По мотивам съемок одноименного фильма

Шестая часть

…Вернулся он оттуда, как Толстой из Крыма, со свитком рассказов и некоторой ошеломленностью во взгляде. 

И. Бродский. О Сереже Довлатове

Товарищ праздно сообщил по телефону: «У меня перерыв, зачем оставаться в Москве? Завтра улетаю в Лиссабон на пару дней. Хлебну порто, вдохну пары европейского бензина!» «А я, — отвечаю, — завтра в Сыктывкар. Хлебну чужого горя». «Ты выиграл», — сдался он.  

Обнаружить себя в самолете Москва — Сыктывкар увлекательно. Сыктывкар звучит как опечатка. Республика Коми — это вроде Земли Санникова. Обрести почву под ногами помог встретивший нас Михаил Рогачёв. Мы связались через общество «Мемориал». Россия для правозащитников — дремучий лес, а Коми особенно. Взгляд из иллюминатора самолета не в состоянии нащупать границы этого леса. Когда-то Михаил остался здесь учительствовать и защищать права людей.

При выходе из здания аэровокзала караулила съемочная группа. Я осмотрелся в поисках знаменитости. Журналист подошел ко мне: «Здравствуйте, "Вести Сыктывкар". Мы делаем сюжет о том, как вы приехали в Коми снимать программу про Сергея Довлатова, не против?» «Думаете, это важная новость?» — уточняю. «Других пока нет», — честно ответил журналист.

Первая достопримечательность — здание ФСИН по Республике Коми. У главного входа — монументальное судно из дерева со множеством деталей. «Заключенные сделали начальнику, — прокомментировал Михаил, — тому понравилось. Теперь заказал серьезную партию — во всех зонах такие корабли ставят». Как я выяснил позже, судоходство и кораблестроение в Коми развиты не слишком.

Михаил проводил нас в условную гостиницу на четвертом этаже Центра детского и юношеского туризма. В памяти ожил летний лагерь, костер из длинных бревен и пионервожатая Оксана. «Вам сегодня еще в Емву ехать», — прервал Михаил. «Это далеко?» — спрашиваю. «Часа три на автобусе. Там и переночуете». «В гостинице?» — интересуюсь. «Вас Раиса встретит, все покажет», — интригует Михаил. «Понял, — завершаю блиц, — а душ там найдется?» — «Вот тут не знаю. Кафе там точно не отыщете, так что надо пообедать». «Какой, — намекаю, — напиток вы предпочитаете в это время суток?» «Я во всякое время предпочитаю один напиток, — находится Михаил, — водку». «Тогда местную», — соглашаюсь. «Девушка, — синхронно, — триста "Сыктывкарской", пожалуйста».

Город Емва Княжпогостского района Республики Коми полюбился сразу. Здесь привыкли называть вещи своими именами. «Гостиница ЖКХ» — значит, помещение на первом этаже жилого дома. И комната о четырех спальных местах, украшенных стоячими треугольниками подушек. Расположение кроватей давнее, что подтверждают темные окружности на обоях — там, где к стене прислонялись различные головы. «Бар» — значит, бар, где рабочие пилорамы или сотрудники ФСИН могут отвлечься с восьми до трех. Даже ночь была ночью, темной и тихой. С балкона мы слышали, как на станции Княжпогост лаяли от тоски собаки. 

Емву моей памяти олицетворяет Раиса Ивановна, краевед и педагог. В Центральной библиотеке города она готовила выставку к юбилею Сергея Довлатова. Экспонатами служили книги четырехтомника. Глава местного избиркома Вячеслав Иванович вызвался предоставить ярко-красную «Ниву». Подсчитывал он специфически. «Какова, — спрашиваю, — численность населения Княжпогостского района?» «За население не скажу, а избирателей восемнадцать тысяч сто двадцать пять человек». Ранним утром мы двинулись в путь по мотивам повести «Зона».

Весляна, Иоссер, Ропча, Вожаель, Чиньяворык… Найти не только останки зоны, но уцелевшее бревно или хотя бы моток колючей проволоки оказалось непросто. Когда лагеря закрыли, огромные производства и обширную инфраструктуру разворовали до пустырей. Там, где десятки тысяч людей грузили составы свежеспиленным лесом, торжеством поздней справедливости возвышаются молодые деревья. Территории мучений изошли на металлолом и дрова до голой земли. Проезжая по грубой бетонке в Иоссере, я вдруг выудил свидетельство бывшей активности: дорогу пересекали две «вживленные» массивные рельсы. «Это то, чего утащить не смогли», — обрадовался Вячеслав Иванович. Но одного кадра рельсов в бетоне было недостаточно, и поиски возобновились.

Вячеслав Иванович, как представитель власти, был рад выбраться в путешествие по району. О Довлатове он рассуждал прямоугольно. Как бывший сотрудник системы, художественный текст Вячеслав Иванович сверял с личным опытом. «Выпивали, — рассуждал он, — иногда, но чтобы "вино из-под дверей текло" — такого не было и быть не могло, зачем писать неправду?» «Борташевича одного знал, но это, наверное, сын того самого опера». Одним словом, повесть «Зона» он не выпускал из рук и пользовался ею как документальным свидетельством. «Вот здесь, — читает, — "…рота дислоцировалась между двумя большими кладбищами…" Кладбище в Иоссере есть. А зоны не помню…»

Экспедиция отливала провалом: нам не встретилось ни бараков, ни вышек, ни даже унылой «запретки». Обращались к местным, но те удивлялись в ответ. Я был близок к отчаянию. В сценарии настойчиво отмечено: «зона времен Довлатова, столбы, фонари, колючая проволока». Но зоны не было. Мы двигались все дальше, к Чиньяворыку, где проходил службу рядовой Довлатов. Добрались до Ропчи — Раиса Ивановна помнила наверняка, что здесь сохранился эпизод заброшенной зоны, сама поднималась на вышку три года назад. Но в ответ — пустыри и молодой лес. При внимательном изучении ландшафта угадывалась бывшая зона: Горелый мост чернел в зеленой долине, водонапорная вышка угрожающе щетинилась мхом. Но артефакты исчезли: три зимы прошло как-никак.

На Ропче балансировала последняя надежда найти уцелевшие составные части могучего Устьвымлага. Подавленные, мы тряслись по направлению к Чиньяворыку, как вдруг раздался клич оператора Дениса: «Стойте, я вижу вышку!!!» Мы остановились и жадно вгляделись в одинаково зеленый лес. Денис уже бежал по направлению к миражу. Я бросился за ним. Лес хлестал нас нехоженой тропой, Денис успевал сигнализировать: «Осторожно, грибы!» Мы вырвались из объятий деревьев, оказались на берегу реки и увидели ее, вернее, их: старую вышку, провалившуюся запретку, колючую проволку, неровные столбы… Бережно сохраненный плотным лесом и петляющей рекой кусок зоны. Это безжалостное место как бы умоляло не выдавать его — в память или в назидание. Оно просило уберечь его от уничтожения в таких бессмысленных целях, как дрова и металлолом. Будь у меня хоть мизерная возможность, я бы выкупил эту землю с ее мученической историей и уцелевшими артефактами. Я создал бы здесь музей, будь у меня возможность…  

Над Ропчей повис удивительный летний день. В черной реке отражалось синее небо. Комары лениво перемещались, забывая кусать. Колючая проволока искрила бликами. Единственная уцелевшая вышка радостно поскрипывала. Мы, стараясь не нарушать возвышенного одиночества этой кровавой трагедии, вырисовывали свою историю. Я отправил фотографию жуткой идиллии режиссеру и артисту, который бесповоротно был предназначен на роль Довлатова в нашем фильме. Сергей Пускепалис, задействованный в служении родине путём отбывания трёх лет на Северном флоте ответил: “Мы выжили там, где вымерли мамонты”…

В Чиньяворыке за съемки в неположенном месте мы угодили в кабинет начальника ФСИН. Вячеслав Иванович начал с книжки: «Писатель был такой, Довлатов, служил, оказывается, здесь, в Чиньяворыке. Описал свою службу». «Знаю, — удивляет меня полковник, — месяц назад из Москвы приезжали снимать». «У него, — советую, — юбилей через две недели. Может, подготовите что-нибудь? Об этом все газеты напишут». Полковник стал записывать. «Как, — интересуется, — зовут?» — «Сергей Довлатов». — «Что написал про нас?» «"Зону", — отвечаю, — в целом, про людей». Не знаю, подготовили ли в колонии Чиньяворыка мероприятия к юбилею писателя-вохровца, но записывал полковник деловито.

Рейсовым автобусом возвращались мы в Сыктывкар, полные «пространством и временем». Я едва почувствовал то, что захотелось понять.

Утром администратор Центра детского и юношеского туризма приветствовала: «Я видела вас в новостях». «И как, — спрашиваю, — что нового?» «Узнала, — говорит, — что писатель у нас тут работал, Долматов, что ли». Во мне ожило: «Кем я только не был в жизни — Докладовым, Заплатовым…» Я позвонил продюсеру «Вести Сыктывкар» Анастасии. «Спасибо, — говорю, — надеюсь, зрителя заинтересует имя писателя». «Будьте, — отвечает Анастасия по существу, — в парке минут через тридцать. Мы делаем вторую часть сюжета — о том, как вы завершили съемки в Республике Коми». «Настя, — пытаюсь отказаться, — можно сначала вопрос. Почему на многих деревьях в центре Сыктывкара рекламируют "Виагру для мужчин и женщин за 150 руб."?» «Понимаете, мы люди северные, — серьезно отвечает Анастасия, — у нас с проявлением чувств большая незадача. И такие вещи, как "Виагра" и интим-магазины, пользуются большим спросом. Раскрепощают».

В центральном парке корреспондент Виктория и оператор Олег были настроены на скоропостижные действия. «Так, — взвизгнула Виктория, — работаем вас, Роман». Задала несколько не относящихся к делу вопросов. «Все, — заверещала, — отработали. Теперь походите по парку, посмотрите задумчиво вдаль». «В какую, — нервничаю, — из сторон?» «Олег, — говорит она оператору, — поработай с ними». Денису вручили штатив, и мы, гуляя по парку, изображали напряженный съемочный процесс. Потом Олег поставил нас плечом к плечу и заставил вглядываться в выжившие со времен советской эры аттракционы детского парка. С угрозой глядели на нас веселый клоун-ветерок и качели-уточка, пока Олег выписывал кадр меланхоличных создателей картины о Довлатове.

Еще немного, и мы прощались с Михаилом Рогачёвым в «Кофейном дворике». «Сыктывкарская» лелеяла гортань на удачу. Прогулочным шагом отправились мы к зданию аэровокзала той земли, где деревьев так много, что, сооружая лестницу, не тратятся на гвозди, а вырезают ступени в цельном сосновом стволе.

P. S. А найденный в выжившей зоне фонарь стал частью экспозиции к юбилею Сергея Довлатова в Центральной детской библиотеке города Емвы Княжпогостского района Республики Коми…