Девятая часть

Финишная кривая

За ночь в Пушкинских горах столпился такой туман, что ранним утром он мешался на пути беспредметной преградой. Как будто нежелание уезжать вдруг материализовалось густым намёком. Или страх перед монтажно-тонировочным периодом норовил запереть в отрешённом от жизни закутке.  

Барышня Лиза хотела оставить в себе прожитое отпечатком более внятным, чем просто воспоминания. На обочине дороги раскладывал лесной улов пожилой пушкиногорец. Брусника и клюква очаровали Лизу способностью без особых стараний превратиться в варенье. Абориген рассматривал дары природы прагматически - как сезонную прибавку к пенсии. Едва окончив сбор, он настроился на длительное ожидание.

Наш автомобиль проявился из тумана первым. С жалким трепетом городских жителей перед всякой естественностью, мы налетели и энергично обменяли ягоды на деньги. Пушкиногорец не надеялся избавиться от забот так быстро. Зрачки его забегали по окружности глазного яблока. Он прищёлкнул языком, поправил слуховой аппарат и засеменил в направлении магазина. Лиза напевала. Для неё любая покупка – импульс к радости. Я затаился.

…вернувшись домой, мы первым делом приобрели: мощный блендер, остроумные банки, затейливые формы разной вместительности и прочие незнакомые орудия. Три вечера подряд Лиза усаживала меня перебирать ягоды и отделять всё лишнее. Беззащитная мебель и неприкрытые стены кухни горели ярко-красными мазками неразборчивого экспрессиониста. Домашняя обувь скрежетала по неплотному слою сахара. Сначала засорился водопровод. Чуть позже - канализация. В ванной плавали листья, одинокие темно-коричневые травинки и сосновые иглы. Дважды пришлось вызывать слесаря. Платить ему тоже – дважды.

По настоянию Лизы в монтажном процессе случился перерыв, потраченный на разработку и дизайн этикеток. Их печать срывалась четырежды. Ткань и тесьма закупались вариативно в устремлении к наиболее гармоничному сочетанию. Наконец, “варенье” было готово. На банках большими буквами обозначалось памятное название – “Заповедник”. Подзаголовок пояснял – “по мотивам повести Сергея Довлатова”. Досталось родителям и знакомым. Лично я съел три банки.

Имеющий уши…

Основным действующим лицом в звукозаписывающей студии стал артист и режиссёр Сергей Пускепалис. Оттого задействованные в других ролях отзывались на приглашения энергичнее. “Мне как раз нужно с ним поговорить!” “Давно не виделись!” “Я как раз хотела…” – на Серёжу удалось выловить из вязких будней нужных барышень.

  

Макс Литовченко отозвался непосредственно на Довлатова. Я выслал ему сценарий и поинтересовался: “Какую роль хочешь?” “Привлеки меня к любой из всех ролей!” – резюмировал Макс и привёл с собой Женю Дятлова. Вместе они примеряли на себя голоса солдат, зэков и советских эмигрантов.

Дуэт Литовченко-Дятлов спровоцировал длительные смеховые спазмы у всех, кто находился в студии. Звукорежиссёр Александр вскочил в разгаре процесса и принялся переставлять микрофоны. Он взялся писать новую звуковую картину. “Не учите дедушку кашлять!” – возражал Александр на наше нежелание переписывать удачные дубли.   

Но счастье есть! (© Billys Band)

Кино о литературе – субстанция сиротливая. Ни быта, ни дома у него нет. Оно живо только энергией создателей. Говоря приземлено – монтировать было негде.

Кинематографисты-передвижники, мы имели багаж техники и желания, но не имели места его выгрузить. Как и во все остальные времена, приют дал бизнес. Я снова оказался в зоне притяжения господина Кокуша и имел наглость упомянуть о сиротстве. Господин Кокуш отозвался приглашением не побрезговать отдельным кабинетом.

На город надвигалась зима с редким снегом, бескомпромиссными морозами и жижей из теней и полумрака, а для нас прогноз был неизменен – люминесцентно, ясно, без осадков, температура офисная, влажность относительная.

Счастье берётся вдруг и ниоткуда. Потом исчезает туда же. Каждое утро из девяноста дней непрерывного монтажа я уверенно проникал в офисный уют, оборудованный секретаршей, канцелярскими принадлежностями, кулером, рабочей атмосферой и кофе-машиной.

В бизнес-центре “Серпуховский двор” страховали жизни, ремонтировали автомобили, занимались битумными эмульсиями, печатали каталоги и визитные карточки, даже продавали ремни с большими пряжками. Мы сочиняли кино. Спасибо, менеджеры и юристы, бухгалтеры и финансисты компании “РАД” за то, что с пониманием обходили нас стороной!

Воздаяние…

Когда востребованный оператор Петя Духовской вручал мне по дружбе камеру и объективы для съёмок, он вряд ли мог предположить такое длительное расставание с оборудованием. Но широкая душа и петербургское происхождение не позволяли ему потребовать технику обратно. Прошло несколько месяцев наших разъездов. Вероятно, Петя уже не рассчитывал вернуть своё имущество, хотя сохранял робкую надежду на компенсацию.

“Привет! – звоню невозмутимо, - хочу технику вернуть”. “Ничего, - отвечает, - не нужна пока вовсе”. “Там, правда, стабилизатор отказал, - испытываю его, - и линзу поцарапали”. “Ерунда, - притворяется, - как раз хотел новый объектив покупать”. “У кофра ручка оторвалась, - продолжаю, - и карту памяти потеряли”. “Бывает, - стоически продолжает Петя, - съёмки всё-таки”. “Да, - вспоминаю, - ещё фильтр раскололся”. “Пустяки, - уверяет, - они часто бьются”.

Церемония возврата аппаратуры состоялась во дворе дома на Мосфильмовской улице. Вместо повреждённых частей мы купили совершенно новые. Хрустя пакетами и покалывая углами коробок, я полез к Пете обниматься. Мороз остужал дружеский накал встречи. Поэтичная рубашка, пижонские подтяжки, лихо накрученное на шею кашне и тщательно продуманная растительность на лице делали Петю похожим на Михаила Боярского. Спасибо тебе, каналья! Тысяча чертей, без тебя бы мы не справились!

  

Творчество как победа над временем…

Монтаж – это крушение мира или его создание. Кнопки “сделать кино” всё ещё не существует. Воображение не соединено никакими датчиками ни с монтажной программой, ни с другими людьми. Всё то, что я себе нафантазировал корректируется с того момента, когда к процессу подключается второй человек. Изображение вносит поправки в представление о нём; погода, свет, реальность в целом сильно деформирует то кино, которое уже давно сложилось внутри.

Монтаж – последний шанс, самое сильное потрясение. Бесценная радость или бесконечное разочарование. Все вложенные усилия оборачиваются эпизодами. Ошибки беззастенчиво выпирают. Смысловые промахи зияют чёрными дырами. Драматургические пробелы опустошают. Эмоциональные паузы травмируют.

Большей частью приходилось думать, чувствовать молчать. В один из таких моментов, я услышал совсем близко: “Мне говорят, что я похож на Леонардо ДиКаприо…” Монтажёр Гоша засмотрелся в глянцевый монитор на своё отражение. “В фас или в профиль?” – продолжаю. Гоша задумался: “Кажется, никак не похож, но говорят”. Таким безвыходным способом заполнялись паузы между монтажными фразами.

Мультипликатор Настя испытывала муки в безрезультатной борьбе с собой. Каждый следующий эскиз отдалял её от собственного идеала, и если бы не моё истеричное “Хватит!”, фильм наполнился бы сомнениями и неуверенностью.

Первый кризис наметился на седьмой день монтажа…