И черт меня дернул поехать освещать президентские выборы в России. Для вашингтонского корреспондента израильской газеты трудно было придумать более неудачное время укатить из столицы США: ровно в неделю, когда там собралась вся израильская верхушка, а президент Барак Обама прояснил на ежегодной конференции еврейского лобби свою доктрину по поводу иранской ядерной программы. Не говоря уж о «супервторнике», когда на первичных выборах республиканской партии проголосовали в один день целых 10 штатов. Тем более что за пределами России мало кого эти российские выборы волновали, помимо разве что возмущенных бывших россиян, вышедших на демонстрации в Берлине, Тель-Авиве, Вашингтоне и так далее. Не имеющие российских корней вашингтонцы, получив сообщение по электронке, что я улетаю, вполне серьезно спрашивали, о каких выборах идет речь — разве Путин не у власти уже практически вечность и будет там всегда, пока в Мавзолей не положат? Ну вот, Дмитрий Медведев был президентом, поясняла я. Какой такой Медведев? Ах, ну да, Медведев — это который к Стиву Джобсу в Калифорнию за айфоном ездил!

В США былой одержимости Россией явно не наблюдается. Вот на брифинге Госдепартамента про нее сегодня вспомнили лишь в связи с проскользнувшей новостью о поставках оружия Сирии. И у большинства читателей упоминание современной России вызывает из недр памяти лишь два имени — Горбачев и Путин. Для продвинутых — ну, может, еще Каспаров, Политковская, Кашин (для израильтян — потому что он проходил реабилитацию в Израиле, для американцев — потому, что о нем писали в «Нью-Йорк Таймс») и Гессен (потому что книгу написала про Путина и была в передаче у Джона Стюарта). Кому сегодня нужны популярные некогда «советологи»? Даже ЦРУ и ФБР вербуют сплошь специалистов по арабскому, фарси и китайскому.

Был тут и личный нюанс: довольно дискомфортное ощущение, когда говоришь с людьми на одном языке, а писать приходится на другом, для совсем другой аудитории, зачастую объясняя обстановку на пальцах. Вот и решай, кто ты: иностранный корреспондент, волею случая говорящий по-русски, или дорогой бывший соотечественник, у которого в России осталась родня и которому легко могли бы сломать челюсть за непонравившуюся статью, если бы он поддался в свое время порыву вернуться.

Уехавшие относятся к России очень по-разному. Кто-то отправляет каждое лето детей на самолете к бабушке, исправно покупает в «русских» магазинах (которые тут нередко именуются «европейскими», видимо, во избежание ассоциаций времен холодной войны, которые для многих американцев вполне актуальны) диски «Маши и медведя», березовый сок и вялые от долгих испытаний в пути творожные сырки. Кто-то перестал следить за новостями задолго до того, как сменил грин-карту на полноценный паспорт, с трудом может грамотно построить предложение по-русски и за последние 10-20 лет не был в России ни разу. Да и отношение метрополии к уехавшим, которые еще что-то там вякают из-за бугра, тоже не очень вдохновляет. Владимиру Владимировичу, может, и важны всяческие Российские культурные центры, а вот Вася в «Живом журнале» живо напоминает тебе, что его мало волнует, сколько ученых степеней было у «сваливших», пусть валят хоть все, потому что те, кто раскачивает лодку, — пятая колонна, обслуживающая интересы Госдепа, Моссада или Березовского, а то и всех вместе. «Кому, — хмыкает он, — нужна сегодня сильная Россия?» — подразумевая, что сильная Россия и Путин вполне идентичны, и не очень желая втягиваться в обсуждение высоких цен на нефть и прочих достижений путинского режима.

При бардаке, творящемся на Ближнем Востоке, загранице Путин как раз вполне удобен, покуда не перекрывает газ и не слишком прижимает к ногтю оппозицию (интерпретации того, что такое «слишком», варьируются в зависимости от степени бардака в других странах. От того, что на брифингах Госдепа раз в год поминают Магнитского или Эстемирову, в Ново-Огарево климат явно не меняется). А что «перезагрузка» не удалась, ну и бес с ней, мало ли декоративных кнопок пылятся в ящике стола у высокопоставленных чиновников.

Когда в арабском мире начались массовые протесты, на лекции в одном из американских университетов меня спросили, почему революция не докатилась до России. Я пожала плечами: мол, те, кто пережил переворот и крах режима, знают, что революции редко заканчиваются полюбовно, и не рвутся на баррикады. Но потом была Болотная, и те, кто выходил с белыми ленточками на демонстрации, начали писать в письмах, что все изменилось. «Люди за два месяца как будто стали другими. Совершенно невероятно — увидеть много умных свободных незакомплексованных русских людей. Офигенное зрелище, восторг!» — цитата. И некоторые «советологи» на Западе даже решили сгоряча, что, может, не такой дурак русский народ и вовсе не обязательно нужна ему «сильная рука» и очередной царь-батюшка, который, правда, для царя выражается не очень аристократически. Даже бывшая госсекретарь Кондолиза Райс похвалила пробудившийся средний класс в России.

В Москве Рустем Адагамов, он же drugoi, чудный и серьезный сетевой друг, совершенно искренне радовался в разговоре за кофе, что москвичи стали пропускать людей на переходах — мол, они перестали чувствовать себя быдлом и стараются вести себя соответственно. (Дымить при этом не перестали вообще, что после вашингтонских стерильных в этом плане кафе было диковато — после каждого дня было желание выскрести копоть из легких ложкой. Для этого, видимо, нужна отдельная революция.)

Но все же я добралась до Москвы уже явно на спад настроения. На улицах потеплело, но восторгом происходящее на Пушкинской назвать было трудно. Правда, на Манежной в ночь выборов было еще страннее: когда на вопрос репортера, зачем они пришли на митинг, многие открыто говорили «на работе заставили», добавляя, что не под страхом увольнения и вроде бы был выбор, но совсем уж добровольно в такой холод они бы к Кремлю вряд ли поехали, хотя в принципе они за стабильность и, следовательно, за Путина. И что им непонятно, так это кому надо фальсифицировать результаты, когда альтернатив толком не было, да и кому нужны эти альтернативы: «все и так решили за нас».

Меня увезли из России в 11 лет. С того момента и до нынешних 32-х несколько раз я порывалась вернуться: сначала не хватало березок, потом какое-то время было ощущение, что в России — или хотя бы в Москве — началась настоящая жизнь, с НТВ, «Матадором», «Столицей» и прочим. Много лет мне хотелось убедить ивритоязычных читателей, что развитие культуры в России не остановилось на Достоевском, которого им приходилось учить в рамках школьной программы. И что Россия — это не «мама продала дочку за бутылку водки» и не только «Калмановича грохнули».

Но поездки в Россию из-за «Норд-Оста», Беслана, дела Ходорковского и прочего довольно скоро сбили оптимизм по поводу того, что там все хорошее только начинается. Почему-то террор и войны в ближневосточном варианте начали казаться в чем-то проще. Разговоры с семьями погибших в теракте всегда переворачивают душу, и в Израиле мне приходилось встречать многие десятки таких семей. Но нигде я не видела такой безнадежности, как в Беслане. Летом 2006-го, во время израильской войны с Ливаном, когда я перестала останавливать машину при звуках сирены и когда по обе стороны шоссе бухали в паре сотен метров «катюши», и легко можно было схлопотать шрапнель в живот, как один из моих коллег, игра казалась честнее, чем в стране, где убийство журналиста в подъезде его дома уже давно не прецедент. На Западе любят нагонять истерику, но и вблизи оно выглядело не менее страшно, когда Аня Политковская в нашем последнем разговоре в редакции «Новой» говорила, что знает, что ее могут убить, — и Хаджимурат Камалов, с которым мы встретились в редакции «Черновика» в Махачкале, спокойно говорил о том же.

Много лет, несмотря на вполне успешную карьеру, я дулась на мать, что она решила увезти меня из России, оторвать от языка, родственников, друзей. На Манежной, глядя на прослезившегося (как он объяснил впоследствии, от ветра) Путина на сцене, мне впервые захотелось сказать ей спасибо. Мне лично Владимир Владимирович Путин не сделал ничего плохого: ни канала не отобрал, ни бандерлогом не обозвал. Я бы даже с большим интересом встретилась с ним и расспросила про его взгляд на вещи. Но в такой большой стране с человеческим потенциалом, которым он вроде бы так гордится, 18 лет смотреть на одну и ту же физиономию, даже если декорации меняются залихватски с танка на поиски затонувших амфор — что-то в ней не так. Что бы ни говорили об американских выборах, тут по крайней мере появляются новые лица. Далеко не всем представителям оппозиции было что предложить, но как-то ни один из них не предлагал «развалить государственность» — за печеньки.

А нам-то какое дело, 22 года спустя? Да просто очень хочется гордиться страной, где родился, а не разводить руками в ответ на вопросы об «этом вашем Путине».