Все записи
08:40  /  2.04.18

1339просмотров

Быть Фросей Шнеерсон. Отрывок

+T -
Поделиться:

Понедельник – так зовут мой любимый день. В этом слове прячутся добрые слова:

пони, лень, кино, дело, конь, лен, подельник, день и одно слово злое – лед. В этот день – день лени и пони, папа берет меня с собой на работу, он у меня портной. Папа не как все, у всех пап есть автомобили, у моего папы мопед, его шлем как гипс на руке больного – весь исписан, изрисован. Когда идет дождь, краска стекает на папино лицо, но он никогда не злится и не ругает меня, вместо этого папа кладет в мои руки шлем и просит нарисовать что-то новое. Но в день подельника мы едем с ним на метро – мама не разрешает мне садиться на мопед.

Мы стоим на платформе и ждём поезд, я захожу за белую линию, беру папу крепко за руку, становлюсь на носочки, тянусь в сторону рельсовой пропасти и смотрю в тёмный туннель в ожидании двух жёлтых глаз, которые с каждой секундой становятся всё больше, пока, вагон не выезжает из темноты, тогда глаза вмиг закрываются, тухнут, как тухнет свеча от сильного выдоха. Сильный ветер приносят вместе с собой вагоны; сильный, но, к сожалению, короткий. В вагоне папа держится за поручень, а я, обнявши его колено, держусь тоже.

Ателье, в котором работает папа пять дней в неделю, в нем пахнет теплым, оно просторное, неубранное и оттого, что окна ателье на солнечной стороне, всегда можно видеть пыль в полете. Оказывается, пыль, когда она не лежит, красива; пылинки танцуют медленно, вальс; пыль – она всегда есть, чтобы её увидеть, нужно лишь посветить на нее солнцем, лучом солнца. Она всегда существует, пыль.

У папы нет своего кабинета, свой кабинет есть только у главного директора и главного бухгалтера.

  • Папа, когда ты будешь главным портным, у тебя тоже будет свой кабинет?

  • Главных портных не бывает.

  • И хорошо, скучно сидеть одному целый день в кабинете.

Кругом шумят швейные машинки. Папа делает идеальный шов – так же идеально застегивается молния моей джинсовой курточки или танк оставляет на чуть влажной земле идеальные следы своих гусениц – я провожу рукой по шву, он першит мою ладошку, как это делает шипучка с языком. Пахнет горячей, только что выглаженной тканью. Около папиного стола, где он кроит брюки, много жестяных коробок. В самой маленькой хранятся обмылки, их папа использует как мел; в тех, что побольше, хранятся пуговицы, а в стене из пенопласта торчат иголки с маленькими ушками и толстая игла с широким под названием цыганка. Я беру иглу, жмурюсь и смотрю в её ушко, как в подзорную трубу:

  • У цыган самые большие уши в мире? Они, наверное, слышат лучше других.

Папа понимает мой вопрос, улыбается:

  • Как у всех. Просто эти иглы делали цыгане. Были такие кочевые влашские цыгане, они занимались ремеслами. Женщины делали решето, а мужчины ковали хозяйственные мелочи: шила и иглы.

  • Значит, они не всегда попрошайничали…

Я отхожу от папы.

  • Когда в следующий раз на вокзале к нам с бабушкой подойдут цыгане, нужно будет попросить их вновь начать делать иглы. А то вот папина сломается, и что он будет делать без цыганки? Нужно записать в блокнот, чтобы не забыть. – бормочу я себе под нос и иду к своему рюкзаку, в котором лежит моя бумажнаяпамять.

Только что мы поругались с папой, лед вырос как из-под земли между нами, потому что мой папа – не супермен, он всего лишь – портной. Да и вообще, это женская профессия, – как медсестра, учительница, маникюрша. Я сказала об этом папе, он посмотрел на меня растерянными глазами и вместо того, чтобы поговорить об этом, принялся за лекала для платья, я убежала в туалет, где плакала от жалости к себе, от жалости к маме, от жалости к папе, потому что мой папа – не супермен. Часто дети не оправдывают ожидания своих родителей. И это нормально. Так и должно быть. Мы – птенцы, которые так и норовят выскользнуть из гнезда, не научившись летать, нас постоянно тянет туда, где мы ещё не готовы оказаться. Но родители – это ведь другое дело, они уже хорошо летают, родители всегда должны оправдывать надежды своих детей. Они обязаны это делать!

Первый раз в жизни мы с папой не разговариваем так долго. Через шесть минут будет четыре часа, как мы молчим.

Меня любят в ателье, я здесь как щенок. Вы заметили, если взрослый хочет показать ребёнку, что хорошо к нему относится, он его кормит. И они не угощают нас котлетами, овощами на пару и цветной капустой, они знают, что нам это не понравится. Как правило, в ход идёт тяжёлая артиллерия, перед которой мы не можем устоять: конфеты шоколадные, леденцы, вафли, соломка, трубочки со сгущёнкой, пироги яблочные, торт с кремом, чай с тремя ложками сахара; из фруктов у детей на первом месте – бананы и каждый взрослый должен это знать, если, конечно, он хочет завоевать детское сердце. Поэтому-то наши родители и расслабляются, им не нужно завоёвывать наши сердца, поэтому-то от них дождёшься лишь овсяной каши на завтрак, супа на обед с салатом в прикуску, кислых фруктов на полдник и творога с гречневой кашей на ужин.

Бабушка Роза даже начала меня взвешивать в понедельник утром и утром во вторник. Для сравнения:

  • Привес в целый килограмм! Фрося, так нельзя! Ты должна решить, либо ты гибкая лань, либо жирная корова!

  • Гибкая лань! – отвечаю я, зная по опыту, что этот ответ бабушке понравится больше.

Она одобрительно кивает головой и возвращается к своему хула-хупу, а я иду к прабабушке Гене, она сказала, чтобы я после взвешивания пришла к ней на кухню, у неё для меня заварные пирожные и кусочек вчерашнего вишнёвого штруделя с воздушной, как облако, сахарной пудрой сверху.

По понедельникам папа работает в ателье до часу дня, а потом мы с ним ездим по заказчикам, он привозит им готовые брюки, юбки или снимает мерки с новых клиентов. Женщины смущаются, когда папа обнимает их своим сантиметром:

  • Бёдра – 102 сантиметра. – говорит папа вслух, измеряя новую клиентку.

  • 99!

  • 102.

  • Нет! 99!

У папы большой опыт, папа знает женщин и их страх перед цифрой 100 и больше, если это не касается объёма груди.

  • Хорошо, 99. – отвечает папа.

Клиентка улыбается. Папа пишет в своём блокноте: бедра: 99+3 (конечно, «+3» – мелким шрифтом). За это клиенты женского пола его любят.

Мы снова в метро. Едем домой. У папы на брюках и лацкане вельветового пиджака нитки, на нём всегда обрывки ниток. Наверное, это беда всех портных. И дома у нас тоже нитки. Везде. Даже на маминых платьях встречаются они. Иногда мне кажется, ещё чуть-чуть и папа начнёт чихать нитками. В поезде людей немного, но и немало. Я вижу, как из другого конца вагона летит белое перышко. Вот оно задержалось около молодого человека в красивом костюме, но, подумав, приняло решение, лететь дальше. Вновь остановка, на сей раз около солидного мужчины с перстнем на пальце и красивой молодой девушкой в липкую обнимку. Перышко покрутилось несколько секунд и продолжило свой путь. И вот оно останавливается около папы, садится ему на плечо, и я понимаю, впервые в жизни, что мой папа – особенный человек, раз его выбрало перо ангела. Мне просто нужно хорошенько присмотреться к нему, ни с кем не сравнивая, и тоже понять, что он – не такой как все. Что он лучше. Мой папа.

В вагоне очень шумно, но после долгого молчания я, наконец, решаюсь заговорить, разрушить лед между нами:

  • Пап, я тебя люблю.

Он ничего не отвечает мне.

  • Наверное, не услышал. – думаю я. – Ну и ладно, может и к лучшему. Папа меня научил, что есть слова, которые вслух лучше не произносить, от этого они убегают, прячутся, уходят, стираются.

Но вот я смотрю в окно и вижу папино лицо; лицо отражается в стекле, папа улыбается и плачет, одной слезой плачет.

Мой супермен плачет. Это тоже впервые в жизни. В моей жизни – это впервые.