Image: "In Cedar Forest", distemper on cardboard, 40x55 cm, 1993. Irene Nedelay

Совсем недавно, десяток лет назад, у меня тоже был отец. Отца моего звали Кузьма. Он был из семьи «переселенцев» в Сибирь. Нрава отец был довольно крутого. Он был вспыльчивым и суровым, но в то же время чувствительным, добрым и мягким.

Отец очень любил тайгу. В тайге он чувствовал себя как дома. Он был прекрасным охотником и рыболовом, умел ловко и быстро разбить палатку и развести костер и часто брал меня с собою во всякие походы. Мне нравилось ездить с ним, нравилось слушать его охотничьи сибирские байки. Очень часто он рассказывал истории из жизни людей в сталинское время. По-моему, я единственная из моих подруг знала о существовании «культа личности» уже лет с пяти.

Ну не об этом речь.

У сибиряков есть такой, мягко говоря, экзотический способ зарабатывать деньги - ездить в тайгу за шишками, шишковать. В Сибири существует вид сосны, который сибиряки называют «кедром». Это конечно не кедр вовсе, а просто разновидность сосны, имеющей съедобные семена. Шишкование - весьма опасный вид зарабатывания денег и надо быть немного отчаянной личностью либо настоящим сибиряком, чтоб пускаться в данное предприятие. Мой папа любил шишковать. У него были разные приспособления для этого времяпрепровождения. В число этих загадочных приспособлений входили «когти», как у монтёров для лазанья по столбам, а в данном случае - по кедрам, «дрючки» - такие телескопические трубки из лёгкого металла с крючком на конце (отец делал их сам), страховка - толстый кожаный ремень для привязывания себя к кедру, ну и монументальной величины устройство типа мясорубки для перемалывания орехов, а также разные огромные сита для отделения орехов от остатков шишек.

Все это, наряду с палаткой и припасами, грузилось в машину с прицепом и мы отправлялись в тайгу. Обычно мы отправлялись в Базойский лес. Это кусок тайги с большим количеством кедров. Мы ехали по асфальтовым, гравийным и просто земляным дорогам, проезжая районные центры, сибирские деревни и поселения, пока не добирались собственно до тайги.

Ставить палатку непосредственно в тайге дело гиблое, поскольку ночью там оставаться очень опасно. Лучше ставить палатку где-нибудь на открытом месте, чтобы можно было наблюдать, что происходит вокруг. Однажды мы таки совершили отчаянный поступок, поставили палатку в самой тайге, поближе к месту добычи, но ночью практически не сомкнули глаз: всю ночь мы слушали странные звуки, шорохи, уханья, завывания и топот, а наутро не сговариваясь стали сворачивать лагерь.

Добыча орехов происходила обычно так: папа садился под «кедру» (кедра - название кедра по сибирски, слово женского рода с ударением на последнюю букву) и начинал карабкаться наверх дерева. На высоте три-четыре метра он брал свои «дрючки», как он их называл, приставленные к дереву, и прикреплял их к спине какой-то системой. Дальше он карабкался вверх почти до самой вершины, на высоту наверное метров

30

. Там он привязывал себя к стволу дерева, отцеплял от спины дрючки и начинал ими ловко орудовать, сбивая шишки с ветвей одну за одной, насколько хватало длины дрючков. Я сидела под другим деревом и ждала пока он сделает своё дело. Я очень боялась за отца, случаи когда люди срывались с большой высоты были не редки, я и сама была свидетелем одного такого случая. Вобщем я беспрерывно молилась, пока отец не спускался вниз. Когда он спускался, я выдыхала и мы начинали набивать шишками большие мешки из под картошки. Наполненные мешки мы складывали под тем же деревом. Затем отец взваливал мне на спину один из мешков и забрасывал другой мешок себе на плечи. Мешки были тяжелые и мы могли их носить только по одному. С мешками мы выходили из тайги и шли к палатке. Главное было не сбиваться с дороги, чтобы успеть засветло перенести всю добычу.

Я уже говорила, что палатку мы норовили ставить на большой поляне, окруженной березовым и осиновым лесом. От тайги с соснами и елями это место отделялось холодной сибирской рекой. Через реку были перекинуты два длинных ствола - черемухи и ветлы, которые изображали из себя мост. Нужно было изрядно постараться, чтобы преодолеть этот мост не потеряв равновесие и не уронив в холодную и быструю реку свой груз и себя.

Первые несколько дней в тайге давались мне с трудом. Комары нещадно кусали незащищенные места - руки и лицо. Шишки мы собирали в матерчатых перчатках, но очень быстро и перчатки, и вся одежда пропитывались смолой и, отгоняя насекомых, мы ненароком измазывали смолой свои лица. Лицо от смолы и укусов распухает и превращается в страшную красную маску, оно горит и щипит. Сначала страшно смотреть на себя в зеркало, но потом привыкаешь. А через несколько дней происходит какое-то волшебство, и комары отстают от тебя и лицо приходит в свою норму. Что происходит с лицом и почему комары отстают, не знаю до сих пор.

Однажды одна местная бабушка предупредила нас об опасности. В тот год в Базойской тайге расплодилось много рысей

.

Бабушка посоветовала нам не ходить в тайгу ночью, а если уж мы там окажемся в темноте, обязательно привязывать кусок ствола небольшого дерева к спине вдоль позвоночника. Рысь чаще всего прыгает на жертву сверху и первым делом впивается зубами в шею или позвоночник. Соответственно она, сразу не разобравшись, вцепится сначала в дерево и у нас будет секунда-другая, чтобы воспользоваться ножом или ружьем.  Помню, это произвело на меня впечатление.

Папа мой метко стрелял и всегда имел при себе ружье. На всякий случай. В городе ружье лежало у него под кроватью, на даче - под диваном, а в поездках - под водительским креслом в его вечной  «Двадцать первой» Волге. В детстве с друзьями мы часто играли в прятки дома друг у друга. Я сильно удивлялась, когда не обнаруживала в чужом доме ружья под диваном: «А где же оно у них лежит?». Ведь у нас дома прячась под родительскую кровать, я всегда лежала рядом с ружьем.

Однажды по дороге в тайгу отец прямо из окна машины застрелил двух глухарок. На стоянке он их выпотрошил и ощипал, а я развела костер и сварила тушки в котелке. В процессе еды мне не раз приходилось вылавливать и выбрасывать из миски крупных гусениц. Папа утешал меня, что их в суп «надуло ветром», но после трапезы он таки сознался, что видно забыл вычистить зоб у птиц. Так я поела суп из гусениц, не скажу, что он был невкусным.

В тайге приходится мыться в реке. Реки в Сибири холодные и подчас густонаселенные. В один из походов я обнаружила, что каждое утро когда я прихожу мыться к реке, туда на это место приплывает здоровенная щука и, остановившись под водой, не мигая смотрит на мой моцион. Сначала я смущалась, а потом привыкла и стала относится к ней как к собаке и даже разговаривать с нею. Щуку разговор не смущал, она молча следила за мной и провожала меня взглядом, когда я уходила.

Как то раз на наше место в тайге приехали папины друзья с его работы и мы разбили небольшой палаточный городок. По вечерам после работы мы сидели вместе у костра, мужики пили водку и травили байки, а я в основном слушала. Однажды я что-то спела у костра, потом по-просьбе публики еще и еще. Песни мои были в основном тюремные, сталинских времен. Мужики слушали меня с изумлением, а один из них спросил папу: «Ну и куда ты её готовишь с таким репертуаром?»

Еще помню забавный случай, как в тайгу «шишковать» приехали милиционеры. Они приехали на своих милицейских машинах, привезли с собой несколько ящиков водки и беспрерывно пили. Иногда они ходили в лес и стреляли из табельного оружия «по белкам и шишкам». Стреляли они плохо, поскольку ни шишек ни белок они с собой из тайги не приносили. Всем было ясно, что они не уедут, пока все не выпьют. Когда же они к нашей радости опустошили запасы спиртного и засобирались уезжать, они стали чуть ли не стоя на коленях клянчить у нас шишки. Милиционеры уверяли нас, что если они не привезут домой шишек, жены не поверят им что они ездили шишковать и поубивают на месте. Всем так хотелось их выпроводить, что им дали шишек.

Еще помню лесника с телегой и лошадью. Он прибился к нам вечером, вернее «упал на хвост» чтоб выпить с нами. По манере разговора и по высказываниям папа быстро записал его в «стукачи» и почти с ним не общался. Стукачей папа считал последними людьми на земле, находящимися где-то в районе Гитлера и Сталина. Помню, лесник этот распряг свою телегу и отпустил лошадь пастись. Через день уже он пожаловался что лошадь «свели». Он говорил, что это, небось, сделали местные «татары», он сокрушался, что лошадь они скорее всего уже съели. Папа же мой, не смотря на свою любовь к лошадям, не стал леснику сочувствовать и довольно резко ему ответил: «Так тебе и надо, сталинский выкормыш!»

Я точно не знаю, что это были за татары и откуда они взялись в Сибири. Знаю, что они тоже промышляли сбором шишек, но делали это нелегальным способом: «били колотом кедру», то есть ударяли бревном по кедре, чтобы шишки сами падали. Деревьям это сильно вредит, зато не надо лазить на них с риском для жизни. Лесничии, патрулирующие тайгу на танкетках, охотились на татар, определяя их местонахождение по стуку, а если ловили, то штрафовали.

Добыча орехов начинается где-то с середины августа и потому на всех дорогах из кедрача в это время были расставлены кордоны ГАИ. Кордонам приходилось оставлять половину добытого «в пользу государства», поэтому способы вывоза добычи из тайги имели свои особенности. Я тут их описывать не стану потому что папа не любил стукачей.

Работали в тайге мы очень интенсивно, без всякого отдыха, потому что надо было успеть вывезти собранные орехи до начала «сезона дождей». Однажды этот сезон начался немного раньше обычного и нас накрыл. Сейчас, когда существуют более проходимые машины, ситуация не кажется такой уж страшной, но тогда это было полной засадой. Мы собрались буквально за час и резко сорвались с места, но не успели проскочить грунтовку и вынуждены были выбираться по скользкой глиняной дороге под проливным дождем. Я все время выскакивала из машины со специальным ковриком и подкладывала его под колеса в особенно гнусных местах дороги. Я была вся мокрая и в грязи и беспрерывно про себя читала молитвы по поводу выезда хотя бы на щебёнку, то есть на дорогу засыпанную щебнем. Помню, мы все-таки сели в грязь и сидели в тайге на размытой дороге как полные дураки. Но тут произошло чудо. Чудеса бывают! На дороге показался мотоцикл с коляской, очевидно Урал, а на нем два низкорослых беззубых мужичка в ватниках. Они молча спешились, папа сел за руль и мы втроем вытолкали машину из ямы. Мы поехали, а мужички поехали за нами. Как только мы «садились» в грязь, мужички спешивались и вновь нас выталкивали. Так они нас и дотолкали до щебенки. Папа их сердечно поблагодарил и спросил, куда это они в такую погоду направляются. Мужички, ответили на рукопожатие, хитровато улыбнулись и сказали, что едут в соседнюю деревню «по бабам». Они были, как я уже сказала, в ватниках, кепках и в кирзовых сапогах, с беломоринами в уголках беззубых ртов. Помню, что я как завороженная смотрела на них, обернувшись через заднее стекло машины. Я видела, как они, сидя на своем мотоцикле, удаляются в обратную сторону, поскольку толкая нас, дали ненужный им крюк. Они заметно не ждали благодарности и не считали подвигом толкание чужой машины в грязи, они испачкали свои «наряды» и явятся к «невестам» не в лучшем виде. Я заметила, что когда они прощались с нами, пожимая нам руки, отец прослезился. Бог знает почему.

Среди свалки воспоминаний есть один смешной кадр в моей голове: мы сидели у костра с папиными друзьями. Один из них возлежал у костра, опёршись головой на руку, и спал. Этот человек был огромным и походил на Верещагина из фильма «Белое солнце пустыни», который жил за забором с павлинами и ел икру ложками. Я помню, позавидовала его здоровью и тому, что он вот так может спать чуть ли не сидя. Папа же сказал, что парень этот - сварщик и что ему время от времени приходится сваркой «отваривать» какую-то субстанцию от чего-то там и при этом в воздух выпадает серная кислота и что на таких работах долго не живут. Не помню, расстроило ли это меня, поскольку и мой отец работал на работе, имея которую «долго не живут».

Однажды по приезде в тайгу у меня случился тяжелый приступ астмы и я сидела всю ночь у костра и хрипела. Надо было просто дожить до утра. Я была к этому привычная, но вот наши соседи по палаточному городку сильно напугались. Они узнали от меня, что моя болезнь называется астма и спросили у местных чем ее тут лечат. Через некоторое время они принесли мне странные красные ягодки некоего «таёжного перца» и велели есть эту ягоду перед едой раз в день. Я съела такую ягоду, и у меня сразу же стало жечь все внутри. Я потеряла обоняние и вкус дня на три и в течении этих трёх дней у меня жгло горло и пищевод и я чуть от этого не скончалась. По приезде домой, я стала искать это растение в ботанических энциклопедиях и, как мне кажется, нашла. По всем признакам это была «волчья ягода».

Много смешного, а иногда страшного и трогательного происходило с нами в сибирской тайге. Но я вспоминаю эти поездки со смешанным чувством. С детства у меня было какое-то особое чувство рядом с отцом: чувство безусловной защищенности и чувство признания того, что мой отец не такой как другие. Я знала, что отец безусловно чувствует опасность и проявляет решительность в экстремальной ситуации. Я помню, как на лесном пруду он нырял, пытаясь спасти утонувшего мальчика, а потом делал ему искусственное дыхание, пока не понял, что все напрасно. Помню, как после этого мы шли с ним по лесу, держась за руки и молчали, пока он не заплакал и не сел на траву. Мне было лет восемь, но я уже тогда поняла, что надо просто помолчать.

Никто из моих друзей не понимал, почему я соглашаюсь ехать с отцом в тайгу. Я и сама не понимала этого, я просто не могла ему отказать. Однажды, когда дни отца были уже сочтены и он сидел под кедром, привезенным из тайги и посаженным на даче, я предложила ему съездить в тайгу за шишками. Папа грустно посмотрел на меня и сказал, что он не может ведь уже лазить по деревьям. Тогда я ответила ему, что мы поедем в тайгу «пожить» в ней. Я рассказала, что я договорилась с одним обладателем джипа и он свезет нас в тайгу, мы поставим палатку и просто поживем в тайге. Папа вздохнул, посмотрел на меня грустными своими глазами и сказал: «Поехать в тайгу и ничего не добыть?»

 Я больше не предлагала ему поездку в тайгу. Да, наверное эта поездка только расстроила бы его, ведь он привык «бороться, добывать, преодолевать» и все в этом духе. Это я могу часами сидеть и смотреть на шмелей, «работающих» в Иван-Чае, или на небесный колокольчик, или на таволгу. Я могу лежать на траве и смотреть в небо или сидеть под кедром, наблюдать, как солнце пронизывает густые кроны деревьев и слушать таежную тишину.

Моего отца уже нет на земле. Я уехала далеко от его любимой тайги. А Иван-Чай по прежнему цветёт и я надеюсь уже другие парни в ватниках, а еще лучше те же самые, продолжают ездить по грязи и дождю, а еще лучше по асфальтовой дороге, к своим драгоценным «невестам» в соседнюю деревню.