Все записи
11:02  /  13.11.14

544просмотра

Мемуары да Понте - продолжение

+T -
Поделиться:

                                                  XXXIII

   Как раз этот момент выбрал граф де Роземберг, чтобы попросить официально пост имперского поэта для своего протеже. Манера, которую он избрал, была достаточно курьезной, чтобы стоило о ней рассказать.

   Император дал дамам своего двора превосходный праздник в своем дворце Шёнбрунн, при котором был небольшой театр; граф велел представить там комедию на немецком языке и итальянскую оперетту, для которой Касти по его совету сочинил слова. Оперетта называлась «Слова после музыки». Чтобы заверить, что эта оперетта была вполне пустяковая, без смысла и без характеров, достаточно сказать, что она никому не понравилась, кроме графа, который единственный набрался смелости ее похвалить. Для вящей уверенности в успехе своей интриги, эти двое не придумали ничего лучше, чем сделать пьесу сатирой на меня, и Касти взялся за это со всем старанием. Сделали аллюзию с моими амурами с женщинами театра; последствием этого, на их взгляд, должно было быть то, что человек подобных нравов был недостоин должности, которую занимает. На другой день после праздника граф, который, в качестве Великого Камергера, подавал императору рубашку, получил приказ составить список всех актеров, которые участвовали в представлении, и выделить каждому, сообразно его достоинствам, королевское вознаграждение, в знак его удовлетворения. Пока император занимался своим туалетом, граф выполнил это поручение; когда он его закончил, он передал список Его императорскому Величеству. Иосиф II, взяв перо, добавил нолик к каждой цифре, записанной графом, затем, вернув список, сказал: «Это не граф Роземберг, а император давал этот праздник».

   Такие знаки щедрости были нередки в жизни этого владыки. Они прославили и будут прославлять память о нем, вопреки тем, которые, из зависти или по невежеству, осмеливались при его жизни и еще долгое время после его смерти говорить и писать нелестное о нем и ставить под сомнение доброту его сердца. Он был не только щедр, но умел добавлять к благодеяниям и любезность, которая удваивала их цену. Полагаю, что мне здесь позволительно, оставив на минуту в стороне Касти и его мецената, рассказать об этом обожаемом властителе два анекдота, которые, помимо всяких похвал, были несомненно опущены его биографами, потому что я не видел нигде, чтобы они упоминались в истории его правления.

                                         XXXIV

   У портного, у которого я жил, была жена, женщина любезная и приятная. У него часто собирались гости. Среди лиц, что часто посещали этот небольшой близкий круг, была одна вдова, очень богатая, которая приближалась к шестидесяти и думала более о том, чтобы снова выйти замуж, чем об «oremus»[1]. У нее было четыре сына, обремененных каждый многочисленным семейством, которые, хотя отец их и был богат, вынуждены были добывать свой хлеб в поте лица, поскольку их отец оставил почти все свое богатство жене. Однажды появился в доме ювелир, молодой, миловидный, который всем нравился. Вдова, несмотря на свои отзвонившие двенадцать пятилеток, сочла его лакомым кусочком и безумно в него влюбилась. Она легко догадалась, что ее экю смогут заставить забыть о разнице в возрасте; она начала с того, что открылась жене моего хозяина, которая сначала только посмеялась, но когда сообразила, что, в случае замужества, мужу достанется значительное приданое, и что для нее как для благодетельницы той не жалко будет, в качестве свадебного подарка, и золотых часов, она раскрыла большие глаза и стала рассматривать дело всерьез. Она начала с того, что попыталась ее отговорить, затем, видя, что ее усилия бесполезны, решила поговорить с молодым человеком, сначала в форме шутки. Тот, как только было упомянуто приданое, ответил без раздумий, что согласен. Он говорил с такой убедительностью, что посредница тут же направилась дать отчет вдове, которая восприняла сообщение с самой живой радостью; дело пошло со скоростью почтового экспресса. Обговорили место, были разработаны и подписаны в присутствии свидетелей условия контракта, и брак был заключен в церкви. Новобрачная выдала часы, добавив сотню флоринов на расходы по свадьбе, которая должна была происходить дома. Сразу по завершении, не думая более о будущем своих детей и своем собственном, она передала в присутствии всех своему новому мужу ларец, содержащий целое богатство – около шестидесяти или семидесяти тысяч пиастров. День прошел в празднествах; новобрачная, проводив в полночь толпу, спросила у мужа, не пора ли им заняться собой. «Мадам, – ответил тот, – я назначил встречу вашим детям на девять часов утра, в этот час мы и увидимся». Он тут же вышел, оставив ее раздумывающей над его словами. Назавтра в девять часов он принял у себя четырех сыновей дамы и, казалось, не замечая недовольства, запечатленного на их лицах, сказал:

   –– Господа, если вы полагаете, что, женившись на вашей матери, я был увлекаем жадностью, вы ошибаетесь. Я жил до сих пор плодами рук своих, и буду продолжать так же. Если я пожертвовал своей свободой, то это для того, чтобы вернуть вам наследство вашего отца, которое могло бы иначе попасть в руки менее бескорыстные.

   Открыв затем ларец, который был передан ему по контракту, он сказал:

– Вот это богатство, которое я ценю только за то, что могу распределить его между вами; поделите его как добрые братья. Я удержу из него только шесть тысяч флоринов, доход от которых послужит для содержания вашей матери; по ее смерти эта сумма вернется к вам.

   Не могу описать впечатление, произведенное этой сценой; скажу только, что все четверо, упав к ногам своего отчима, осыпали его благодарностями. Этот славный парень захотел призвать нас, портного, его жену и меня, как свидетелей этой акции, достойной Сократа и Аристида. Уверяю вас, что никогда в жизни не встречал подобного бескорыстия. Император, которому я все рассказал, почувствовал подлинную радость и воскликнул: «Слава тебе, господи, есть еще благородные люди в моем добром городе Вена!». Немедленно он велел вызвать к себе ювелира, осыпал его похвалами и назначил пожизненный пенсион в четыре сотни флоринов.

                                               XXXV

Второй случай был, по моему мнению, не менее благородным и не менее интересным. Немецкий поэт, очень ценимый императором, который имел тысячу случаев получить от этого монарха неопровержимые доказательства его доброты, возымел злополучную идею написать пьесу в стихах, начинающуюся словами:

   Король, может ли он быть добрым?

   Остальное соответствовало началу; он сам отнес ее Иосифу II. Император прочел ее внимательно, и недовольство автором было столь чудовищно, что он сослал его в Темишоар. Однажды он оказал мне честь посоветоваться о достоинстве этих стихов, которые он мне показал; я ответил, что, как поэзия, они кажутся мне весьма хорошими, и что он может, оказав милость их автору, дать ему самое убедительное доказательство того, что король может быть добрым. «Вы правы», – сказал он мне живо и, сев за стол, написал директору полиции, графу Саур, если не ошибаюсь, чтобы тот отдал приказ вызвать поэта, заверив его в своем прощении, и в то же время велел передать ему две сотни цехинов на расходы по путешествию, но не соглашался при этом никогда его снова видеть.

                                                      XXXVI

Вернемся, однако, в Шёнбрунн и к графу де Роземберг, который не успел еще оправиться от унижения, которое испытал. Окончив туалет, Иосиф II подошел к нему и спросил, почему имя Касти не фигурирует в списке кандидатов, имеющих право на вознаграждение. «Касти, – ответил граф, – надеется на доброту Вашего Величества, которое дарует ему титул Придворного поэта».

   – Дорогой мой граф, мне не нужен поэт, и для театра достаточно да Понте.

   Я узнал об этом маленьком эпизоде в тот же день от Сальери, которому сам император его пересказал.  Между тем, эти разочарования лишь разогрели ненависть, и Моцарт и я не без опасения наблюдали возникновение комплота между нашими двумя врагами и неким Бюссини, инспектором гардероба, человеком, способным на все, кроме того, что присуще человеку благородному. Услышав говор, что я включил в своего «Фигаро» балет, Бюссини прибежал поспешно к графу и заявил ему неодобрительным тоном: «Ваше превосходительство, поэт включил в оперу балет!». Граф дал мне знать об этом, и между нами возник следующий диалог:

– Вы пренебрегаете, месье, тем, что Его Величество не терпит балетов в своем театре!

   – Отнюдь нет, монсеньор.

   – Что ж, я приказываю вам убрать тот, что вы поместили в вашей пьесе, господин поэт, – заявил он, делая акцент на слове «поэт», как я – на сломе «монсеньор»; – где эта сцена?

   – Вот она.

   Он вырвал два листа из моего манускрипта, бросил их в огонь и, возвращая мне мое либретто, добавил:

   – Видите, господин поэт, каковы размеры моей власти, – удостоив меня в то же время властным – «Идите!».

   Я немедленно отправился к Моцарту, который при рассказе об этой сцене пришел в ярость до такой степени, что хотел пойти к графу, избить палкой Бюссини, обратиться к императору и забрать свою партитуру. Я изо всех сил постарался его успокоить; я попросил у него два дня отсрочки и позволения мне действовать самому.  Генеральная репетиция была в тот же день остановлена, я отправился предупредить об этом императора, который пообещал мне вмешаться. Действительно, он соблаговолил присутствовать на этой репетиции, и вся знать Вены последовала за ним. Первый акт потонул в море единодушных аплодисментов; он заканчивался пантомимой, во время которой оркестр должен был играть мелодии из балета; но поскольку танцы были исключены, оркестр оставался немым.

   – Что означает это молчание? – спросил император у Касти, сидевшего за его креслом.

– Только автор может ответить Вашему Величеству, – ответил аббат со злорадной улыбкой.

   Я был вызван, но вместо того, чтобы оправдываться, хранил молчание, представив перед глазами Его Величества копию моего манускрипта, в которой оставил вымаранную сцену такой, как я ее написал. Император ее читает и желает узнать, почему нет танцев. Я снова храню молчание. Он понимает, что здесь происходит что-то темное, и, повернувшись к графу, требует от него объяснения, от которого я уклонился.

– Танцы отсутствуют, – отвечает, запинаясь, Роземберг, – потому что в театре Вашего Величества нет балетной труппы.

– Но они существуют в других театрах, и я хочу, чтобы в распоряжении да Понте были все танцовщики, которые ему будут нужны.

   Полчаса спустя в нашем распоряжении были двадцать четыре человека – танцовщики и фигуранты. Балет был исполнен. «Очень хорошо!» – воскликнул император, и этот новый знак одобрения удвоил жажду мщения в душе моего могущественного гонителя.  Я спросил, выплатят ли мне в кассе театра сумму, которая следовала мне по контракту; граф де Роземберг изобретал тысячу предлогов, чтобы помешать мне ее получить. Совершенно не желая беспокоить императора по поводу этих мелких неприятностей, я постарался взять хитростью то, на что имел право по справедливости. Касти был постоянно стержнем, вокруг которого вращались все эти дурные страсти. Я решился написать ему послание в стихах; моя жалоба не ограничивалась только констатацией того, что мне причиталось, она включала также и пышное восхваление его личных достоинств, к которым я испытывал полное доверие. Натурально, он нашел мои стихи очаровательными и цитировал их своим друзьям. С этого момента я не встречал более никаких препятствий и получил свои деньги.

   Laudes, crede nuhi, placant hominesque deosque.(Воистину, полагаю, это вмешательство богов - лат.)

   Наконец, наступил день первого представления оперы Моцарта; оно произошло, к большому конфузу музыкальных светил и унижению графа и Касти. Эта опера имела необычайный успех, она особенно пришлась по вкусу императору и настоящим любителям хорошей музыки; ее объявляли замечательным творением, почти божественным. Либретто имело свою долю успеха, и мой скромный соперник Касти первым отметил его красоты. Но каковы были его похвалы! Его критические замечания, скрытые под вуалью комплиментов!

   – Правда, это всего лишь перевод комедии Бомарше, но в нем имеются неплохие стихи и несколько примечательных кусков.

   Все, что он говорил, было того же плана: несколько хороших стихов и один или два приятных куска, – таково было мнение Касти об этом шедевре!   Потеряв надежду обрести от монарха пост, которого он добивался, и стараясь потешить свое самолюбие, он запустил слух о том, что собирается сопровождать некоего богатого сеньора в его путешествиях; граф де Роземберг, хорошее отношение которого он очень боялся потерять, требовал от него драмы для Сальери, который умирал от желания затмить оперу Моцарта. Именно тогда тот сочинил «Пещеру Трофониуса», второй акт которой, в том, что касается искусства, оставлял желать многого и был повтором первого, полностью разрушая его эффект, но который, в общем, по моему мнению, отсылал к «Королю Теодору».

   Хотя музыка там была весьма красива, а сторонники поэта превозносили его до небес, ничто не могло поколебать императора и заставить его изменить свое мнение. Оставалось попытаться нанести последний удар, но этот удар привел к падению Касти во мнении Иосифа II, который очень любил его стихи, но не выносил его лично. Касти только что нанес последние мазки в своей поэме в восточном духе «Жанжискан», – по-моему, значительно уступавшей его «Галантным новостям», и особенно, его «Говорящим животным»; эта последняя поэма ускорила его немилость. Он ее старательно переписал и преподнес сам государю. Ошибочно или обоснованно, Иосиф II воспринял ее как оскорбительную сатиру на Екатерину II, которую он любил, которой восхищался и испытывал столь глубокое уважение, что в день рождения этой великой императрицы велел зажечь свечи перед ее портретом и даровал бы ей все, чего бы она ни попросила. Он велел вызвать автора в свою ложу и, вручив ему сотню цехинов, заявил: «Вот вам на ваши путевые расходы», – вежливый способ предложить уехать; Касти его понял и покинул Вену через несколько дней. Его отъезд, немного неожиданный, заставил исчезнуть последние тучки на моем небосклоне.

[1] о молитве