Все записи
18:54  /  8.05.15

3899просмотров

Воспоминания о войне.

+T -
Поделиться:

Эти строки представляют собой фрагмент воспоминаний сестры моей бабушки, Калитиной Ираиды Ивановны. Воспоминания оцифрованы усилиями моей матери, Гуськовой Тамары Никитичны, и практически не подвергались никакой последующей обработке.

Сегодня я публикую первую часть воспоминаний о войне, в которых о самой войне толком ничего ещё и нет: Ираида Ивановна рассказывает о том, что случилось с ней до того, как она оказалась сотрудником полевого госпиталя под Сталинградом.

ОТЕЧЕСТВЕННАЯ  ВОЙНА

     18 июня 1941 года я взяла 2 билета в Москву на 22 июня, хотела поехать вместе с Людмилой, а 22 была объявлена война с Германией. Это было в воскресенье, я была на дежурстве в детской больнице, а вечером отходил поезд на Москву, на который у меня был билет.

     Как все сразу изменилось, какое большое горе постигло весь советский народ. Поездка в Москву расстроилась. Люсе я доставала билет по справке из школы, что у нее каникулы. Сдавая билет в кассу, я попросила сделать отметку на справке, что билет не реализован, думала, что война будет не долго и мы в ближайшее время поедем в  Москву.

     Как я ошибалась! Война затянулась на многие годы, и какие кошмарные годы!

     Продолжала работать в детской больнице Ведь я – педиатр, не хирург, едва ли меня мобилизуют. Так думала я. Однажды позвонили из Военкомата и спросили, сколько у меня детей. Как-то сразу я не сообразила про каких детей спрашивают и решила, что из Здравотдела собирают сведения о количестве детей в больнице. Я ответила -99, в возрасте от 2-х месяцев до 3-х лет. Слышу смех в телефонной трубке, а ваших собственных сколько? Ни одного. Тогда явитесь завтра в Райвоенкомат в 7 часов вечера. Пришла в Военкомат, мне вручили путевку в Хабаровск на курсы по военно-полевой хирургии. Ехать надо было 22 июля в 9 часов утра. В Военкомате сказали, что надо взять с собой смену белья, кружку, ложку. Легко сказать это, оставить насиженное гнездо, вещи , к которым привыкла, распорядок дня и т.д., ограничиться кружкой да ложкой и ехать за 10000 км в Хабаровск, да еще в военное время, в условиях налета на жел. дороги.

     Сама собраться так и не смогла, разбросала все вещи на полу, открыла небольшой чемодан и стала откладывать то, что мне казалось необходимым ( ботинки, летнее платье, пальто, тарелка, чайник и др.вещи. Вспоследствии оказалось, что все это было не нужно. Помогла собраться мне сестра Евдокия, а Люся была дома. Во время сборов была объявлена воздушная тревога, все побежали в бомбоубежище, а я не пошла, какое-то безразличие было. Одна мысль терзала меня – начинается для меня новая, суровая военная жизнь с неизвестным сроком. Отъезд за 10000 км. Вынесу ли я это испытание?

     В глубине души – гордая мысль, что я, педиатр, буду помогать лечить раненых и больных воинов. Приложу все свои знания к этому делу. Буду на ходу учиться. Не надо так много думать о личном неудобстве. Что значит мое маленькое личное горе, по сравнению с общим горем! Утром детская больница, коллектив во главе с главврачом Пальмовой тепло проводили меня и еще врача Машкову М.М.. Принесли большой букет роз,  ромашек и вкусных лепешек в дорогу. На вокзале меня провожали Евдокия и Леня. Поезд из Москвы пришел переполненный, сесть удалось с трудом. Тихо, тихо отходил поезд от перрона, родные шли около вагонов, махали мне долго платком. Евдокия плакала, а Лёня с большим интересом смотрел на все окружающее. Лет 10, наверное, было ему. Первый раз в жизни я была в вагоне в течение 16 дней, много интересных впечатлений в пути, разговоров, встреч, но одна печаль грызла всех – война.

     Остались позади близкие люди, многие попали в оккупацию, или эвакуировались из родных мест, словом большое горе оставалось на западе, а мы двигались на восток. Поезд, в котором я ехала в Хабаровск, сформировался в Москве и несколько вагонов его состояли из медработников, врачей, медсестер, которых надо было переучивать для военных целей. Было много педиатров (детских врачей). Проезжали озеро Байкал, тайгу.  Все было интересно посмотреть, и наконец приехали в Хабаровск. У меня в дороге заболела нога, много было комаров, я ее расчесала, а потом рана загрязнилась. Абсцесс на ноге появился. Помогли мне дойти с вокзала до здания медицинского института , в котором разместили курсы усовершенствования медицинского состава (КУМС).

     Большое 4-х этажное здание, здесь мы жили и занимались в 311 военном госпитале. Получили обмундирование, большие не по росту шинели, ботинки. Бумажные гимнастерки, юбки. Начальник КУМСа приказал всем выстроиться во дворе мединститута, посмотреть, как мы выглядим в своем обмундировании. Неприглядная картина была: шинели мятые, длинные, широкие. Обувь тоже не по размеру, а также и гимнастерки. Многие отдали частным портным перешить свои шинели, гимнастерки и юбки. В КУМСе было несколько циклов - патолого-анатомический, лабораторный, хирургический, терапевтический, инфекционный. Я проходила хирургический цикл. Дело было поставлено на военный лад с соответствующей дисциплиной, с  военными занятиями, подъем в 6 часов утра, физзарядка, завтрак, занятия, вечерняя поверка, отбой. Надоедали строевые занятия, молодым-то это нравилось, получалось у них неплохо, вроде как танцам учились, а в моем возрасте было трудно (42 года). Было много врачей и таких, как я.

     В обмундировании не было головных уборов, в магазинах покупали шапки, шарфы, валенки. Комендантский надзор следил за нашим внешним обликом, отправляли в комендатуру нарушителей формы, но несмотря на это в сильные морозы надевали платки, валенки и прятались на улице от комендантского надзора. Курсы подходили к концу. Из преподавателей особо хорошее впечатление оставил врач Виноградов Иван Ефимович из Чувашии.

     По окончании курсов распрощались тепло. А сердце болело за судьбу Родины. Ежедневно слушали сводкам совинформбюро в 2 часа дня , а по Московскому времени в 7 часов утра. Только и слышно было: «наши войска оставили такой-то город…» Наступил октябрь 1941 года. Это были кошмарные дни для Москвы и всей страны. Из Хабаровска с Москвой можно было говорить по телефону. Однажды одна врач разговаривала с Москвой со своим сыном 16-ти летним, но не успела сказать и двух фраз, как сын закричал: «мама, воздушная тревога» и разговор прекратился. Спустя несколько недель эта же мать получила известие из Москвы, что ее сын помещен в психиатрическую больницу. Много Москва пережила в октябрьские дни 1941 года. Захват Москвы имел первостепенное значение, гитлеровцы рассчитывали, что с захватом Москвы они добьются капитуляции Советского Союза. Поэтому на Московском стратегическом направлении были сосредоточены главные силы – 75 дивизий, в том числе 22 танковых моторизованных. Наступавшие немецкие войска прикрывал 2-ой воздушный флот. План был таков: окружить и уничтожить наши  войска в районе Вязьмы и Брянска, охватив Москву клещами с севера и юга (через Калинин и Тулу). Немцам удалось к началу октября 1941 года взять Калинин, Орел и выйти на подступы к Туле. Бои шли в 80-100 км от Москвы.Она стала прифронтовым городом.

     В городе было введено осадное положение. Для отражения воздушных армад врага на площадях и бульварах столицы были установлены зенитные орудия. Москва была спасена от крупных разрушений. Небо над Москвой покрыло сотнями ограждений из аэростатов .

     Первое наступление на Москву было 2 октября 1941 года, второе 15-16 ноября. Немцам удалось выйти к каналу Москва-Волга. На юге, не добившись захвата Тулы, обошли ее и приблизились к Кашире. Это были самые тяжелые дни для Москвы. Враг разглядывал Московские улицы в бинокль, но «видит око, да зуб неймет». Вместе с москвичами сражались сибиряки, уральцы, украинцы. Ожесточенные бои продолжались на всех участках фронта. К концу ноября 1941 года стало заметно, что сопротивление наших войск все возрастает. Немцы предприняли еще атаку 30 ноября 1041 года. В конце ноября в район Москвы были подтянуты 2 армии – 20-я и 1-я Ударная. Сюда же подтягивали соединения 24-26-60-ой армий. В районе Рязани – 10 армия, в районе Ряжска – 61-я армии. 5 декабря 1941 года наши войска перешли в решительное наступление и в течении 2-ой половины декабря 1941 и первой половины января 1942 года немцы были отброшены от Москвы далеко на запад, было положено начало решающему повороту в ходе Отечественной войны в пользу Советского Союза.

     Немцы под Москвой потеряли 50 кадровых дивизий, захвачено у них было около 3000 орудий, несколько тысяч минометов, свыше 1000 танков, 18 тысяч автомашин с боеприпасами, продовольствием и обмундированием. Правильные слова В.И. Ленина: «во всякой войне победа в конечном счете обуславливается состоянием духа тех масс, которые на поле брани проливают свою кровь. Убеждение в справедливости войны, сознание в необходимости пожертвовать своей жизнью для блага своих братьев, поднимают дух солдат и заставляют их переносить неслыханные тяжести».

     Закончились курсы в Хабаровске, не хотелось здесь сидеть за 1000 км от происходящих крупных событий на западе. Одно письмо с запада принесло мне большую радость – это известие о том, что Веневский район освобожден от немцев генералом Беловым и что мои родные живы и селение не сожжено. На курсах я поделилась своей радостью со своей соседкой- врачом. Хотелось чуть-ли не по радио выступить и крикнуть во все горло: «в Коломенском все живы!!!».

     В порыве такой радости я соседке сказала: «значит, не везде немцы сжигают селенья и многих убивают. Вот в Коломенском все живы и дома не сожжены». Соседка пошла к командиру  и сказала, что я веду агитацию в общежитии врачей, что немцы никого не убивают, дома не сжигают и что газеты врут, если пишут об этом.. Какая бессовестность и наглость, ведь много в войну было таких людей, которые путем шпионства, доноса, лжи создавали себе политический капитал. Вызвал меня командир к себе поговорил, предупредил об осторожности.

     Закончились курсы в Хабаровске 4-х месячные и все по военно-полевой хирургии. Конечно, самостоятельно работать по хирургии я не могла, но ассистировать, помогать хирургу, работать в перевязочной я могла. Отправлять сразу нас - врачей, окончивших курсы, на запад, на войну – видно, не было такой установки, по-видимому, ждали событий с Японией. Военный госпиталь № 311 в Хабаровске был и без нас укомплектован специалистами, ав гражданские медицинские учреждения нас не направлял Санотдел. И началось хождение по мукам… Наверное, и в Санотделе точного точного учета кадров в Хабаровском крае не было. Начали нас по-одиночке, кого куда, направлять врачами в воинские части. Мне дали направление на медпункт в Н-скую воинскую часть в какой-то Малмыж, которых на Дальнем Востоке оказалось два , а мне в санотделе Хабаровска никто толком сказать не мог, в какой Малмыж я еду. Выехала из Хабаровска в порядочный мороз, а одета легко, шинель без ваты, какие-то старые бурки на ногах (купила на базаре в Хабаровске), чемодан в руках. Примерно на половинном пути между Хабаровском и Комсомольском на Амуре, на разъезде Малмыж я сошла. Минуты через 2 поезд ушел и я осталась в тайге... Кругом тихо. Кайма деревьев густо проходит к железно-дорожной линии ( тайга). Несколько хаток стоят на разъезде. Обращаюсь и спрашиваю, где мне найти артсклад №1152 ( так было написано в моем направлении). Мне сказали, что они гражданские люди и военных адресов не знают. А если б и знали, то не имели права давать правильный ответ! Ищи военных, у них и спрашивай!

     Я очень озябла, хотелось есть, слезы появились на глазах. Одна молодая женщина позвала меня к себе, пожалела видно. Отогрела меня, накормила и проводила на артсклад. Много добрых людей я встречала на своем тяжелом военном пути в продолжении пяти с половиной лет своего странствования с запада на восток и с востока на запад. Весь артсклад размещался в землянках. Поместили меня в землянку, где была санчасть, а за перегородкой была и моя «койка», т.е. нара с двумя байковыми одеялами, с соломенными подушками, да жиденьким грязным матрасом. В землянках было страшно холодно, вода замерзала под утро в ведре. А морозы-то были большие, кругом тайга. Посреди санчасти стояла железная печь, обложенная кирпичом.Пока топится печь немножко отогреешься. Как тогда я не замерзла и не заболела под байковым одеялом и под своей шинелькой... Раздеться было невозможно. Утром  около землянки наносило столько снега, что с трудом вылезали из нее. А будили рано, красноармеец постучит в окно и кричит: «докторо, идите на кухню пробу снимать!» Встаешь, дрожишь, еле вылезешь из двери землянки, идешь на кухню, а там повар громогласно докладывает: «на завтрак приготовлено то-то и то-то. Повар такой-то». Мне никогда не нравилось снимать «пробу», знала что для врача снимут «сливки», а к красноармейцам попадает пища качеством ниже. В этом я убедилась, когда отказалась от приготовленной мне пробы, а снимать стала пробу из общего котла.

Питание было плохое, однообразное. Было много случаев авитаминоза с отеками ног, лица. Соседи по землянке были славные люди, из них один техник, другой политработник. В землянке было радио, электричество. Еще в этой землянке жил фельдшер, а санитар был приходящий. Как хорошо, по-товарищески они относились ко мне. Им было примерно по 30-35 лет , а мне -40. Сколько заботы они проявляли обо мне, сколько чуткости, никакой похабщины. Я была одна женщина в этой войсковой части, и однажды фельдшер мне докладывает, что выстроили отдельную уборную. Видя как я плохо одета, обута, заказали мне сапоги и кое-что из обмундирования. Вскипятят они бывало чайку и зовут к себе в гости, сидим втроем около печки, пьем чай из кружек. Но все ж я очень скучала. Вылезешь вечерком иногда из своей землянки, кругом тайга, тихо - тихо… Только собаки лают, их много было на артскладе и так станет скучно! Невозможно передать на бумаге.

     Пробыла я на этом артскладе 3 недели, вернулся врач, который выбывал по болезни и думал, что он совсем не вернется, а вот вернулся. Меня откомандировали в Хабаровск, а там дали новое направление в военный госпиталь в Комсомольске на Амуре. Нас 2-х врачей туда направили, но оказалось в этом военном госпитале полный штат и через неделю нас опять откомандировали в Хабаровск. Оригинальный город Комсомольск. Кругом тайга, да и в самом городе наряду с барачными постройками высятся 3-хи 4-х этажные дома. А рядом широкий Амур и тайга, как сад около дома. В таком положении как я оказались многие врачи по окончании курсов. Был приказ – медицинские кадры задержать на Дальнем Востоке до ожидаемых военных событий на Востоке (война с Японией), а должного учета кадров в Санотделе не было, и в результате каждый из окончивших курсы получал по нескольку назначений, пока не оседал где-нибудь, или  повторно возвращался на КУМС, но уж на другой цикл или отправляли сопровождать военные эшелоны на Запад.

     После Комсомольска меня направили в Н-скую воен.часть, в Хабаровске, но оказалось, что эта войск.часть давно уехала на фронт. Я получила новое направление в ОРМУ ( отдельная рота медицинского усиления). Не успела оформиться в ОРМУ, как вызвали меня в Санотдел и дали назначение сопровождать военный эшелон на Запад.

     Это было 12 февраля 1942 года, а приехала я на Дальний Восток в августе 1941 г, 4 месяца была на КУМСе, и полтора месяца болталась по медпунктам. После всех мытарств с назначениями, разъездами по Дальнему Востоку, без ума я рада была отъезду на Запад, но боялась замерзнуть в пути. Просила, чтобы мне хотя-бы валенки дали на дорогу. Хозяйственник в Санотделе мне насмешливо сказал: «с которых это пор женщина научилась ходить  в валенках, до сих пор разъезжала и зимой и летом в туфельках, да в галошах»… А сам этот тип сытый, полный, одет тепло, наверно и всю войну просидел в тылу, далеко от войны.

     На следующий день от станции Хабаровск 11 отходил военный эшелон, с которым я должна была ехать. КУМС ( курсы усовершенствования медицинского состава) на лошадке подвезли меня и мед.сестру до станции Хабаровск, но с опозданием, за что  военный комендант набросился на меня с грубой руганью, хоть в опоздании вины моей не было. В составе эшелона был 61 вагон, все товарные. Санитарный вагон ничем не отличался от других вагонов, т.е. в нем не было даже  самого примитивного оборудования, не было ни тазика, ни умывальника, ни одной койки, он не был даже утеплен ( а выехали 12 февраля 42 г в мороз).

     Стены в вагоне были промерзшие, даже лесенки к вагону не было. В середине вагона печка, по обеим сторонам нары. Втащили ящик с медикаментами и перевязочными материалами (это мне дали в санотделе в Хабаровске). Расположились мы с сестрой на одной стороне на нарах, а на другой стороне на нарах - больные. Солдат топил печь. На каждой остановке к нашему вагону подходили больные и громко кричали: «санвагон здесь?». Санитар наш открывал им не дверь, а целые ворота вагона товарного, все тепло сразу и уходило. Быстро забирали больных на нары и поезд трогался. Начинали осмотр больных при движении поезда, анализ в 1-ую очередь, наблюдение за поведением больного (стул, кашель, аппетит, температура и т.д.).  Установив  приблизительный диагноз, сдавали больных на больших остановках в медпункты железнодорожные. Иногда медработники сами подходили к санитарному вагону и спрашивали, нет ли больных у нас. Всего сдали в дороге 15 человек, а ведь всего ехало около 2400 человек, значит, отсеялось  примерно 0,5%. Больные были с пневмонией, дизентерией, ревматизмом и лихорадящие, с невыясненным диагнозом.

     Не всех больных мы сдавали, некоторые полежат на нарах у нас 2 дня, и мы их обратно отправляли  в их вагон. В дороге мы были 16 дней, 2 раза была у нас баня, хорошо организованная с дезкамерой. Это было на больших остановках. Ведь на фронт мы ехали, в дороге уделяли нам внимание, почти ежедневно получали горячую пищу, дополнительно выдавали сухой паек. В Новосибирске я чуть не отстала от эшелона, провожая больных на медпункт. Медсестра выбыла из строя, она заболела воспалением седалищного нерва, ее тоже пришлось сдать в дороге на медпункт. В дороге было очень холодно. Когда проезжали станцию Сковоробино, я думала, что мы все помёрзнем. Там было до 60-70 градусов мороза. Один из красноармейцев дал мне валенки и сам был в валенках, почему-то их у него оказалось двое. К нашему эшелону в Сибире подходило много родных, заранее извещено было отъезжающими на фронт (имели случаи пьянства, дезертирства). Начальство эшелона старалось поднять дисциплину, провинившихся солдат сажали в пустой, холодный вагон, который находился рядом с нашим вагоном. При остановке эшелона в соседнем вагоне раздавался стук и крик: «выпустите, замерзаем». Я не могла слышать этого, шла к начальнику эшелона, доказывала, что нельзя так жестоко наказывать людей, губить их. Не военный я человек, а ведь врач-педиатр. Иногда освобождали наказанных и если начальник был пьян (это было часто), то стоял на своем и по нескольку часов держали провинившихся в холодном вагоне. Через 16 дней приехали в Ижевск. Как я могла выдержать 16-ти дневный путь в товарном вагоне, в лютую зиму, в окружении больных, в моем одеянии... И ведь что удивительно - ничем не заболела, даже гриппа не было. В Ижевске поместили в одну из школ, я посмотрела на себя в зеркало и не узнала себя – в кожу въелась копоть от печки, губы потрескались, брови черные и все лицо какое-то мне чужое. За 16 дней я ни разу не умывалась и не раздевалась.

В день приезда эшелона в Ижевск была организована баня. Никогда я не испытывала такого блаженства от бани, как в Ижевске. Никогда мне этого не забыть. В условиях зимы, находясь в дороге 16 дней, я как будто ничего и не замечала кругом.

     А когда я ехала в июне - августе 1941 года - любовалась из окошка необъятными просторами. Мелькали красивые места, поросшие березой,елью. В Кировском краю проносились уральские заводы .Медленно проплывала внизу под мостом широкая Обь. Красиво раскинулся Новосибирск. Густо толпились горы около озера Байкал, изумительно сияло озеро в лучах восходящего солнца.

     Воспользовавшись остановкой поезда, мы подошли к озеру Байкал, полюбовались его чистыми, прозрачными водами и кажется, что видно все его дно. А кругом горы как на Кавказе. С грохотом летел поезд, качаясь на крутых поворотах, уходили назад красивые поросшие лесом сопки Забайкалья, выписывала чудесные петли железная дорога и все выше взбирался поезд. За Байкалом проехали несколько туннелей, построенных в горах для железной дороги, до 60 туннелей  (может я немножко забыла  цифры).

     Кто-то, когда-то трудился над этими тоннелями, при отсутствии техники современной. Наверно много людей погибло здесь. В Ижевске (Удмуртия) пробыла 2 месяца, формировали часть для фронта, влился в эту часть и наш эшелон в две с половиной тысячи людей.

     У меня была командировка с Дальнего Востока для сопровождения эшелона на Запад и я должна была вернуться обратно вместе с той бригадой, которая сопровождала эшелон, но как вспомнила переезд с Дальнего Востока и бесконечные назначения, разъезды без дела по тайге, и я подала рапорт начальнику бригады, чтобы меня оставили в данной бригаде. Эта бригада 112 стрелковая формировалась для отправки на фронт. Разрешено было остаться мне в медсанроте бригады в качестве врача-терапевта. Начальником медсанроты был врач Бахарев. Хирургическое звено возглавляла молодая врач Зеленкова, жена майора, ехавшего с 112 бригадой. Зеленкова только окончила мединститут в г. Горьком, знания по хирургии у нее были сомнительные. Ей нравилось надевать на себя сверх шинели ремни, вешать оружие, ходить в сапогах, курить и грубить.

     В Ижевске мы, офицеры, жили в гостинице, и платили  сами в сутки по 6 рублей. Питание было плохое, на рынке ничего достать было нельзя, много было эвакуированных из Москвы.

     Был март 1942 года. Я видела, однажды на базаре нарасхват раскупали редьку, какая очередь была за ней. Ждали отъезда на фронт. Надоело сидеть без дела и 4 мая 1942 года  выехали на фронт, куда - не известно. Медсестры и врачи - женщины были помещены в вагон, сложен был перевязочный материал. 4-го мая, в пути, со мной случилось несчастье. На одной из остановок я вышла из вагона, а он стоял высоко над откосом, лесенки к вагону не было, около вагона камни. Раньше санитар прибил к вагону какую-то примитивную ручку, а я когда влезала в вагон, взялась за эту ручку и она оторвалась и я упала на камни.Почувствовала сильную боль в правой половине таза, на некоторое  время потеряла сознание, лежала на камнях около вагона. Как мне потом рассказали, меня подняли и положили в вагон на перевязочный материал. Поезд вскоре тронулся в путь. Я пришла в сознание. В поезде очень трясло, боли в области правой половины таза были неимоверные при малейшем движении, по-видимому, был перелом костей. Лежала я на мешках с бинтами, ватой, все было уложено в тугих пачках, и они были, как камни. Попросила положить меня на носилки на пол. Врач Зеленкова лузгала семечки, ела конфеты и безапелляционно заявила, что у меня перелома нет, а только растяжение связок в правом тазобедренном суставе и на мое выздоровление потребуется не больше 1 недели. Я протестую против такого диагноза, прошу вызвать командира бригады. Он пришел и говорит, что диагнозу Зеленковой он верит, а я больная и преувеличиваю свои страдания.

     Едем дальше. Изредка мне делали морфий. А  хирург Зеленкова мне внимания не уделяла. Сколько вреда такие горе-врачи в дальнейшем принесли раненым и больным, наверное, сколько наград навесили себе на грудь... 7 мая 1942 года мы доехали до Москвы. Значит в пути с переломом таза я была 3-е суток и намерены были меня везти и дальше на фронт.

     Я чувствовала себя плохо, за 3-е суток ничего не ела, не снимала сапог с ног. Опять попросила командира бригады (подполковник Метте), заявила ему, что я ехать дальше не могу. Вызвали скорую помощь и отправили в Московский госпиталь на рентген. Было так условлено, если перелома нет, то опять повезут меня на фронт. Зеленкова настаивала на этом, считая, что я симулянт, не хочу ехать на фронт, и что растяжение связок уже ликвидировано. В Коммунистическом госпитале в Москве, на Госпитальной площади, был установлен на рентгене диагноз – перелом 2-х костей таза, и я осталась в Москве на лечение.

     Сортировочный госпиталь в Москве встретил меня хорошо, я сразу почувствовала культуру учреждения, слаженность в работе. Встретил меня молодой дежурный врач. У меня боли в правой ноге были невозможные, в течение 3-х суток я не спала, не ела, и везли меня в товарном вагоне, наполненном перевязочным материалом, бездушные люди, именуемые медиками.

      При одной мысли, сколько будет причинено мне страданий, когда будут снимать сапог с больной ноги, попросила сделать морфий. Дежурный врач очень внимательно осмотрел меня, разрешил сделать укол морфия перед тем, как снять сапог с больной ноги, вымыли меня, положили на носилки, сделали рентген, накормили горячим супом с куриным мясом и с белым хлебом. После моей м уки с больной ногой в тряске товарного вагона без сна, без еды – я как в рай попала, успокоилась и вскоре заснула. Через некоторое время санитарка подошла ко мне и дала мой носовой платок, который она выстирала, посушила на батарее и принесла его мне. Я поблагодарила ее и заплакала, что много хороших людей встречается на моем пути. Так дорого мне было это маленькое внимание со стороны простой женщины. Доброта сердца дается не с дипломом, а бывает или врожденной или дается с порядочным воспитанием, примером окружающих. Еще подошла ко мне пожилая женщина-общественница и предложила мне свои услуги, разыскать моих родных в Москве, если они у меня есть. Я попросила ее съездить на ул.Чайковского к Ольге. С большой благодарностью сейчас вспоминаю об этих людях, жаль, что не знаю их фамилий, адресов не запомнила. Такими должны быть медработники, а не такие как Зеленкова, этой только бы пивом торговать, а не лечить больных.

     В сортировочный госпиталь ( Госпитальная площадь) приехала Ольга с Тамарой, которой тогда было около 3-х лет. Их пропустили ко мне, а Тамара не подходит, говорит-«мама, я боюсь ее». Ольга очень изменилась, похудела, видно много было переживаний за год в Москве.

     Через несколько дней из сортировочного госпиталя меня перевезли в институт ортопедии и травматологии ( Москва, Теплый переулок).

     Забыла сказать несколько слов об Ижевске, где мы формировались и готовились к фронту. Жили мы в гостинице, куда 14 мая 1942 года приехала одна девушка из Ленинграда, у нее родные живут в Удмуртии, недалеко от Ижевска. Рассказывала она много о пережитых днях блокады в Ленинграде. Много, много людей погибло там от голода. Приезжая девушка была студенткой педагогического института. Ели кошек, собак. В течение 2-х месяцев блокады (декабрь 1941 года – январь 1942 года). Получали хлеба по 150 грамм, суп из жмыхов. Не было света, отопления, канализации, водопровода. Трупы людей выбрасывали во двор по нескольку человек и вывозили на санях за город, мобилизовали студентов (а те тоже еле были живы) на закапывание тел. Ходили грязными, голодными. На улицах лежали неубранные трупы. Студентка из Ленинграда (ее койка была рядом с моей в Ижевской гостинице) рассказывала, что больше умирали мужчины (почему это так?). Были объявления на фонарных столбах: «продается чернобурая лиса или золотые часы за 200 граммов хлеба». В городе много разрушенных домов, в некоторых окнах болтаются богатые шторы, или через разбитые окна виден шкаф, кровать, а хозяев нет…

     Девушке-студентке, которая нам много рассказывала про блокаду в Ленинграде, как очевидец, было всего 23 года, а выглядела она как старуха. В Ижевске ей дали продукты, несколько буханок хлеба. Насытившись, она несколько раз в день вынимала буханки хлеба, гладила их рукой, что-то про себя шептала и опять убирала. Ей не верилось, что это все принадлежит ей, что больше она голодать не будет, как в Ленинграде.

     Будучи в Ижевске на формировании, была с врачами на экскурсии в психиатрической больнице. Много видела больных с психозом военного времени. Например, видела профессора из Ленинграда, он перенес жуткую блокаду и сошел с ума. Теперь он повторяет только одни слова : «хлеба, хлеба, хлеба»! Ему дают хлеба до сыта, а через некоторое время он возбужденно ходит по клинике и опять повторяет: «хлеба, хлеба!»

Видели много пострадавших военных, лишившихся при контузии речи и слуха, и много, много других. Все это жертвы проклятой войны.

     Это отступление в моих воспоминаниях. Вернусь к основному описанию моих мытарств по дорогам войны. Итак, меня перевезли из сортировочного госпиталя в Москве в институт ортопедии и травматологии (Москва, Теплый переулок). Гипс мне не накладывали, а положили на деревянный щит с весьма тонким матрасом, придали «лягушечье» положение и в таком положении я пролежала полтора месяца. Мучительно было пролежать в таком положении столько времени, день и ночь на спине. Спасла меня лечебная физкультура. В первый же день моего пребывания в этом учреждении, ко мне пришел физкультурный инструктор и предложила начать занятия. Я с ужасом подумала об этом и вслух сказала: «какая физкультура, когда я никаких движений не могу сделать правой ногой без сильных болей?». Мне на это ответили: «со своими порядками в чужой монастырь не ходят». И я стала заниматься. В конце конце-концов я так оценила это, для меня физкультура необходима была. Я уверена, что благодаря физкультуре я перенесла полторамесячное лежание на деревянном щиту, не имея пролежней, сохранила бодрое настроение.

     Занималась я физкультурой 3 раза в день, один раз с инструктором, 2 раза самостоятельно. Через полтора месяца меня инструктор поставила на ноги и я сделала первые шаги по палате.

     Еще надо отдать должное старой массажистке. Комплексное питание, лечение, уход квалифицированных медиков, все это поставило меня на ноги и через 2 месяца я выписалась из института. Несколько слов о моих соседях по палате. Девушка Нина 22-х лет – в дороге, в поезде (был авианалет, она была медсестрой медсанбата) она потеряла правую руку. При мне ее выписывали, был не продуман один момент, при выписке принесли ее окровавленную гимнастерку без рукава. Тяжелые воспоминания, истерика. Это неприятно подействовало на всех нас, больных. Несколько девушек было с челюстно-лицевыми ранениями, например студентка Нелли. Эти раненые перенесли несколько этапов операций и благодаря искусству врачей выписывались похожими на людей, с новыми носами и т.д. Это все были жертвы войны.

За все время пребывания в институте, нам военнослужащим ежедневно давали по 800 граммов черного хлеба (белого не давали). Ко мне часто приходила Ольга с Тамарой. Жили они плохо, но делились со мной всем, что у них было. Однажды принесли мне кусочек торта взяли они его на хлебные карточки и Ольга разделила этот кусочек торта между мной и Тамарой. Я свою порцию черного хлеба (800гр) не съедала, а отдавала его Ольге и она иногда на свои карточки брала белый хлеб и приносила мне. Лежала я в палате (нас было четверо) к окну затылком и мне не видно было, как Ольга с Тамарой подходили к окну, мне говорили об этом больные, а через некоторое время санитарка приносила передачу, а я отдавала черный хлеб

     Когда я стала выходить в сад, туда и Ольга с Тамарой приходили. Я могла только потихоньку ходить с костылем, а сесть не могла. Тамара была хорошенькая девочка, беленькая, веселая, не знала, в какое время она живет, и не понимала, как трудно было Ольге выхаживать ее, живя в ужасных квартирных условиях. Никита был на войне. В госпиталь ко мне 1 раз приезжала Клавдия из Серпухова (а проезд был нелегкий, надо было доставать пропуск). Помню это было на Троицын день и она принесла мне букет ландышей. Любила Клавдия цветы, в своей горнице на окнах всегда выхаживала их.

     Наступил день моей выписки. В госпитале я ходила с костылями, и без них боялась ходить. Ольга «сорганизовала» дело с костылем, т.е. просто взяла его у меня, и так это сделала, что в проходной и не заметили, как костыль мой Ольга унесла домой для меня.

     После комиссии мне дали месяц отпуска, который я проводила в Москве.

     Что из себя представляла Москва в то время? (1942 год) Очень заметно было, что население Москвы значительно убавилось, не было видно раскошно одетых людей ( эвакуировались). Не эвакуировались люди победнее, вроде Ольги... Одеты, обуты плохо, на лицах страдание. По улицам день и ночь гремят танки, военные автомашины, на площадях, бульварах были установлены зенитные орудия, небо над Москвой покрылось сотнями аэростатов заграждения. Москва стала прифронтовым городом, введено было осадное положение, на улицах много людей, одетых в военную форму.

     Ольга жила очень плохо, работала надомницей, в свободное от Тамары время все время вязала, вязала носки, варежки для нужд армии. Ей была дана норма, по выполнению которой она полчала хлебные карточки для себя и Тамары.

     Я получала военный паек – хлеб, 800 гр., сахар, рыбу, масло сливочное и еще что-то, табак , наверное. Сахар кололи маленькими кусочками ( песок не давали). Однажды мы пили чай с маленьким кусочком сахару, около моей чашки лежало несколько таких кусочков, Тамара  потихоньку, по сундуку подкралась ко мне и утащила кусочек сахара, и в рот, а сама довольная, хохочет. И так несколько раз  и весь сахарный паек к чаю от меня перетаскала. Бедный ребенок (3 года ей было тогда) нечем было побаловать ее Ольге, да еще жили в жутких условиях.

     Через месяц по выписке из госпиталя мне была назначена комиссия в Московском военном округе и опять меня выписали на фронт, признав ограниченно годной  1 степени. Это, конечно, неправильно было сделано. Ведь мне тогда было уже 43 года, только что перенесла перелом 2-х тазовых костей и не хирург ведь я, а всего - навсего педиатр. Война и комиссиям дает жесткие установки – выписывать из госпиталей побольше, люди нужны.

     Направили меня в резерв ( Новинский бульвар д.12а). Там формировались военные госпиталя для отправки к Сталинграду. Часто опять ходила к Ольге (это совсем недалеко от ул.Чайковского, где они жили).

     Через некоторое время в резерве сформировали хирургический госпиталь № 5192 и разместили персонал в школе № 38 на ул.Энгельса. Теперь от Ольги я стала дальше, но все равно приходила днем, а ночевать оставаться не разрешали.

     Собирались ехать на фронт. Вот когда для меня начиналась настоящая война, а то было все вступление. Был август 1942 г., а мобилизовали меня в июне 1941г., целый год были мои предвоенные мытарства.

     Наш госпиталь был влит во 2-ую гвардейскую армию. Советская армия готовилась к большой Сталинградской битве. Начальником госпиталя был подполковник Ф.И.Красненков, заместитель начальника по политчасти старший лейтенант Никульина (теперь уже умершая от рака желудка). Ведущий хирург военврач Сычев В.П., 4 врача-ординатора (Зайцева, Вайнштейн, Прокофьева и я.).

     С этого госпиталя меня называли Ирина Ивановна и так я называлась до мобилизации.Кроме врачей в госпитале было 4 старших сестры, 14 младших сестер, повара, санитарки, парикмахер, хозяйственники и др. Всего было штата в госпитале около 100 человек. 38-я Московская школа помещалась в переулке им. Ф.Энгельса, большое 4-х этажное здание, во дворе которого грудой сложены парты, нет детишек, а ведь был сентябрь месяц.

     28 сентября 1942 года госпиталь выехал из Москвы на Сталинградский фронт. Накануне я была у Ольги, она меня провожала с Тамарой на руках, к трамваю с Кудринской площади. Я села в трамвай и долго слышала, пока трамвай не пошел, как Тамара звала меня: «тетя Рая». Обещалась я к ним приехать на следующий день. Ольга хотела угостить меня грибами и не пришлось мне больше быть у них, в ночь объявили – срочно выезжаем из Москвы. Так я к ним и не зашла.

     После перенесенного перелома около товарного вагона, я боялась и подходить к таким вагонам, но деваться некуда, и постепенно привыкла. К чему только человек ни привыкает!

     Ехали долго, в вагонах было тесно, много везли с собой оборудования для госпиталя, перевязочный материал, палатки, кухню и т.д

     Раньше я говорила, что наш госпиталь был в системе 2-ой гв.армии. Структура военно- полевой хирургии такова: на самой передовой линии – санитары, санинструкторы. Они оказывают самую первую помощь пострадавшим, делают перевязки, выносят в отведенное место раненых. Здесь врача нет.

     На пункте первой помощи (ППМ) – фельдшер или медсестра. С ППМ раненых на имеющемся транспорте отправляют в медико-санитарный батальон (МСБ), где есть врачи-хирурги. Они обрабатывают раны, накладывают шины на переломы, вводят противостолбнячную сыворотку и по жизненным показаниям делают операции.

     МСБ находятся  недалеко от передовой. За МСБ стоят полевые госпитали ( где я была). МСБ историю болезни не пишет, а заполняет карту, отмечается, что сделали раненому. МСБ в армии не один, также как и полевой госпиталь.

     Итак, в наш госпиталь поступать должны раненые из МСБ, где оказана первая врачебная экстренная помощь. В ППМ оказывается дальнейшая хирургическая помощь, делаются операции после которых при нетранспортабельности раненые оседают на какой-то срок, а потом эвакуируются в тыл. Значит, при госпитале должно иметься сортировочное отделение, где раненых принимают, отделяют легко раненых, а тяжело раненных, нуждающихся в операции, направляют в операционную.

     Легко раненым оказывают необходимую помощь и направляют на эвакуацию в госпиталь для легко раненых (такой тоже есть в Армии). После операции раненый направляется в госпитальное отделение, а потом в эвакоотделение. Это все так должно быть по схеме для обслуживания раненых в Армии.

     Итак, в составе КППГ едем из Москвы на фронт к Сталинграду. Остановку делаем в Тамбовской области, в селе Донском, затем в с.Гремушка. Проводили подготовку, тренировку к встрече раненых. Учились  быстро ставить и снимать палатки, возобновляли в памяти все необходимые знания по хирургии, тренировались по накладыванию шин и т.д. – словом, учились!

     В ноябре 1942 года переехали в Сталинградскую область, в станицу Ново-Петровское, и 19 ноября 42г. по приказу Верховного Главнокомандующего тов. Сталина, наша Красная Армия перешла в наступление и окружила до 330 тыс.немцев.

     Что из себя представляла станица Ново- Петровская (Ростовской или Сталинградской области)? Большая станица почти сплошь разрушенная немцами, если какое здание казалось и уцелело так для жилья не пригодно, или стекла разбиты, или крыша раскрыта, или дверь оторвана. А ведь наш госпиталь никакого жилого фонда не имеет, кроме 3-4 палаток.

     Надо где-то расположить сортировочную, операционную, госпитальное отделение, эвакоотделение, да и персоналу надо где-то приютиться.

     Наступили холода.Развернули свои палатки, поставили в них железные печки, на пол постелили какой-то бурьян. Топить печи нечем. В этой же станице стояла танковая бригада, во главе с генералом Аслановым. Она приехала раньше нас и все, что было можно приспособить для жилья, они заняли.

     А еще 2 врача поселились в одной хатенке разбитой и починенной, в ней жила хозяйка с двумя детьми. Я поместилась на печке. Штабу госпиталя не было где разместиться, так он тоже перешел в эту хату. Началось постоянное хождение людей к начальнику штаба. Отдохнуть совершенно было нельзя и мы были вынуждены уйти в другой дом, как-то уцелевший от немцев.

     В этом доме остановился Начальник контрразведки танковой бригады Бобров Константин.

     В работе у нас было много организационных недостатков, сортировочная была маленькой, без санпропускника, легко раненые не были отделены от остального потока, не было эвакоотделения (негде было все это разместить).

     Врач Пирогов Н.И., участник Крымских войн, говорил: «на войне организационные мероприятия при массовом поступлении раненых гораздо ценнее, чем лечебные». Поток раненых к нам был большой, разместить их было негде. Все дома разбиты, окна заколочены досками, приходилось работать целыми сутками в темных, холодных помещениях, освещенных коптилкой.

     Вместо печи посреди разбитой хаты ставили бочку и приспосабливали для отопления, труба от нее выходила в окно... Разрушенные дома разбирали на дрова.

Комментировать Всего 2 комментария

Тебе спасибо, Миша. 

Тётя Рая (я привык так её называть вслед за мамой, хотя какая она была мне "тётя" - бабушкина сестра, самая старшая в нашей семье из тех, кого я застал) была добрым, честным и трудолюбивым человеком, хотя жизнь её вряд ли можно назвать счастливой. Она очень любила литературу, природу, но жила в то время, когда книги надо было доставать, а на поездки тратить солидные, по её масштабам, деньги. При этом она как-то получила большой выигрыш в лотерею - тогда билеты навязывали к пенсии - и раздала деньги родным...

Думаю, тёте Рае было бы приятно узнать, что её воспоминания, которые десятилетия не открывал никто, наконец прочли...