Все записи
10:10  /  19.11.13

9138просмотров

Любовь и смерть для чайников

+T -
Поделиться:

 

Опыт дешевой профанации философской системы Михаила Аркадьева

Вышла книжка Аркадьева «Лингвистическая катастрофа» (вот тут можно почитать отрывки из нее: 1 | 2), и самое глупое, что я мог бы в этой связи предпринять, — это написать на нее рецензию. Ну не может человек, даже не читавший Бенвениста, рецензировать книгу человека, который его читал (наоборот — сколько угодно). Самое большое, на что тут можно решиться, — это прикинуться популяризатором, что мы уже не раз тут с успехом проделывали. Это удобно: если чего-то не понял по собственной недалекости, всегда можно притвориться, что просто встал на позицию еще более недалекого читателя, чтоб проще было достучаться до его сердца.

Итак: про что книжка Аркадьева? Очень просто: книжка эта про смерть.

Собственно, почти все книжки, написанные человечеством (особенно стихами), они немножко того, про смерть. Иначе бы и читать было неинтересно, ничего бы не сжималось внутри. Да и писать тоже, пожалуй, никто бы ничего не стал, кроме разве что учебника по электротехнике, если бы не подгоняло этих писателей неутолимое изумление: как же так, я — и вдруг умру.

Из этого банальнейшего наблюдения в свою очередь возникла целая череда книжек вот о чем: как так получилось, что людям по-настоящему интересно думать только про смерть, что-то у них внутри сжимается от этого, а больше ни от чего не сжимается — ну по крайней мере не до такой степени. Часть этих книжек, написанных около ста лет назад, плюс-минус, оказалась настолько про одно и то же, что их сейчас принято ставить на одну полку под табличкой «философия экзистенциализма».

Если продолжить думать в этом направлении так, как мы начали — по-лоховски, — неизбежно придешь к совсем уж дурацкому вопросу. У нас, в отличие от животных и прочей природы, есть язык. В языке предусмотрены способы назвать, например, собаку собакой, выразить недовольство мерзкой погодой или попросить передать соль. Много можно делать разных штук, если умеючи пользоваться словами языка, и никаких противоречий при этом не возникает. Почему же тогда сочетание двух слов — «я» и «смерть» — ставит всех в такой когнитивный тупик, что все многообразие мира меркнет в сравнении с этой мыслью, и не думать ее — при всей ее очевидной бесплодности — просто невозможно?

Получается, как будто и весь язык существует не для того, чтобы просить соль, а просто чтобы поставить рядом местоимение первого лица и понятие о конечности этого незадачливого лица. А потом тысячи лет перепевать эту тему на разные лады в стихах и прозе, или того хуже — сразу всю словесность похерить, устремиться к мистическому молчанию, наесться грибов-поганок, убить себя об стену, и уж тогда бог с ней, с солью...

Неужто мы, человечество, из-за этого прискорбного бага нашей операционки обречены как вид? Вот она где, катастрофа-то.

Если уже на этой мысли вам стало мучительно скучно, читать Аркадьева вам не следует; если же нет — не буду портить удовольствие.

«Шваховат я в философии, — говаривал Достоевский, — но не в любви к ней. В любви к ней силен!» Шваховат ли в философии Михаил Аркадьев, предстоит обсуждать профессиональным философам (как правило, по мнению каждого из них, все остальные шваховаты, но иногда они стараются быть милыми и хвалят друг друга за отдельные частности). Не вызывает сомнения, что в любви к философии Михаил Аркадьев силен. Иначе что бы заставило человека, если он не профессор на ставке, в начале третьего тысячелетия писать философскую книжку? Над философами теперь принято насмехаться, слово «Деррида» вообще заставляет знающих людей переглядываться за спиной говорящего, а Аркадьев поминает этого Дерриду на полном серьезе, даже и в эпиграфах. Не боится выставить себя в дурацком свете, а это — верный признак любви.

В этом смысле между любовью и смертью много общего: тот, кто говорит о смерти, тоже обречен выглядеть глупо. На такое вообще мало кто решается открытым текстом. Хотели бы вы поговорить о смерти, например, с любимой женщиной? Может, со старенькой мамой? Возможно, хотели бы, но вряд ли получалось; ну не расстраивайтесь, может, еще и получится, не с этой женщиной, так с другой.

А Михаил Аркадьев настолько крут, что беседует об этом с вами, незнакомым человеком. Оттого при чтении его книжки у вдумчивого читателя неизбежно возникает чувство неловкости. Чтобы у этого читателя не осталось никаких сомнений насчет темы книги, автор прямо так и говорит: «Лингвистическая катастрофа — это я». Не мадам Бовари, конечно, но тоже звучит парадоксально. И, главное, он имеет в виду ровно то же, что Флобер, так что, если вы недопоняли мысль француза, имеет смысл сделать вторую попытку. Подсказка: Флобер тоже пытался поговорить с вами как раз про смерть.

Ну и конечно, есть шанс за чтением книги Аркадьева заскучать. Это нередко случается в разговорах с человеком, который переоценил вашу эрудицию. Вины Аркадьева здесь нет, он старался быть занимательным: «Как сделать смертельную науку веселой? Если она действительно смертельна, она весела и свободна. Мое рассуждение хочет быть смертельным. Сможет? Вряд ли, но попробовать стоит».

Ну если уж он решился попробовать, попробуем и мы, я считаю.

Комментировать Всего 18 комментариев
Не боится выставить себя в дурацком свете, а это — верный признак любви.

Как  точно! )

И  вообще,  рецензия  отличная,  хотя  книгу  не  читала,  но  нравится   критика  как  творческий   акт)

А вот бы книгу-ту и прочитать, а? Тем более что там вполне можно пропускать непонятные места, а если их все пропустить, останется множество забавных интеллектуальных приколов, которые можно пересказывать друзьям за водкой. Именно в этом высшая цель любой хорошей философской книжки.

Именно в этом высшая цель любой хорошей философской книжки.

А  плохих  философских  книг  не  бывает,  ибо  если плохая,  значит,  не  философская.

Михаила  с  удовольствием  читаю  здесь,  на  Снобе..  почти  всё,  что  он  пишет...  До  его   книги    в  полном  объёме  дело  может  дойти  лет  через  20,  когда  наступят  созерцательные   годы...

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Вот тогда и обсудим за рюмкой чаю, Liliana;)

Эту реплику поддерживают: Liliana Loss

Спасибо, Алексей, весьма рад Вашему веселому и искреннему тексту! добавлю от себя, что книжка про две очень тесно связанные вещи: любовь и смерть.

Ах, да, Вы уже об этом сказали! ;)

Эту реплику поддерживают: Алексей Алексенко

Я вот еще о чем хотел написать, но постеснялся: о том, как обожженный мыслью о собственной конечности субъект пускается в это языковое странствие, перечитает и Шестова, и Кьеркегора, а потом и Камю, и Дерриду пресловутую, и вот наконец чувствует себя во всеоружии собрать из этого конструктора башню свою татлинскую, кривую, до небес, на давно уже готовом фундаменте – но где же она, эта обжигающая мысль о смерти? А она, пока слова подбирались, возьми да и выдохнись вся, вот ведь незадача. И идет субъект в сад, под яблоню, чай пить и наслаждаться закатным солнышком,,, но и про это тоже уже написали словами, да хоть тот же Розанов например.

Ну вот, запутался я во всем этом и не написал, как хотел.

Эх, если бы все так могли , Алексей. Кто то ведь ходит обожженным всю жизнь. 

Чего это ей не склоняться, сироте? Сенека склоняется, а Деррида уже не склоняется, из деликатности? Я бы, дай мне волю, и Золю бы склонял, и Дегу, и Ферму (с его теоремой), но к сожалению не привелось о них писать пока.

Во время процесса Дрейфуса русская либеральная интеллигенция так и говорила: нам бы этого Эстергазю, мы бы с этим Эстергазей...

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов, Алексей Алексенко

Я вообще считаю, когда кто-то что-то не склоняет, это он просто слишком много о себе думает.

«... У милёнка мудрый вид. Он мудрее всех Деррид. Мы послали Дерриде Его варёные муде... » © Короленко, небезызвестный, с вами несогласный.

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов, Михаил Аркадьев

Одно удовольствие читать Вас, АЛлексей! И без всякой тени вот этого добавления "а другое  -  не читать".

Алексей, уже несколько есть, правда у меня на Фейсбуке :)