Все записи
19:55  /  8.05.20

955просмотров

Воспоминания о войне. Продолжение.

+T -
Поделиться:

Продолжаю публиковать записки Калитиной Ираиды Ивановны, нашей родственницы, оцифрованные моей матерью, Гуськовой Тамарой Никитичной.

Начало здесь, продолжение.

Записки подготовлены к публикации мной, при этом ни одно слово не выброшено, хотя что-то я бы и убрал... Но, как есть, так есть.

Упоминаемые в тексте Тамара и Ольга - это моя мать, Тамара Никитична, и её мать, Ольга Ивановна, родная сестра Ираиды Ивановны.

=========================================================================

     Со станции «Партизан» наш госпиталь переехал в Совхоз «Покровское». Живут здесь грязно, некультурно, топят печи бурьяном, зовут его «курай», дымно, грязно, вши.

     Новый год 1944 встречали в пути, переезжал госпиталь на автомашинах, дорога грязная, разбитая. Машины застревали, их вытаскивали тракторами. Приехали в Малую Асканию Запорожской области в 11 часов вечера, 31 декабря 1943 года.

     Ночевать негде, все военные, во всем совхозе. Сидим в машинах, вдруг как застрочили пулеметы, автоматы, фейерверки рвутся. Сразу не понятно было, в чем дело, думали, что высадился десантный отряд немцев. Испугались. А это, оказывается, летная часть, расположенная в этом совхозе, так встречала Новый год. С полчаса так палили.

     Ко мне в кабину машины подошел замасленный шофер и говорит: «С Новым Годом, товарищ майор!». Грустно стало мне. Хотелось в этот час побыть в другой обстановке. Помыться, погреться и выпить стакан горячего чая.

     На улице было холодно, к утру мы из машин перешли в грязный барак, ночевали на полу несколько человек подряд, не раздеваясь... А с утра поехали дальше.

     Сто пятьдесят километров ехали на автомашинах в течение 8 суток, ночевать приходилось в степи, в машинах. (Спутники мои, шофера, сколько мы с вами исколесили по дорогам войны, в разное время года и в разную погоду, и теперь, когда после войны прошло уж 20 лет и когда я вижу шофера в какой-нибудь трудной для него ситуации (застряла машина и т.д.), я вспоминаю шоферов военного времени и вспоминаю с благодарностью к их труду).

     Приехали в Малые Копани Николаевской области. Ночи лунные, теплые. Вспоминаются слова Гоголя: «тиха украинская ночь…». Поселилась я в семье колхозного бригадира-самодура. Весь госпиталь занял большую часть села и для раненых и персонала заняли лучшие дома. Мой хозяин бригадир часто ссорился со своей женой и кричал: «батько я или нет? Я приказываю вам!» и т.д.

      Запомнились мне некоторые украинские слова – «тикай» - убегай, «лягай» - ложись, «сидай» - садись, «що» - что, «це» - это, «пытати» - спрашивать, «бачити» - видеть, «немае» -нет, «чоловик» - муж, «спивати» - петь, «жинка» - женщина и т.д.

     Целые фразы могла говорить по-украински –«дюже погано жити без чоловика» и т.п. Я, конечно, все это перевирала, но если бы подольше пожить среди украинцев – самым ходовым словам можно было бы быстро научиться.

     Работы в Малых Копанях было мало, ведь мы во всем зависели от действий нашей армии. Разместили госпиталь в Малых Копанях неплохо. Колхозники жили богато, много садов и скота. Немцы сюда не заходили и уезжать отсюда нам не хотелось...

      Работать мы уже научились. Запомнился раненый майор Княжко. Ранен он был ночью под Херсоном, случайной пулей и боя-то в то время не было. Ранен был в спинной мозг, сделали операцию, через несколько дней он умер. Похоронили его не далеко от школы в Малых Копанях.

      Получен был приказ переезжать госпиталю километров за десять. Доехали мы до Чалбас (село Чалбасы, ныне Виноградово, Херсонская область, Украина – С.М.), а там кончилось горючее, и мы два дня сидели в дороге. Люди много рассказывали про бесчинства немцев у них: ходили по квартирам, проверяли паспорта, и если оказывался еврей, то увозили его и расстреливали. Если семья была наполовину еврейская и русская, то у детей брали кровь, для определения их к еврейской нации. Это шарлатанство, кровь евреев ничем не отличается от крови русских и других национальностей.

     Одна девочка носила имя «Сталина», ее за это хотели расстрелять, родные перекрестили ее и назвали Ниной. Девочка была красивой, немецкий офицер хотел увезти ее с собой. Мать ее спрятала, офицер за это сжег ее хату и все пристройки с кормом.

     Много было шпионажа, подхалимства со стороны русских, например, откуда немцы узнали, что девочку зовут «Сталина»…

     С 27 февраля по 13 марта 1944 года находились в дороге 7 дней, а потом я и заведующая аптекой Ася Семеновская из Москвы жили в Чалбасах у Раи Кобзарь. Грязно, вшивость. Достали бензину у старшины авиачасти (за спирт). Мало попадало спирту раненым больным, то начальники распивали, а то спирт уходил на какие-нибудь хозяйственные услуги. 

    В основном госпиталь уехал. Остались я и начальник аптеки, да машина с нами. Старшина авиачасти, который нам бензин дал за спирт, а раньше он хотел отнять у нас машину, переоделся и начал выдавать себя за представителя Штаба Фронта.

    Но ему не удалось это сделать, и мы из Чалбас скоро уехали с аптечным имуществом. Ехали, ехали, машина застряла, бензин кончился. Наш госпиталь расположен был в Солончаках (село в Очаковском районе Николаевской области, Украина – С.М.) и вот начальник аптеки Семеновская ушла пешком, а я осталась в степи около машины с шофером. Кругом степь, наступала весна и почему-то пахло незабудками.

     Мне вспомнились детские годы, Коломенское, поляны, где всегда так много было незабудок. Так хотелось забыть все ужасы войны, лечь на поляну в незабудках и смотреть в голубое небо. Я так любила делать это в детстве.

     Бывало, стережешь корову на поляне (после того, как пригонят ее из стада), нарвешь незабудок охапку, отрежешь им стебельки и поставишь их в воду в глубокую тарелку, а на утро голубая шапка, а тарелку-то и не видно! Любила я незабудки, люблю и теперь! Все прошло, а сейчас дыхание смерти веет кругом... Война!

     В апреле 44 года нашему госпиталю придали специализированный характер, Т.е., к нам поступают раненые в голову и позвоночник. Я работаю в палате, где лежат раненые в позвоночник.

     Очень тяжелые больные и не под силу полевому госпиталю иметь таких раненых. Они нуждаются в высококвалифицированных невропатологах. Подобраны в эту палату с полным перерывом спинного мозга, это – безнадежно больные и смертность среди них 100%.

     В конце апреля 1944 года переезжаем в Крым, за семь километров от Севастополя. Находимся недалеко от Бахчисарая, в дороге были полтора дня, проехали около 300 км.

     Видела укрепленный Турецкий вал, разрушенный Перекоп, Армянск. На фоне цветущей южной природы (ведь конец апреля) эти разрушения кажутся чудовищными, вносят диссонанс. По дороге встречались деревушки с пирамидальными тополями, с каменными изгородями.

     Открывалась величественная картина прибрежного хребта гор, окаймлённая нежно белым снегом. В ущельях медленно колышется туман.

     Слышны выстрелы, взрывы снарядов. Бой за Севастополь.

     Забыла еще одно отметить. Перед отъездом в Крым три дня жили в степи в палатках на одной из станций. Несколько раз ходили в степь за цветами, за тюльпанами. Их очень много. Все поле красно-желтое. Я никогда не видела в поле столько цветов, да еще таких красивых.

     Нарвешь большой букет и поставишь в воду в свою палатку, а на другой день, в свободные часы иду опять к тюльпанам. Уж не рвать теперь, ставить некуда, а полюбоваться ими. И потом везде цветы хорошие в садах, а сорванные это уж не то.

     Итак, мы приехали в Крым, расположились недалеко от Севастополя, в деревне Калымтай, (село в Бахчисарайском районе АРК, Украина, ныне (с 1945 г.) – Тенистое – С.М.) с исключительно татарским населением.

     Под Севастополем пробыли 1 месяц, хирургической работы было много, принимали раненых в грудь, в живот. Работали организованно, круглые сутки, по бригадам – одна бригада – работает, другая – отдыхает

     В наш госпиталь придано было несколько хирургических групп, с их инструментарием. А обстановка была неспокойная, Севастополь совсем рядом, слышны бомбежки, без конца гудят немецкие самолеты, а раненых все везут и везут.

     На этой дислокации я работала с ведущим хирургом, его ассистентом, жили в одной татарской семье. Татары к нам относились плохо.

     Через некоторое время все изменилось. По распоряжению нашего правительства, были выселены все крымские татары в неизвестном направлении. Как нам объяснили, они изменяли Советскому Союзу, сотрудничали с немцами и за это выселили их с их семьями. 

     Остались пустые дома с открытыми дверями, коровы ревут, кошки орут, куры, наседки с цыплятами и т.д. Коров, кур резали для госпиталя.

     Попользовались и мы. В нашем доме, где мы жили, остался хозяйский огород, где уж поспели редиска, лук. В домах осталось много ценных вещей, например – велосипеды, патефоны и др. Много ценного татары зарыли в ямах. Все это военные порастаскали, приберегали для себя.

     Валя Комарова взяла себе патефон с пластинками, где было много вальсов Штрауса. Как они хороши! Весенний Крым прекрасен, все цвело, черешня, вишня, яблоки, груши. Яблони какие-то низкие, ветвистые и все в цвету. Как красиво, душисто!

     А рядом шла бойня в Севастополе, который был вскоре взят и нам опять предстоял переезд. Из Калымтая поехали в Саки. Несколько раз была там в парке, рядом целебное грязевое озеро.

     Из Саки поездом отправились на Херсон, ночью приехали к Днепру, переезжать пришлось на попутных машинах. Ехали по понтонному мосту, а старый мост висел рядом разрушенный. Мне было не по себе, когда выехали на середине Днепра, мост качается, а держаться не за что. Машины заполнены ячменем до отказа. Ячмень насыпан в машину не в мешках. В машине с ячменем нас было 5 человек.

     Уезжая из Крыма, на Перекопе сделали остановку, вышли и направились к братской могиле, к героям – освободителям Крыма, прошли строем около братской могилы.

     Приехали в Херсон ночью. Все благоухает цветами, расцвели белые акации, много зелени и Днепр рядом. Красивый старинный город, совсем цел, не разрушен немцами.

     Были в театре. Смотрели «Сорочинскую ярмарку», сфотографировались. В городе жизнь идет своим порядком, в стороне от войны.

     Присвоено звание майора медицинской службы и имею 2 медали – За боевые заслуги» и за «Сталинград».

 

     После Крыма предстоит марш в Литву. Сидим в Кременчуге, Полтавской области. Рядом левый берег Днепра, переправлялись ночью. Состав большой, а мост деревянный, плохой, а рядом висит старый, оборванный. Много областей проехали и все на автомашинах.

     В Полтавщине живут богато. В Сумской области много беженцев, попрошайничают у эшелона подбирают кусочки хлеба.

     Около Брянска много лесов и комаров. В Брянке остановка была на 2 с половиной часа, на товарной станции. На станции Брянск-пассажирская я никогда не видела такого разрушения. От станции Урицкая ничего не осталось, вместо станции землянка и над ней надпись «Урицкая». От цементного завода остались одни развалины, от рабочих поселков – длинные печные трубы.

     Мосты оборваны, население живет плохо, много беспризорных детей, попрошайничают. Проехали Вязьму. Погода плохая, дождливая, холодно. Надоело быть в дороге, устала, голова болит от бензина, от тряски.

     Проехали Смоленск. Одни развалины. За 2 дня до нашего проезда через Смоленск был авианалет противника. Пострадали воинские эшелоны, бывшие на станции Смоленск.

     И в ту же ночь, как только мы успели уехать из Смоленска километров за двадцать, был опять авианалет. Как часто мы были на волосок от смерти или от тяжелого увечья… Чувствую себя неважно - сильная головная боль.

     Женщины из армии стараются улизнуть всеми путями, и первый путь – беременность. Сегодня из нашего госпиталя проводили трёх беременных медсестер. Я послала с ними (они из Москвы) кое-что для Ольги. Ничего не передали.

     Декабрь 1944 года. Находимся в трёх километрах от г. Витебск. Мост на военной дороге взорван, везде около дороги досочки с надписями «мины», или «разминировано от дороги на 50 метров». Значит дальше опять все заминировано.

     В нашей колонне есть трофейная немецкая пестрая машина, ее шофер Стёпа зовёт «Геббельс», и в самом деле, машина тупорылая, похожая на мопса, а Геббельс на него похож. Дорога утомляет, перспектива – пугает.

     Витебск как большое кладбище. Боишься ступить, так и кажется, что везде мины. Ночуем в машинах. В лесах запах мертвечины, не успели убрать трупы людей и животных, лошадей.

     Встретили 2 колонны пленных немцев. Из Витебской области переехали в Виленскую, это уже старая Польша. У опушки леса видели несколько групп партизан у костра, все они вооруженные, некоторые из них оделись в трофейные немецкие шинели.

     Со своим шофером Степой я охотно беседую, еду в кабине его машины от Херсона, направляемся в Литву. Он мне рассказывает про марки иностранных машин и разницу между ними (Форд, Шкода, Крупп, Студебеккер) ЗИС, ГАЗ – это уже марки наших машин.

     Итак, многодневный марш на автомашинах был завершен, и мы приехали в Литовскую ССР, находимся недалеко от Каунаса. Население здесь смешанное – литовцы, русские, белорусы. Проезжали по тем местам, откуда немцы ушли 4 дня тому назад. По дороге встретили женщину, эвакуированную из Пскова. Со слезами на глазах подошла, целует нам руки... Дала всем яблок и из палисадника того дома родных, где она жила по эвакуации, нарвала 2 больших букета махровых маков.

     Рассказала эта женщина, что из Пскова все население было эвакуировано, даже из богаделен и психбольниц. Имущество свое бросили на произвол судьбы, а некоторые зарыли в землю. 

     Некоторые из литовцев при наступлении Красной Армии уходили вместе с немцами. В литовских лесах, по рассказам партизан, срывается много немцев. Были случаи, когда немцы, зарывшиеся в снегу, нападали на военные машины, отбирали оружие, продовольствие и даже целые машины.

     Разрушений в Литовской ССР не заметно. Живут люди культурно, чисто, опрятно, много цветов в палисадниках, много овощей в огородах.

     Свой госпиталь мы расположили частично в хороших домах, а частично в палатках. Я жила на квартире у попа-раскольника, рядом с церковью. Раненых поступает много, но работа налажена хорошо, есть группа усиления, спецгруппы. Я работаю по хирургии.

 

    Несколько дней тому назад подняли тревогу –«немцы наступают на нас, всего за 3 километра отсюда». Все испугались, ну думали – смерть пришла к нам на Литовской земле. В действительности это была большая колонна немцев, которые скрывались в лесах и тайком пробрались к своей границе.

     Недалеко от нас был аэродром, самолеты поднялись в воздух и начали обстреливать эту группу. Немцы разбежались, прятались в сараях, в то же время и отстреливались.

     В результате этой перестрелки, несколько наших людей было убито, например, наш шофер Столяров. Немцев много убито, а уцелевших взяли в плен.

     Опасно в Литовской ССР, того и гляди пропадешь ни за что! Вчера надо было поехать на лошади в отделение нашего госпиталя за 14 км. На обратном пути, около моста, заметили несколько человек немцев, могли бы нас убить, а лошадь с повозкой отнять.

     Повернули мы обратно, но ехать-то все-равно надо в свой госпиталь. Дождались попутную машину, поехали, а немцев под мостом уже не было.

     В Литве живут зажиточно на хуторах, в одиночку. В нашем госпитале много раненых в череп. Какое тяжелое впечатление они производят... Есть у нас спецгруппа, они их оперируют. И мне приходилось часто их оперировать. Вместе с врачом Пасечником и Петей Смирновым (Начальник штаба) едем в командировку в лазарет. Едем втроем на узкой линейке.

     На дороге попадаются населенные пункты с странным названием- Ярышки, Попишки, Радзивишки, Леваншички и др. В одной литовской семье позавтракали, нас угостили сырым молоком, а деньги не взяли.

     Живут зажиточно, как помещики. У всех каменные не только дома, но и надворные постройки. Много цветов. У дорог часто попадались высокие деревянные кресты с распятым Христом (Литовцы – католики). На нас смотрят волками.

     Раненых в госпиталь очень много везут, не только раненых в голову, но и в грудь, и в живот, большей частью усложненных вторичным пневмотораксом (пневмоторакс – скопление воздуха или газов в плевральной полости, вторичный п. отмечают у пациентов с заболеваниями или ранениями лёгких – С.М.).

     Запомнился раненый в грудь Попов Евгений (художник) и Егоров, который умер от сепсиса после ангины. Грустно, грустно становится, когда ж конец человеческому горю? А какое большое оно!

     По штату в госпитале вначале я была зачислена ординатором, потом старшим ординатором госпитального отделения, а выполнять с самого первого дня существования госпиталя, приходилось разную работу врача и в первую очередь хирургическую работу в операционной и в перевязочной.

     Затем мне поручено быть ответственной за переливание крови. Это большая работа и очень ответственная. Я отвечала за выписку крови, ее хранение и за переливание. Часто, кому надо перелить кровь, вены спавшиеся, не найти их. Надо обнажать их хирургическим путем и потом уж вводить иглу в обнаженную вену… 

     Освоила я это дело и старшая сестра могла это делать с моей помощью. Потом в работе меня повысили и аттестовали на должность Начальника госпитального отделения. Звание мне раньше было присвоено – майор медицинской службы, но я не честолюбива, меня все это не радует и очень многое меня возмущает, глядя на госпитальное начальство.

     Много пьют, гуляют. Никакой критики не принимают, а говорят одно: «ваше дело – исполнять приказы начальников. За вас думают другие»… А как посмотришь на них, кто думает за нас, становится неприятно.

     Надоела такая жизнь, несколько начальников надо мной и порой кажется, что уж я ничего и не знаю.

     Заведующий хозяйством Тюнин страдал сифилисом и продолжал работать в госпитале, он был выгоден начальникам, все тащил со склада. Начальник хозяйственного склада использует свое положение, завёл себе ППЖ (подвижную полевую жену), имеет хорошее обмундирование, не кирзовые, а кожаные сапоги, едят хорошо, пьянствуют и все это за счет раненых.

     А в тылу труженики работают по 2-3 смены или в цехах, или дома, как Ольга надомница. Не доедают, не досыпают и все это для фронта! Знали бы они какое злоупотребление везде. Каленым бы железом надо наказывать тех, кто наживается, объедается за счет войны. Но, как ни печально, все эти порядки идут день за днем, и люди остаются без наказания...

     И не только такие порядки в полевых госпиталях, по-видимому и везде на войне так. Я не представляла себе, что люди могут быть так жадны, бессовестны и аморальны. Просто противно смотреть.

     Я раньше сказала, что ППЖ (подвижные полевые жены) пользовались разного рода привилегиями, например был такой случай. У ведущего нашего хирурга, от роду лет 50, дома жена, сын. Заимел себе ППЖ старшую операционную сестру, работающую с ним – Клаву, ей лет 18 – красивая, здоровая. Ничем больше она на работе не отличалась. Наградные листы заполняются начальством по военным частям, следовательно, у нас в госпитале – заполняет их начальник госпиталя, ведущий хирург. Замполит спрашивает и начальников… И вот, на вышеупомянутую Клаву, ППЖ ведущего хирурга, поступил наградной лист в санотдел армии, что Клава неоднократно свою кровь сдавала тяжело раненым, спасала жизнь им и т.д. Все это – выдумка, однако факты проверить некому – Клава была награждена. Много было разговоров по этому поводу среди лиц, знающих Клаву, как работницу.

     И это далеко не единичный случай, а в конце войны это стало принимать массовый характер. ППЖ расплодились, их становилось все больше и больше, в разных комбинациях. Шофер и санитарка, повар и повариха, зубной врач и врач отделения, начальник штаба и санитарка, начальник госпиталя и начальник аптеки и др.

     А по окончании войны эти временные жены и мужья разъехались в разные стороны, у кого были семьи, уехали к ним.

     У нас в госпитале в штате был сапожник, и он в первую очередь обшивал ППЖ. У меня все время были кирзовые сапоги. Однажды мне сапожник говорит: у меня есть кожа, если хотите, я вам сошью хорошие сапоги, мне говорил об этом замполит» Я согласилась, шей сапоги... А через некоторое время замполит (заместитель начальника по полит. части) – Колосов, довольно-таки деликатно предложил мне свою «дружбу». Я в таком же духе, тоже деликатно эту «дружбу» отвергла.

     Мне тогда было 44 года, а Колосову немного больше 48. Несмотря на то, что я отвергла «дружбу» замполита, сапоги мне все-таки сшили, но я их совсем не носила, привезла после демобилизации к Ольге. И Тамара, и Ольга их не носили, так и лежат эти злосчастные сапоги до сих пор. 

     Если б я «дружбу» Колосова не отвергла, то, наверное, был бы у меня и орден Отечественной Войны и жилось бы мне вольнее... Но это претит моему характеру, моей совести.

      Какие награды я имею, это все заслуженно получено моим трудом. Я старалась работать честно, помогать раненым, не щадя своих сил и здоровья и награждением мне была благодарность со стороны раненых, беспомощных в то время людей.

     Но силы мои стали сдавать, устала я от всего виденного и пережитого. Так хотелось вернуться к своей педиатрической работе, ведь я – врач педиатр, дети всегда действовали на меня облагораживающее. Посмотришь в их глазенки и так станет хорошо на душе, сам становишься лучше, общаясь с ними.

     Но война продолжалась, надо работать в госпитале. Сначала переехали в Сидоры, а затем в Восточную Пруссию. В Радзивилишках кроме нашего госпиталя (5192) было еще 2 госпиталя - 5191 и 143.

     Несколько раз бросали бомбы в расположение наших госпиталей, ведь кроме нас рядом были и другие воинские части, разные склады с боеприпасами, а фронт-то находился всего за 15 километров. Страшно было. Один раз бомба разворотила половину палатки, убила лошадь, одну медсестру, а тех, кто был рядом в палатке, и я в том числе, сильно контузило. С этого момента слух мой ухудшился, а начало заболевания было замечено ещё в 1941 году.

     Надоела мне война. Чтобы забыться от мрачной действительности, стараюсь уйти к раненым больным, забочусь о них, спрошу о родных, поговорю с ними. Как они это ценят, как приятно бывает установить такой контакт. Это дает мне хорошее настроение.

     Иногда бывает такое желание побыть на берегу моря, послушать плеск волн или побыть в саду, где много цветов и нет людей, не слышно стонов, не видно крови и т.д., не бываешь свидетельницей смерти людей в цветущем возрасте.

     Так хочется побыть среди детей, увидеть Тамару, ей теперь 5 лет… Как трудно Ольге жить в подвальном сыром ужасном помещении с ребенком на руках, без всяких средств к существованию.

     Хочется помочь им, хотя я и посылаю им аттестат, но ведь это капля в море, а больше ничем помочь не могу. Ольга никогда не жалуется, что ей тяжело жить. Недавно я получила от Ольги письмо с фото Тамары, я так обрадовалась и письму, и фотокарточкам!

     В декабре 1944 года переехали на территорию Восточной Пруссии. Жителей в Пруссии никого нет. Оставлено все громоздкое имущество, мебель, а также и скот. В магазинах, в аптеках брошен товар. Много было проявлено дикости со стороны наших воинских частей.

     Например, я сама видела, как рубили топором пианино, оборваны диваны, кушетки, дорогие столы, гардеробы. Все это свалено во дворах и первое время шло на топку. Около домов много пуху – идешь как по снегу. Выпустили много пуху из перин, подушек. А зачем? Может искали что ценное, спрятанное в перинах, а скорее всего просто из озорства.

     Много разбросано разных книг, дикость во всем была проявлена, и только спустя некоторое время стали собирать трофеи и отправлять в Советский Союз. Ловкие военные (начальники, хозяйственники) отправляли посылками домой ценные вещи, даже легковые машины поездом, гардеробы и др.

     Отправляли в СССР пестрых породистых коров (черные с белым). А сколько наши воинские части порезали их... В этот период мы много съели мяса свежего. Из Восточной Пруссии и я отправила несколько посылок Ольге и в Горький. Но у меня ценного ничего не было, как у других. Я отсылала пододеяльники, скатерти и т.п.

     Проезжая по территории Восточной Пруссии, поражалась массе сожженных танков, много выжженных полянок – так бьет наша «Катюша», в поле много лежит убитых пестрых коров.

     Первые ночи ночевать в Германии (Восточная Пруссия) было неприятно, так и кажется, что с чердака спустится немец. Ночевали мы действительно в чердачных комнатах, но они замечательно отделаны – люстры, зеркала хорошие, мраморные умывальники, оштукатурена вся хорошая мебель. Во всем предусмотрено удобство для человека.

     Деревень больших в Восточной Пруссии я не видела, везде система хуторов с крепкими хозяйствами.

Везде хорошие дороги, обсаженные деревьями. При отступлении немцы свои дома не жгли. Сегодня в аптечном магазине я встретила двух женщин, эвакуированных немцами в Германию из Калининской области.

     Немцы отступали из Восточной Пруссии, а эвакуированные русские из Калининской области – остались. Женщина рассказывает, что работали на хуторе у богатого немца.

     Находимся на территории Германии в 13 километрах от реки Неман, на одной стороне реки мы, а на другой немцы.

     7 октября 1944 года днем мы отметили годовщину Октябрьской Революции, а вечером такой переполох был… С той стороны Немана, где были немцы (за 13 км. от нас) началась артиллерийская стрельба, у нас подняли тревогу, всех нас собрали и сказали, что идут немцы на нас в контратаку. А ведь мы всего от них в 13 километрах, что это за расстояние для танков…

     Приказано было собрать свои пожитки и быть готовыми к отъезду, а на чем ехать-то... Всего в госпитале 3 исправных машины, а ведь много госпитального имущества, да личного состава человек сто, а раненых в это время у нас не было. Просидели, продрожали до утра, стрельба прекратилась со стороны немцев, так они к нам и не пришли.

     Через 3 дня из этого места уехали. С 15 октября 1944 года по 6 января 1945 много было переездов, и наконец из Восточной Пруссии переехали в Латвию.

     Я раньше вспоминала, что у немцев все проезжие дороги в очень хорошем состоянии, а вот как уехали из Восточной Пруссии – так и попали в болото. Ехали по очень плохим дорогам, была весенняя распутица, грязь буквально доходила до голенищ сапог.

     Ночевали, где попало, часто под открытым небом, около стен разрушенных домов. Запомнился один вечер, было холодно, промерзли невозможно. Где-то надо было ночевать. Выбрали разрушенный дом, где были целы 2 стены.

     Около этих стен до нас остановилась еще группа бойцов, они уже развели костер и нагрели чай. Продрогшая, измученная я подошла к костру и попросила кружечку кипяточка. Бойцы переглянулись между собой, один засмеялся, взял свою кружку и что-то положил в нее. Когда я стала пить, то вода оказалась с солью, а может и еще что-то намешали.

     Я молча отдала им кружку и перешла к своим госпитальным, где тоже был костер и закипал чай, а мне хотелось пораньше выпить хоть глоток горячей воды.

     Бойцам стало стыдно, неудобно. Один из них подошел ко мне с кружкой горячего чая, наверное, с сахаром, извинился за одного из них, что так получилось. Пить у них я отказалась.

     Вторую ночь ночевали в сарае, вместе с лошадьми, около них было тепло. Третью ночь – в грузовой машине. А какой был холод, ведь мы в шинелях, в сапогах… Мы не только дрожали от холода, мы и голодали. Вши у нас были, ведь ночевали, где попало, не раздеваясь. И до нас кто-то ночевал, наверное, завшивленный, мы и набрались вшей. Как все это было перенесено…

     Когда приехали к месту назначения (Латвия, Брынди), то оказалось – лес кругом, под горой землянки, где расположился один полк.

     Ни одного дома нет. Холодно, мы мокрые, голодные, обовшивели все. С чего начинать? У нас в госпитале было несколько палаток – это наши дома. И вот начали ставить палатки – это одни делали, а другие развели костер и начали готовить обед.

     Дорога-то была очень грязная и часть нашего госпиталя отстала в дороге, там был и повар, так что обед мы готовили сами.

     Остальные попали под обстрел, погибло 11 лошадей и все имущество, что было в повозках. В лесу жить было опасно, немцы систематически стреляли. Немцам были нужны не мы, не госпиталя, рядом с нами были воинские части, склады с боеприпасами. За этим охотились немцы, а заодно и мы попадались.

     Болит голова, а отдохнуть негде, живем в сырых, темных, холодных землянках. Мы грязные, не мытые, вшивые. В землянках печей не было, а на дворе зима, вместо двери висела плащ-палатка. Только немного забудешься, как просыпаешься от разорвавшегося снаряда, где-нибудь совсем недалеко…

     Однажды авиабомба упала в трёх метрах от нашей палатки, в которой я была. Нашу палатку осколками продырявило в нескольких местах. Рядом были палатки еще двух госпиталей, там было ранено несколько человек и две девушки убиты. Убита старшая медсестра Вера, она в это время писала письмо матери, осколок попал в грудь, через некоторое время она умерла, может сердце повреждено было. Незаконченное письмо к матери отослали домой.

     От недоедания, от нервного напряжения я еле ходила, была сильно контужена, почти совсем не слышала на оба уха, в течение нескольких дней ничего не могла есть.

     Это жуткое местечко в Латвии - Брынди, от немцев теперь мы находились в трёх километрах, мы стояли впереди МСБ – медсанбата. Раненых поступало много и как им бедным было плохо, они мучились вместе с нами. Раненых разместили в сараях, в палатках.

     В сарае они лежали на нарах, где вместо соломы лежали нарубленные елки, а соломы и сена у нас не было. Каково было лежать раненым на палках от ёлок... Не хватало и белья. Много было раненых в грудь, в голову, находились в бессознательном состоянии, с непроизвольным отхождением мочи, а белья для смены не хватало. Мученики были раненые...

     Если б в моем распоряжении был Рай небесный, то я их всех отправила бы туда, да и мне за мои мучения в течении нескольких лет тоже нашлось бы местечко где-нибудь на крылечке Рая…

     Нет, не интересуют Бога земные дела, или Бог состарился давно, вышел на пенсию, и ни до чего нет ему дела... Придешь, бывало на врачебный обход в сарай к раненым, а они жалуются «доктор, жестко лежать, посмотрите, ведь палки подо мной»... И верно, иглы с елок опали, остались одни палки…

     И думаешь, какой смысл в моем обходе, в назначении лекарств, когда раненые находятся в таких жутких условиях…

     Я организовала свою бригаду в лес (он рядом был), щипали мелкие елки и делали из них матрасы и подстилали под раненых. Как они были нам благодарны за это! Они знали, что и мы мучаемся вместе с ними, а потому лишних требований к нам не предъявляли.

     Из холодной, тесной землянки мы перешли в палатку, где посреди стояла железная печь и однажды палатка загорелась. В этой палатке были раненые. Санитар растапливал печь сырыми дровами, подлил в них бензин, все и вспыхнуло.

     В этой палатке было28 человек, всех спасли, кроме одного, он был умирающим до пожара, а во время пожара получил ожог лица и вскоре умер.

     На этой дислокации раненых было много всех сортов, поступали к нам прямо с передовой, необработанные. Помню привезли одного майора, родом он был из Тулы, Никишин Иван Кириллович, с выпавшим кишечником, после операции он умер. Его часть приезжала хоронить его с музыкой.

     Погиб он таким образом: был приказ выбить немцев из одной траншеи. Несколько человек наших пошли выполнять этот приказ во главе с майором. В траншее немцев оказалось много, наши побежали обратно, а майору выстрелили в спину, в живот. Надо бы было послать того начальника, который приказал это сделать, а то чужими руками легко жар загребать.

     Тяжело здесь нам было работать в проклятых Латвийских Брындях... Наступление, которое намечено было в Латвии и ради которого нас сюда перевели, было неудачным, ужасные дороги, непролазная грязь и наша армия вынуждена была уехать отсюда, и мы вместе с ней.

     Тяжела работа в полевых госпиталях, разве можно ее сравнить с работой в тыловых госпиталях, это – стационар, нет такой опасности, как у нас.

     Переехали на станцию Казбари (Латвия). Жили здесь семь дней, обстреливали эту станцию каждый день. Начальник госпиталя майор Гнатко систематически пьянствовал.

     Итак, наступление в Латвии не удалось, вернулись опять в Восточную Пруссию, поселились в Мелькемене (ныне посёлок Калинино, Калининградская область, Россия – С. М.), в сарае. Здесь немного отдохнули, помылись. Чувствую себя неважно, болит голова, ухо.

     Новый год встречали в госпитале 3540, была ёлка. От неосторожности она сгорела. Скучно, помню, устала я, да и не только я одна, ведь уж 4-й год мучаемся на войне.

     В госпитале для легко раненых застрелил себя врач-капитан, а через несколько дней в этом же госпитале старшина убил начальника аптеки и сам застрелился. У всех есть оружие, спирт, вот и сходят с ума.

     Пробираемся все дальше в глубь Германии. Много трофеев. Пестрые коровы ходят стадами. Трофейные команды отправляют их в СССР. В дороге наши девушки доили этих коров, и мы пили молоко. Много трофейных кур, свиней, коз. Все это резалось военными, жарилось и все объедались.

     Наш госпиталь расположился в 4-х этажном большом доме (раньше у немцев богадельня была). На чердаке этого дома оказались четверо повешенных, двое мужчин, женщина и молодая девушка. Может, сами с горя повесились, а может, и наши приложили руки…

     Большинство немцев ушли со своими при отступлении, остались старые, беспризорные. Жалко они выглядели, сидят где-нибудь в сарае со своим скарбом, просят поесть…

     Вчера вечером мне надо было в штаб сходить, взяла фонарь со свечой, пошла и заблудилась, ну, думаю, можно так и в Берлин попасть, это не далеко...

     Нахожусь в Восточной Пруссии в Зеленгене, идет март 1945 года. День моего рождения 18 марта. Мне 46 лет. Политотделом Армии принята в ряды КПСС. Получила Орден Красной звезды.

 

     Из Зеленгена (Восточная Пруссия) раненых эвакуировали в тыл, остались только не транспортабельные…

Госпиталь уехал, а меня с оставшимися ранеными и с бригадой в 6 человек оставили в Зеленгене. Здание, где мы находились, громадное, четырёхэтажное, с множеством дверей, а два красноармейца стояли только у одной двери. Все соседние воинские части уехали. Страшно было оставаться на немецкой территории с кучкой раненых безоружным людям… У нас всего один пистолет был с пятью патронами, две винтовки и всё… А ведь кругом нас были немцы. Как-будто только старики, дети остались, но было много и спрятавшихся молодых немцев.

     Наши красноармейцы два дня тому назад нашли двоих спрятавшихся немцев, те сказали, что скрываются уже 45 дней, и таких, как они, в этом районе скрывается 40 человек. Вот в такой обстановке оставили меня при тяжелораненых...

     Однажды вечером мне санитар сказал: «на кухне немец». Ну, думаю, конец наш, перережут всех. Взяла пистолет и спустилась вниз на кухню… а там стоит грязный, оборванный, старый немец, чешется, просит есть... Мы его выпроводили. Ночью не спалось, бывало сидишь около раненых, а они стонут, бредят.

Это был день моего рождения!

Комментировать Всего 8 комментариев

Ужас, начал читать  и ни о чём уже не хочется думать. Ничего не хочется. Куда там романам-повестям про войну. Тут вся правда, тут кошмар, на фоне которого и о дне Победы вспоминать кажется не к месту. Сейчас перешлю Ангелу. Если жива Ираида Ивановна - поклон ей глубокий. Начало буду позже читать. Хорошо, Сергей, что Вы это публикуете.

PS Да, утром сейчас прочитал начало. Понял, видимо, Ираиды Ивановны давно в живых нет... Но всё равно поклон ей

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Спасибо, Эдуард.

Да, тёти Раи (как я называл Ираиду Ивановну по примеру своей матушки, которой она и впрямь была тётей) нет на свете уже много лет: последние годы жизни она прожила с нами, приехав в гости из Серпухова, и неудачно упав в метро - сломала шейку бедра... Тогда ничего с этим сделать было нельзя, кость не срослась. Удивительной силы воли была женщина, ни в какую не желавшая чувствовать себя жертвой: как-то раз, вернувшись домой, я застал её с помойным ведром у мусоропровода - Ираида Ивановна, на костылях, доковыляла из своей спальни до кухни, взяла ведро, вышла на лестничную площадку, и спустилась на пол этажа вниз! На костылях! При том, что никакой необходимости в этом, конечно, не было...

Вообще, не знаю, как люди нашего поколения, а те, пережившие войну, были великой силы... Моя бабушка, сестра Ираиды Ивановны, всю войну вязала носки и варежки для солдат, была награждена медалью - выживая с моей мамой в Москве под бомбёжками, голодая... Мой дед, Никита Михайлович Лаптев, вернулся с войны без ноги... И про него можно много рассказать, но скажу лишь одно: как он разбил на пороге нашего дома свой орден, которым государство расплатилось с ним за его ногу - у деда была металлическая тросточка, которую ему сделал какой-то друг, и вот этой тросточкой, ни от кого не скрываясь, он и расколотил орден...

Эту реплику поддерживают: Anna Bistroff

Фантастический дед у Вас был, Сергей. Сразу прозрел, А большинство ветеранов, бедняги, носились с орденами-медалями с изображением Сталина до конца дней своих. А теперь такое тащат на демонстрации родственники. Ведь память памятью, а здравый смысл - здравым смыслом. Как и воля небыкновенная Ираиды Ивановны великая сила ваших родных, да и всего народа и  жлобство власти в лице вождей и его соратников, командиров, начальников. Как две разные нации.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов, Светлана Горченко

При этом нация всё-таки одна... Хотя люди, да, разные...

Сергей, записки просто поразительные!

По чуть-чуть заглядываю. Хожу потом, думаю.

"Нет, не интересуют Бога земные дела, или Бог состарился давно, вышел на пенсию, и ни до чего нет ему дела..." И дальше про раненых, которые на палках лежат, потому что хвоя на лапнике осыпалась, а я лежу на мягкой постели, читаю с планшета... И как она потом организовала набить мягкой хвоей матрасы. Откуда они силы брали?

В девяностые трудности были куда меньше, так постраданцы до сих пор прорыдаться от жалости к себе не могут. 

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Спасибо, Светлана.

Да, в башке не укладывается это всё... Хотя, наверное, доведись мне - тоже тянул бы до конца.

А мне в девяностые было вполне вольготно. :)

Эту реплику поддерживают: Светлана Горченко

Так все и тянули

"доводись мне - тянул бы до конца."

Я бы сломалась очень быстро, если по сегодняшнему состоянию смотреть. А в девяностые мы, тренированные выживанием в условиях провинциального совкового дефицита, ни от каких таких особых  бытовых трудностей не страдали. Уж всяко не как в войну, позорно даже сравнивать. Гибли те, чьё приличное благополучие, вера в старые идеалы и надежда на комфортную старость оказались разрушены.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Да, Серёж... почитаешь такое и думаешь: а мы тут сидим, возмущаемся, что нас по хатам заперли! В тепле, сытости и всём прочем в наличии!... Ужас, конечно: маленькие люди = великие жизни.