Все записи
09:56  /  7.05.15

13112просмотров

Полуживые люди. Из Белоруссии в Сибирь

+T -
Поделиться:

На сайте «Бессмертный полк» уже 130 тысяч фотографий и коротких рассказов о героях Великой Отечественной. «Сноб» поддерживает акцию памяти и призывает принять в ней участие. Это просто: найдите фото и расскажите историю в своем блоге. А мы добавим ее к другим историям, собранным здесь

Фото: РИА Новости
Фото: РИА Новости

Родители моего отца, мои дедушка и бабушка Тихон и Фёкла, вместе с шестью детьми, среди которых был семилетний Кузьма, мой будущий отец, были высланы в Сибирь из Белоруссии в 1940 году.

Через год началась война. Отец рассказывал, что мужчин после начала войны забрали на фронт очень быстро. Забрали и деда Тихона. Он ушел на фронт еще летом, а осенью забрали старшего отцовского брата — Абакума. Но Абакума взяли не сразу на фронт, а сначала определили на завод «Сибсельмаш», который по словам отца, срочно переводили на производство военной продукции: мин, снарядов, патронов и так далее. Пятеро детей и моя бабушка остались одни в далекой от всякой цивилизации деревне. Старшая сестра отца Таня во время высылки была четырнадцатилетней девочкой, но, оказавшись в Сибири, от нищеты и голода она сразу пошла работать в колхоз и работала там уже год до момента, когда началась война.

Дом, в котором поселили семью отца в Сибири, состоял из одной комнаты с русской печью и полатями, отдаленно напоминающими кровать, сколоченную из грубых досок.

Отец говорил, что в доме не было стола. Купить его было не на что, а сделать самим — не было времени, потому что все взрослые находились на тяжелой работе с раннего утра и до ночи.

Столом, за которым семья ела и на котором дети делали уроки, служила «скрыня» — большой, новый, добротно сделанный сундук, вокруг которого иногда собиралась вся семья, сидя на лавках, сколоченных дедом Тихоном.

«Беда наша, — писал в своих воспоминаниях отец, — заключалась в том, что мы  приехали совсем недавно с другого края огромной страны. Что мы могли привезти с собой? Мы могли взять с собой только легкие вещи, и, конечно, ни о какой мебели речи не могло быть».

Зимой начался голод. Семье пришлось выменивать те немногие вещи, привезенные с собой из Белоруссии, на еду. Отец вспоминал, что это были самотканнные шерстяные одеяла и самотканные льняные холсты, вот практически и все, что моя бабушка Фёкла, мать моего отца, смогла привезти с собой в Сибирь. Отец пошел во второй класс в этот первый военный год. Он смог окончить его. Во второй год войны отец начал ходить в третий класс, но не закончил его, поскольку таяние сибирских снегов в том году уничтожало всякую возможность передвижения в их Северном районе.

Отец говорил, что он мог бы учиться и сам — дома, но бабушка не умела ни читать, ни писать и помочь ему не могла. Пришлось отложить школу до следующего года.

Старшая сестра отца Таня, работавшая в колхозе в свои пятнадцать лет, почти никогда не бывала дома. Она работала на так называемом «сортоучастке», который находился в восьми километрах от их деревни у большого двухкомнатного деревянного дома. Этот дом когда-то принадлежал крестьянам Акилиным. Их объявили кулаками еще до войны и выселили в маленький однокомнатный домик на берегу реки Тартас. Семья Акилиных на момент раскулачивания состояла из девяти человек.

Работа Тани и других, таких же как она, девочек четырнадцати и пятнадцати лет на сортоучастке состояла в том, чтобы «испытывать семена зерновых и овощных культур в сибирских условиях». Отец говорил, что девочки работали «как рабы» круглый год без выходных и праздников. Зимой перебирали и отбраковывали семена, готовя их к весне, весной и летом ухаживали за зерновыми и овощами. Воду для полива брали всё в той же реке Тартас. Возили они ее в бочках на быках или несли прямо на себе в ведрах.

За их каторжный труд девочек кормили. Они получали жидкую овощную похлебку летом и кашу зимой. Больше они не получали ничего… Но они и этому радовались, хотя так уставали, что были похожи на «полуживых людей», по впечатлениям моего отца, тогда маленького мальчика. Отец считал, что в этом каторжном труде детей был повинен сосланный из Прибалтики и осужденный за какие-то провинности агроном, который, по мнению сельчан, таким путем «хотел выслужиться» и получить реабилитацию. За эту нещадную эксплуатацию детей агронома не любили и не уважали.

Бабушка моя Фёкла ходила зимой на работы по пилению дров. Нужно было пилить чурочки для тракторов и машин, которые работали на газе от этих дров. Машины и трактора были маломощные, но тем не менее на них ездили по сибирским дорогам. Пилить дрова приходилось весь день двуручной пилой, поскольку больше ничего не было. Иногда ее посылали на работу, связанную с зерном. Бабушка, придя с работы, высыпала из валенок зерно, мыла его, сушила и стряпала из него детям подобие хлеба. Бабушка знала, что за это дают десять лет лагерей, но выхода у нее не было.

В огороде бабушка выращивала лен. Сама обрабатывала его и пряла нитки, из которых ткала полотно и шила детям одежду. Иначе было нельзя, денег не было и купить ткань и тем более одежду было не на что. Да и негде. Отец говорил, что вещей до нового сезона не хватало и приходилось ставить заплаты из остатков старых вещей. Каждый кусочек ткани был на вес золота. В основном питались молоком и тем, что удавалось из него сделать, спасибо корове, а также кормились тем, что выращивали на огороде. Картошки до нового урожая никогда не хватало. Работать в огороде было особо некому, да и семян негде достать, поэтому там росло только самое простое и необходимое — лук да картошка.

Фото: РИА Новости
Фото: РИА Новости

В некоторых семьях, особенно коренных сибиряков, вспоминал отец, всегда работали бабушки и дедушки, они был старенькие и их в колхоз не гнали. Их сил хватало на то, чтобы ухаживать за огородом. «Наши бабушки и дедушки остались за пять тысяч километров — в Белоруссии…»

«Весной, копая огород, мы находили старую, мерзлую картошку, полусгнившую… Мы толкли эту картошку в ступке и пекли на огне лепешки из нее… Нам, тогда вечно голодным, эти подобия еды казались чрезвычайно вкусными…»

После посадки картошки запасы еды заканчивались. Новый урожай был далеко. Начинался голод. Он продолжался до нового урожая.

В сырые годы, выпавшие на время войны, картошка поражалась фитофторозом, который и убивал часть урожая. Бурты с гнилой картошкой лежали прямо на огородах.

Отец запомнил, как люди жаловались на то, что на полях после уборки оставались колоски, но собирать их было нельзя. Также нельзя было собрать мелкую или поврежденную картошку с полей, за это давали тюремный срок. Дети и взрослые с завистью смотрели на свиней, разгуливающих по полям и поедающих оставшиеся на полях колоски, маленькие неудачные кочаны капусты и неликвидную картошку. Свиньям, вспоминал отец, десять лет лагерей за это не грозило.

«Голод преследовал нас всю войну, да и после войны сразу лучше не стало, — рассказывал отец. — Моей обязанностью было собирать съедобные травы. Сильно выручала крапива, которой было предостаточно, щавель, дикий лук, медунка».

Весной собирали березовый сок, а в начале лета ели мездру березовую, которую ножом соскабливали в березовые туеса. Дети в деревне ходили худые, как щепки. Отец сам был таким худым мальчиком.

Смерть от голода в деревне была не редкость. Тем не менее в семье отца все дети выжили. Отец считал, что их всех спасла корова. Он вспоминал, что однажды, это было в 1942 году, корова убежала телиться в лес, в тайгу. Ее искали всей деревней несколько дней. «Мать наша, твоя бабушка Фёкла, убивалась так, что нельзя и сказать. Она молилась по ночам за корову и за нас, так как без коровы нам всем была бы погибель».

Корова вернулась через несколько дней сама и с теленком. Всю жизнь свою бабушка была уверена, что это Бог вернул ей корову.

В военные зимы почему-то было очень много волков. Бабушка не спала ночами и часто, волнуясь за корову, которую могли «порвать» волки, шла в хлев проверять, как она там себя чувствует. Хлев был ветхий, дед Тихон, которого сразу после высылки в Сибирь, менее чем через год, забрали на фронт, не успел его сделать основательно.

Дед по возрасту и здоровью, скорее всего, не мог служить в армии. У него была сильная астма, и он ежеминутно кашлял. Кроме того, как предполагал отец, у него после высылки в Сибирь что-то случилось с сердцем. Но на это не особо обращали внимание и деда забрали на фронт, правда, отправили его не на передовую, а в войска обеспечения, потому что он хорошо умел управляться с лошадьми. Всю войну дед Тихон на лошадях подвозил снаряды от станций к линии фронта. Паек им выдавался очень скудный и выдавался в расчете на два-три дня, а в дороге приходилось бывать неделями. Дед голодал, и лошади, которых он любил и жалел, тоже голодали. Спать в дороге приходилось под открытым небом, под снегом и дождем.

После войны дед еще год провел в больницах и госпиталях «ввиду крайнего истощения и болезней». Вернулся он только в начале лета 1946 года. Слабый, больной, с сердечной одышкой. Отец вспоминал так: «В этот день я, как всегда, пошел на луг за деревней за съедобными растениями. Мне повезло, я нашел заросли дикого щавля и лука и набрал их много, как никогда. Но что-то внутри меня стало звать меня домой. Я взял свою добычу и побежал в деревню. Когда я вошел в хату и увидел отца, то совершенно растерялся. Я не знал, как себя вести. Я стоял у порога как завороженный, пока он со слезами на глазах не подошел и не обнял меня».

Когда семья воссоединилась с отцом, моим дедом, жить стало чуть-чуть легче. Хоть дед и вернулся совершенно больным, он сразу пошел работать сторожем на сортоучасток.

Отец мой со слезами на глазах вспоминал, что никак не мог решиться называть его «тата», как называли отцов белорусские дети, а «папа» называть тоже не мог, поскольку слово это ему казалось чужим.

Старшему брату отца Абакуму перед войной было 16 лет. С началом войны его мобилизовали на работу на завод «Сибсельмаш», который стал выпускать военную продукцию. Осенью 1942 года его мобилизовали в армию. Почему семнадцатилетнего Абакума призвали в армию, не известно, отец предполагает, что он сам добавил себе один год к возрасту. Возможно, это сделали работники военкомата, которым нужно было выполнять план по количеству мобилизованных. Как бы то ни было, Абакум получил повестку о явке в военкомат в 1942 году. Получив повестку, Абакум, по глупости и молодости, вместо того чтобы явиться в военкомат, поехал прощаться с семьей из Новосибирска в Северный район. В Северном районе он пробыл три дня, и когда вернулся на завод, его начальник объяснил, что ему грозит суд военного времени за уклонение от призыва. Тем не менее этот же человек, несмотря на то что ему самому за это грозила тюрьма, дал Абакуму справку о том, что Абакум эти три дня выполнял срочную работу на заводе, и отправил его с этой бумагой в военкомат. До самой смерти мой дядя вспоминал этого своего начальника с невыразимой благодарностью, понимая, что если бы не он, то быть бы ему, Абакуму, в штрафных батальонах. Вместо этого он попал на восточный фронт. Сначала в подплавшколу во Владивостоке, а потом и на подводную лодку «Щука». На этой самой подводной лодке он воевал с японцами и прослужил до 1948 года.

Бабушка Фёкла очень переживала за сына. Спрашивала у всех, где находится город Владивосток и нет ли там войны. Все успокаивали ее и обещали ей, что войны там нет. Бабушка тем не менее все время впадала в глубокую задумчивость, особенно когда приходили похоронки в село, а от Абакума долго не было писем.

Тем не менее в 1948 году вернулся домой и Абакум. Но в селе он не остался и вернулся на свой завод, забрав с собой в Новосибирск и моего отца, где помог ему поступить в ремесленное училище.

Дед мой Тихон прожил после войны совсем мало. Уже осенью 1949 года у него остановилось сердце. Отец мой был тогда студентом ремесленного училища и вспоминал, что, придя однажды в общежитие, почувствовал такую тоску, сжимающую сердце, что кинулся домой, в Северный район, к отцу и матери. Он успел на похороны отца.

Каждый год, как это было принято, мы с отцом разъезжали по городу Новосибирску, поздравляя знакомых и родных ветеранов. Поздравляли и Абакума. Он в этот день устраивал застолье, и все родственники, кто имел возможность, приходили к нему. Про войну Абакум никогда не рассказывал. На вопросы детей о том, видел ли он японцев, он смеялся и отвечал, что да, видел в перископ подлодки.

Деда Тихона я не видела: он умер до моего рождения. От него не осталось даже ни одной фотографии. По словам отца, ничего героического он о войне не рассказывал. Он был тихим и скромным человеком, таким же, как миллионы других, на плечи которых и была возложена вся тяжесть этой войны.

Мне очень жаль, что от деда Тихона не осталось ни писем, ни фотографий. У меня нет визуального его образа, и только по внешности его многочисленных детей и внуков я могу догадаться, как именно он выглядел. Я часто пытаюсь мысленно сконструировать его лицо, и это иногда получается.