсхатологическим и сотериологическим моментом, бессознательно (или полусознательно) почерпнутым из библейско-христианской профетической традиции, марксизм на «собственной» западноевропейской почве не сыграл той роли, на которую претендовал. Здесь сработал тот же самый механизм, который в свое время «вытолкнул» монотеистическую идею из египетской традиции, а иудео-христианскую — из традиции синагогальной. Парадоксальным образом мощные идеологические системы начинают свою «сильную» историческую жизнь вовсе не на той почве, на которой они произросли. Так же произошло и с марксизмом. Он был воспринят с подлинно религиозным пафосом отнюдь не в Западной Европе, а в России, а затем в еще более «архаических»15 культурах на Востоке. Причем, что закономерно, он был сильно мифологизирован. В России он приобрел статус государственной идеологии, вытеснив резко и решительно тысячелетнюю христианскую культуру.

На Западе все это не могло произойти как в социальном, так и в культурно-религиозном смысле. В социальном плане здесь сработал выработанный временем «традиционный» механизм саморегуляции и самосохранения зрелого капитализма. «Практическая реализация» стала возможной  не в тех странах, на которые Маркс указывал как на наиболее «готовые» к революции в силу развитости капитализма (в первую очередь Англия, затем Франция)16,  а в «слабых звеньях» капитализма (по терминологии В. Ленина) — т. е. в тех культурах, в которых он не успел пустить корни. В культурно-религиозном отношении трудно себе представить отказ от христианской традиции в Западной Европе17 именно потому, что христианство там было уже сильно переработано и адаптировано. Диффузия христианской и варварской культур уже к эпохе Возрождения была настолько глубокой, что отказ от результата этой диффузии был бы равносилен отказу от всей культуры в целом, в том числе и от социальных практик, тесно связанных с европейским протестантизмом и рационализмом (М. Вебер).

В России же социальный отказ от православия (как и его реставрация в 90-х годах ХХ в.) стал возможным в силу относительной независимости архаического пласта культуры от собственно христианского. Сам этот факт был совершенно не очевиден еще для XIX в., но стал несомненным в ХХ столетии, проявив себя здесь со всей отчетливостью. Весь трагизм российской истории и особенно ее катастрофы в ХХ в. могут быть поняты только с учетом всего комплекса стадиальных наложений, которые обрушились на Россию. Если  мятежи 1917 г. определялись в основном европейским влиянием, то сталинизм связан как с реликтами «восточной деспотии», память о которой сохранялась в российском «генотипе» со времен византийского влияния и татаро-монгольского нашествия, так и с «номенклатурным» наследием Петра. Сталин, средствами бюджетного крепостничества и ГУЛАГа, построил тяжеловесный военизированный аналог индустриально-урбанистической цивилизации западного типа, но без механизмов обратной связи, тем самым лишив Россию нормального постиндустриального будущего.

В конечном счете, весь облик современной цивилизации определяется центральным разрывом всемирной истории, лежащим в основе западноевропейской культуры. И если Северная Америка «счастливое дитя» европейской экспансии (чего нельзя сказать о северо- и южноамериканских народах и культурах индейцев, последовательно и жестоко уничтоженных как первыми колонистами Нового Света, так и их потомками), то Россия уже почти не находит в себе сил быть успешной на этом пути. «Диагноз», который можно было бы поставить, свидетельствует о фундаментальных структурных напряжениях.

В первой трети XXI века, в наше кризисное время это проявило себя в колоссальном разрыве между сверхбогатством глобальных корпораций и экономической необеспеченностью большинства живущих на планете, что странным образом возвращает нас к проблемам неомарксизма. Антропологический разрыв, изначальная экзистенциальная драма человечества, или лингвистическая катастрофа получает сейчас свое предельное выражение и может быть сформулирована как фундаментальный конфликт Сознания и Жизни, физически воплощенный, благодаря развитию современных коммуникационных технологий,  в Мировой сети (Интернет, по сути, есть материализация концепта ноосферы Вернадского и Шардена). Это определяет его сегодняшние особенности и порождает новые угрозы.

Хватит ли человеку ума и сил для преодоления создавшихся проблем? Остается надежда, что исключительность создавшейся ситуации удержит человечество от смертельного шага. Но даже если человечеству удастся выжить, диссонансы неизбежны вследствие глубинной разрывной структуры человека как вида. Наиболее оптимистичный сценарий вероятен, когда речь идет об индивидуальной экзистенции, которая всегда имеет возможность выбора и возможность (может быть, кажущуюся) прямого самоконструирования. Это путь нового стоицизма, опирающегося как на индивидуализирующую, так и на солидаризирующую функцию Мировой паутины. Определенный скепсис кажется оправданным при взгляде на человечество в целом, так как непонятно, способно ли оно в принципе выработать такой механизм саморегуляции, который при сохранении жизни на Земле сохранил бы мировую коммуникацию, свободу, человечность и человеческое достоинство.

 

1. «Осевой» характер монотеизма связан, собственно, с радикально понимаемым «моно», т. е. с Единицей, парадоксально отождествляемой одновременно с личностью и с Абсолютом. При этом, что важно, не остается места для других богов и «абсолютов». Это отнюдь не «праздный бог», deus otiosus, чуждый ритуалам и ушедший на покой Творец, идея которого так распространена в политеистических религиях. Наоборот, именно Он и является единственно действующим, что так ярко выражено в классическом исламе. Это возможно только на стадиях, когда культурная рефлексия достаточно развита, чтобы сформулировать предельные оппозиции и отождествления. Здесь показательна именно радикальность рефлексивных актов.

2. Здесь имеется в виду «язычество» не как синоним греко-римской дохристианской религиозности, а как общая для большинства культур архаическая стадия религиозных практик и воззрений.

3. Мечников Л. И. Цивилизация и великие исторические реки. М., 1995.

4. См. Элиаде М. История веры и религиозных идей. От каменного века до элевсинских мистерий. С. 137; Церен Э

5. Элиаде М. Указ. соч. С. 223.

6. Возможны другие, более «слабые» наложения, например, развитого «доосевого» типа на более примитивное сознание, или взаимодействие осевых культур.

7. «Преобразование, под давлением инквизиции, тайного культа плодородия в черную магию (курсив здесь и ниже мой – М.А.) наиболее ярко иллюстрируют материалы судебных процессов над benandanti ("бродяги", "бегуны"). 31 марта 1575 г. vicario generate, инквизитор Аквилеи и Конкордии, получил донос о существовании кое-где в деревнях колдунов, именуемых бенанданти, которые считали себя «добрыми» колдунами, поскольку боролись с ведьмами (stregoni). На первых же допросах бенанданти признались в том, что четырежды в год тайно собираются по ночам (в начале каждого сезона, на постные недели), используя в качестве "средства передвижения" зайцев, котов или других животных. (…) Следствием многочисленных процессов над бенанданти стало постепенное обретение сектой примет сатанизма, согласно модели, которую им упорно навязывала инквизиция, тогда как нет сомнения в том, что первоначально речь шла именно о пережитках культа плодородия. С 1600 г. бенанданти утверждали, что их единственная задача — исцеление пострадавших от ворожбы. (…) Наконец в 1634 г., после полувека преследований секты инквизиторами, бенанданти признали, что они заодно с колдунами (strighe и stregoni). (…) Одно из самых драматических признаний последовало в 1644 г. Обвиняемый подробно описал облик дьявола, поведал, на каких условиях продал ему душу, и признался в том, что убил четырех детей, наведя на них порчу. Однако оставшись наедине с наместником епископа, узник отрекся от своих показаний, не признав себя ни бенанданти, ни stregone. Судьи единогласно пришли к заключению, что обвиняемый "признал все, что от него требовали". Неизвестно, каким бы оказался приговор, поскольку подсудимый повесился в своей камере. Это был последний громкий процесс над бенанданти.» Элиаде М. История веры и религиозных идей. От Магомета до Реформации. М.2012. С.285

8. Постренессансное католичество и протестантизм в новоевропейской культуре явились прямым следствием разрыва — второго осевого времени, по существу, новыми религиями спасения, специфичными только для данной культуры.

9. Этот вывод сделан задолго до знакомства с концепцией «зеркала природы» Р.Рорти.

10. Речь идет о роли и соотношении мысленного и реального эксперимента в науке после Галилея.

11. Таким образом, взаимодействие «народной» культуры и культуры христианской видится мне более катастрофичным, чем оно представлено в работах французской школы «Анналов», М. Бахтина, А. Гуревича.

12. http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/Toffler/_06.php

13. Вот диагноз А.Гуревича: «В феодализме я склонен усматривать преимущественно, если не исключительно, западноевропейский феномен. На мой взгляд, он сложился в результате уникальной констелляции тенденций развития. Феодальный строй, как бы его ни истолковывать, представляет собой не какую-то фазу всемирно-исторического процесса, — он возник в силу сочетания специфических условий, порожденных столкновением варварского мира с миром позднеантичного средиземноморья. Этот конфликт, давший импульс синтезу германского и романского начал, в конечном итоге породил условия для выхода западноевропейской цивилизации на исходе средневековья за пределы традиционного общественного уклада, за те пределы, в которых оставались все другие цивилизации» (Гуревич А. Я. Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе. М., 1970. С. 20).

14. Не вижу, почему здесь не использовать иногда весьма полезную терминологию К. Маркса.

15. На самом деле тоже «послеосевых», но по типу ментальности отличающихся от новоевропейского варианта радикальным образом.

16. Маркс, при всей его несомненной аналитической мощи, не учел возможных условий для выживания западного капитализма и его устойчивости к революциям. Они оказались связаны с образованием парадоксальной структуры «перманентной революции» и превращением социальной ткани в постоянный институализированный кризис, при котором разрывы становятся не исключением, а правилом, в соответствии с принципом: регулярные инъекции яда — лучшее противоядие.

17. Попытка дехристианизации во Франции в эпоху революции 1789 г. была ярчайшим исключением, подтверждающим, с моей точки зрения, правило.

 

Также по теме:

Лингвистическая катастрофа. Отрывки из книги. I

Алексей Алексенко: Любовь и смерть для чайников