Все записи
09:55  /  25.05.12

6749просмотров

«Доступ к телу». Чарли ЧАПЛИН.

+T -
Поделиться:

для меня кино – настоящая магия, к которой так хочется прикоснуться… Нечто то, к чему простым смертным доступа нет. Чарли Чаплин – клетка впечатляющих размеров этого мира плёнки.

Однажды мне приснилось, как я смотрю кино Чарли на большом экране в одном из старых парижских кинотеатров, что на углу бульвара. Я не знаю, живёт ли это кино на самом деле, но оно было прекрасным.

Быть может, он хотел его снять, но не успел. А мне повезло его увидеть.

Конечно мало вероятно. Но разве найдётся кто-то, кто сможет меня переубедить?..

Нет.

 

Дневник Чарли Чаплина собран на основе его мемуаров.

В мои 3 года мне казалось все возможным. Если брат Сидней, который был на четыре года старше меня, умел показывать фокусы - мог проглотить монетку, а потом вытащить ее откуда-то из затылка, значит, и я мог сделать то же самое и не хуже. В доказательство я проглотил полпенни, и матери пришлось вызывать доктора.

Еще долго после смерти отца я носил на руке черный креп. Этот знак траура оказался очень выгодным, когда однажды в субботу я решил заняться коммерцией и стал продавать цветы. Я уговорил мать дать мне взаймы, купил на цветочном рынке два пучка нарциссов и после школы навязал из них букетики. Я входил в пивную и грустно предлагал свои цветы: "Нарциссы, мисс?" Женщины сочувственно осведомлялись: "Кто у тебя умер, сынок?" Я тихонько шептал: "Папа" - и они неизменно прибавляли монетку.

В позднейшие годы, когда мать сердилась на меня, она печально говорила: «Ты кончишь жизнь, в сточной канаве, как твой отец!»

У Пикассо был «голубой период», а у нас «серый», когда от голодной смерти нас спасали лишь дары благотворительности – талончики на суп да посылки для бедных.

Моя бабушка была наполовину цыганкой – это была наша страшная семейная тайна. Она разошлась с дедушкой, причина – роковой треугольник – дед застал бабушку с любовником.

 

Судить о морали нашей семьи по общепринятым нормам было бы так же неостроумно, как совать термометр в кипяток.

Я и в самом деле не патриот, и не только по этическим или чисто интеллектуальным причинам, но и потому, что я попросту лишен этого чувства. Я не могу кричать и о национальной гордости. Если за плечами у человека семейные традиции, родной дом и старый сад, счастливое детство, предки и друзья - я могу понять это чувство, но у меня самого нет такого прошлого.

В конце нашей улицы была бойня, и часто мимо нашего дома гнали овец на убой. Как-то одна из них вырвалась из стада и побежала по улице, к великому восторгу прохожих. Кто-то бросился ее ловить, кто-то побежал и, споткнувшись, растянулся – словом, было весело. Я тоже смеялся, глядя, как мечется овца, в страхе и ужасе спасаясь от людей. Но когда овцу поймали и повели на бойню, я вдруг осознал ужасный смысл происходящего и, рыдая, помчался домой. Иногда я думаю, может быть, этот эпизод в какой-то степени предопределил характер моих будущих фильмов, соединявших трагическое с комичным.

Своим первым выступлением на сцене в возрасте 5 лет я обязан больному голосу матери. Помню, что стоял за кулисами, как вдруг голос матери сорвался. Она вынуждена была уйти со сцены. Мама была очень расстроена, спорила с директором. И вдруг он сказал, что можно попробовать выпустить вместо нее меня: он однажды видел, как я что-то представлял перед знакомыми матери. Помню, как он вывел меня за руку на сцену среди этого шума и после короткого пояснения оставил там одного. Я начал петь популярную тогда песенку «Джек Джонс» под аккомпанемент оркестра, который долго не мог подстроиться ко мне. Не успел я пропеть и половины песенки, как на сцену дождём посыпались монеты. Я прервал пение и объявил, что сначала соберу деньги, а уж потом буду петь. Моя реплика вызвала хохот. Директор вышел на сцену с платком и помог мне поскорее собрать монеты. Я испугался, что он оставит их себе. Мой страх заметили зрители, и хохот в зале усилился, особенно, когда директор хотел уйти со сцены, а я не отступал от него ни на шаг. Только убедившись, что он вручил их матери, я вернулся и закончил песенку. Я чувствовал себя на сцене, как дома, свободно болтал с публикой, танцевал. Таким было мое первое выступление и последнее выступление матери. 

 

 

У меня был трудный и не слишком приятный период ранней юности, со всеми его психологическими особенностями. Я преклонялся перед безрассудством и мелодрамой, был мечтателем и ипохондриком, проклинал жизнь и любил ее - моя душа была словно в коконе, сквозь который лишь изредка пробивались первые проблески зрелости. И вот с таким туманом в голове и в сердце я жил один. По временам были проститутки, были изредка и шумные попойки, но ни вино, ни женщины, ни песни не влекли меня всерьез. Я жаждал любви и романтики.

С 16 лет я каждый день играл на скрипке и виолончели по четыре, а то и по шесть часов в день. Раз в неделю я брал уроки у театрального дирижера. Так как я был левшой, мне перетянули скрипку на левую руку, переместив струны. Я мечтал стать концертным исполнителем. Но со временем я понял, что не смогу здесь достичь совершенства, и вскоре забросил музыкальные занятия.

Все пароходы надо называть "Панацея", потому что нет ничего целительней морского путешествия. Все ваши заботы отходят, пароход, будто усыновляет вас, лечит, а когда, в конце концов, прибывает в порт, с неохотой возвращает вас скучному миру.

Помню свое первое впечатление о Нью-Йорке. Выйдя из трамвая на Таймс-сквер, я почувствовал некоторое разочарование. Ветер гнал по мостовой обрывки газет, и Бродвей в эту пору был похож на неряшливую женщину, только что вставшую с постели. Почти на каждом углу, удобно расположившись на высоких табуретах, восседали люди без пиджаков, а чистильщики обуви трудились над их башмаками, - казалось, они начали одеваться дома, а заканчивают эту процедуру на улице. В Нью-Йорке даже самый мелкий предприниматель проявляет в работе необычайное рвение. Мальчишка-чистильщик сапог с необычайным рвением орудует своими щетками, буфетчик с тем же рвением торопится подать вам пива, подвигая налитую кружку. На улице среди прохожих многие выглядели такими же одинокими и покинутыми, как я. Другие, наоборот, расхаживали с важным видом, словно Бродвей их личная собственность. Лица встречных выражали холодную суровость; очевидно, любезность и вежливость рассматривались как признак слабости.

Я скопил довольно большую сумму и с горя решил кутнуть. В Нью-Йорке я снял номер в отеле "Астор", который в те дни был самым шикарным. На мне была модная визитка, котелок, а в руках трость и новый чемодан. Величественный вестибюль и невозмутимая самоуверенность расхаживавших там людей подавляли меня и, разговаривая с портье, я оробел. Номер стоил четыре с половиной доллара в сутки. Я нерешительно спросил, нужно ли платить вперед. Любезный портье поспешил меня успокоить: "О нет, сэр! Это не обязательно!" Позолота и плюш вестибюля так сильно на меня подействовали, что, войдя в свой номер, я чуть было не заплакал. Целый час я провел в ванной, рассматривая начищенные медные краны и пробуя, как из них потоком льется горячая и холодная вода.

Бедность меня ничему не научила, а лишь извратила мое представление о ценностях жизни, внушив мне неоправданное уважение к добродетелям и талантам богатых и так называемых высших классов общества. И, наоборот, именно богатство и слава научили меня видеть мир в истинном свете, помогли мне узнать, что вблизи знаменитые люди, каждый в своем роде, столь же несовершенны, как и все мы. Богатство и слава научили меня презирать такие знаки отличия, как военный мундир, дорогая трость или хлыст для верховой езды, потому что те, кто потрясают ими, обыкновенные снобы; богатство и слава помогли мне понять, что достоинство и ум человека определяются вовсе не оксфордским произношением, - а ведь этот миф в какой-то степени парализовал умы средних классов Англии: и что интеллект человека не обязательно является плодом образования или знакомства с классиками.

 

Помню, должен был играть роль репортера. Не знал, как мне гримироваться. По пути в костюмерную я мгновенно решил надеть широченные штаны, которые сидели бы на мне мешком, непомерно большие башмаки и котелок, а в руки взять тросточку. Мне хотелось, чтобы в моем костюме все было противоречиво. Вспомнив, что меня считают слишком молодым, наклеил себе маленькие усики, которые, по моему мнению, должны были делать меня старше. Стоило мне надеть "его" костюм, и я чувствовал, что это настоящий живой человек. Он внушал мне самые неожиданные идеи, которые приходили мне в голову, только когда я был в костюме и гриме бродяги.

Бродяга - Чарли - очень разносторонен - он и бродяга, и джентльмен, и поэт, и мечтатель, в общем это одинокое существо, мечтающее о красивой любви и приключениях. Ему хочется, чтобы вы поверили, будто он ученый, или музыкант, или герцог, или игрок в поло. И в то же время он готов подобрать с тротуара окурок или отнять у малыша конфету. И, разумеется, при соответствующих обстоятельствах он способен дать даме пинка в зад - но только под влиянием сильного гнева.

Если несколько "комедий пощечин" могли вызвать такой ажиотаж, может быть, в славе этой есть что-то ненастоящее? Мне всегда казалось, что я буду счастлив признанием публики, и вот оно пришло, а я, как это ни парадоксально, чувствую себя отрезанным от всех и еще более одиноким, чем раньше.

Я вспоминаю встречу с прелестной Джози Коллинс, звездой английской оперетты. - О, - воскликнула она сердечно, - но почему я вас вижу в одиночестве? Я почувствовал себя так, словно она уличила меня в каком-то мелком преступлении. Улыбнувшись, я соврал, что иду завтракать с друзьями. А ведь мне так хотелось сказать ей правду, - что мне очень одиноко, и я был бы рад, если б она согласилась со мной позавтракать. Но застенчивость помешала мне это сделать.

Успех - замечательная штука, но ему обычно сопутствует напряжение - как бы не отстать от этой изменчивой нимфы, которая зовется славой.

Только работа придавала смысл жизни - все остальное была суета.

Я старался, чтобы романы не мешали моей работе. А когда страсть все-таки прорывалась сквозь преграды, все обычно выходило не слава богу - либо перебор, либо недобор. Бальзак говорил, что за ночь любви приходится расплачиваться хорошей страницей. Я тоже считал, что отдаю за нее всякий раз день хорошей работы на студии.

 

В отличие от Фрейда я не верю, что секс является определяющим фактором в комплексе поведения человека. Мне кажется, холод, голод и позор нищеты гораздо глубже определяют его психологию.

В погоне за хлебом насущным в моей юности редко возникали вопросы чести, и мне трудно разделять заботы принца. Мать Гамлета могла переспать с кем угодно во дворце, а я продолжал бы оставаться безучастным к той боли, которую это причинило Гамлету.

Благодаря юмору мы легче переносим превратности судьбы. Он помогает нам увидеть иррациональное в том, что кажется рациональным, и незначительное в том, что кажется значительным.

Как бывает мучительно, когда не можешь найти единственно правильного слова для выражения своей мысли, и о том, что существующие словари не годятся для этой цели.

Я не умею читать быстро, и поэтому не всегда дочитываю книги до конца. Как только мне становится ясным основной тезис автора и стиль его доказательства, я уже теряю к нему интерес. Я прочел от корки до корки все пять томов "Жизнеописаний" Плутарха, но считаю, что их воспитательное значение не оправдывает усилий, затраченных на этот труд. Я читаю с разбором и некоторые книги перечитываю по многу раз. За жизнь я пересмотрел не раз Платона, Локка, Канта, "Анатомию меланхолии" Бэртона; при таком чтении я всегда умел по крупицам подобрать то, что мне было нужно.

Поэзия - это, в сущности, любовное письмо, обращенное ко всему миру.

Настоящего художника больше всего возбуждает и стимулирует полная свобода творить по-своему, вопреки сложившейся традиции. Вот почему у многих режиссеров именно первый фильм обладает наибольшей свежестью и оригинальностью.

Меня часто спрашивали, как возникал замысел того или иного фильма. Я и сейчас не могу исчерпывающе ответить на этот вопрос. С годами я понял, что идеи приходят, когда их страстно ищешь, когда сознание превращается в чувствительный аппарат, готовый зафиксировать любой толчок, пробуждающий фантазию, - тогда и музыка и закат могут подсказать какую-то идею. Откуда берутся идеи? Только из упорных поисков, граничащих с безумием. Для этого человек должен обладать способностью мучиться и не утрачивать увлеченности в течение длительных периодов.

Я не верю, что игре можно научить. Я видел очень умных людей, у которых ничего не получалось, и тупиц, которые играли хорошо. Но актерская игра, по своему существу, требует души.

Супербоевик почти не требует от актера и от режиссера ни воображения, ни таланта. Тут нужны лишь десять миллионов долларов, многотысячные толпы статистов, костюмы, сложные установки и декорации. Утверждая могущество клея и холста, ничего не стоит пустить по течению Нила томную Клеопатру, загнать в Красное море двадцать тысяч статистов и обрушить трубным звуком стены Иерихона - все это сведется лишь к умению строителей и декораторов. Пока сам фельдмаршал сидит в своем режиссерском кресле, заглядывая попеременно то в сценарий, то на карту дислокации своих сил, его вымуштрованные офицеры в поту и в мыле носятся по полю боя, отдавая приказы частям: один свисток означает "десять тысяч слева", два свистка - "десять тысяч справа", а три - "валяйте все разом!".

Работая с актерами, надо быть психологом. Скажем, какой-то актер приходит работать в мою группу уже после начала съемок. Каким бы превосходным актером он ни был, он станет нервничать в непривычном ему окружении. И тут, как я выяснил на собственном опыте, очень помогает скромность режиссера. Хотя я прекрасно знал, чего хотел, я все же отводил новичка в сторону и признавался ему, что устал, волнуюсь и не знаю, как сделать этот эпизод. Пытаясь мне помочь, актер очень быстро забывал о собственной  неуверенности и начинал хорошо играть.

Как ни парадоксально, но в процессе создания комедии смешное рождается из трагического; вероятно, потому, что смех - это вызов судьбе: мы смеемся, сознавая свою беспомощность перед силами природы... смеемся, чтобы не сойти с ума.

 

Я терпеть не могу премьеры своих фильмов: и собственное волнение и запах духов - все сливается в одно тошнотворное и мучительное ощущение.

До выхода на сцену я всегда так страшно нервничаю и бываю так возбужден, что к моменту выхода, вконец измученный, уже не чувствую никакого напряжения.

Никогда не следует наслаждаться лестью публики слишком долго. Она вроде суфле: если дать ему постоять, оно опадет.

Я могу радоваться каким-то кускам в моих фильмах и испытывать отвращение к другим. Однако я никогда не плакал, как врали некоторые репортеры, - но если бы даже я и заплакал, то, что в том дурного? Если произведение не волнует самого автора, чего же он может ожидать от зрителей? Откровенно говоря, может быть, я получаю от своих комедий даже больше удовольствия, чем публика.

У меня есть такая слабость: я могу вдруг влюбиться в человека, особенно, если он умеет хорошо слушать.

Судьба подарила мне замечательную жену (четвертая и последняя жена Чаплина – Уна О’Нил - "СНОБ"). Мне хотелось бы подробнее рассказать о ней, но тут пришлось бы говорить о любви, а говорить о настоящей любви - это значит испытать самое прекрасное из творческих разочарований: ее невозможно ни описать, ни выразить. За эти года я каждый день открываю все новую глубину и прелесть характера Уны. И даже когда она просто, с удивительным достоинством идет впереди меня по узкому тротуару Веве и я гляжу на ее изящную, стройную фигурку, на гладко зачесанные темные волосы, в которых уже поблескивает несколько серебряных нитей, к моему сердцу вдруг приливает волна любви и счастья оттого, что она такая, какая есть, и к глазам подступают слезы.

Писатели - милые люди, но они не из тех, кто охотно что-то дает другим. Они не любят делиться тем, что знают сами. Большей частью они прячут свое богатство в переплеты своих книг. Ученые могли бы стать чудесными друзьями, но одно их появление в гостиной парализует все ваши мысли. Художники обычно ужасно скучны - большинство из них стремится вас уверить, что они больше философы, чем художники. Поэты, несомненно, являются существами высшего класса - они приятны, терпимы и прекрасные товарищи. Но мне кажется все-таки, что легче всего дружить с музыкантами. По-моему, нет ничего теплее и трогательнее зрелища симфонического оркестра. Романтический свет пюпитров, настройка инструментов и внезапная тишина при появлении дирижера словно утверждают общественный, основанный на тесном сотрудничестве характер их искусства.

У меня никогда не было потребности в большом количестве друзей без разбору, которых привлекает лишь знаменитое имя. Я люблю друзей, как и музыку - когда я в настроении. Нетрудно помочь другу в нужде, но не всегда можно пожертвовать для него своим временем. Когда моя популярность достигла апогея, вокруг меня толпилось несметное количество приятелей и знакомых. А так как мне свойственна не только общительность, но и некоторая замкнутость, я порой испытывал непреодолимое стремление уйти от людей.

 

Мир вокруг молодеет, юность побеждает. А мы, чем дольше живем, тем более одинокими становимся.

Чем старше я становлюсь, тем все больше занимают меня вопросы веры. Мы больше живем верой, чем нам это кажется, и получаем от нее больше, чем представляем себе. Из веры, по-моему, рождаются все наши идеи. Без веры никогда не возникли бы новые гипотезы и теории, не развивались бы естественные науки и математика. Я думаю, что вера есть продолжение нашего разума, за пределами очевидного, она - тот ключ, который открывает непознаваемое. Отрицать веру - это значит опровергать самого себя и тот дух в себе, который порождает нашу творческую силу. Я верю в непознаваемое, в то, чего мы не можем понять разумом; я верю в то, что недоступное нашему уму представляет собой самое простое явление в системе иных измерений, верю и в то, что в царстве непознаваемого существует безграничная сила, направленная к добру.

Старость имеет свои преимущества - ее не так легко запугать здравым смыслом.

На одном из кладбищ на юге Франции я когда-то видел на могильной плите фотографию улыбающейся девочки, лет четырнадцати, а ниже можно было прочесть: "Pourquoi?". В таком отчаянии тщетно искать ответа. Это повело бы лишь к лживому морализированию и лишней муке, и все-таки это не значит, что не может быть ответа. Я не могу поверить, что наша жизнь случайна и не имеет смысла, как нас убеждают некоторые ученые. Жизнь и смерть слишком непреложны, слишком неумолимы для того, чтобы быть случайными. Человек имеет право думать о тщетности нашей жизни, о том, что жизнь и смерть бессмысленны, когда он видит, как погибает гений во цвете лет, видит происходящие в мире катаклизмы, катастрофы и гибель. Но уже то, что они происходят в мире, говорит о том, что она существует - эта твердо установленная, непреложная цель, которая непостижима для нашего сознания, ограниченного тремя измерениями.

Жизнь - это лишь проявление желаний, и никто никогда не бывает ею удовлетворен.

Человек - это животное с первичным инстинктом выживания. И поэтому прежде развивалась его изобретательность, а уж потом его дух. Очевидно, по той же причине и прогресс науки так опережает человеческую нравственность.

 

Время и обстоятельства благоприятствовали мне. Мне выпало на долю быть любимцем всего мира, меня и любили и ненавидели. Да, мир дал мне все лучшее, и лишь немного самого плохого. Какими бы ни были превратности моей судьбы, я верю, что и счастье и несчастье приносит случайный ветер, как облака в небе. И, зная это, я не отчаиваюсь, когда приходит беда, но зато радуюсь счастью, как приятной неожиданности. У меня нет определенного плана жизни, нет и своей философии, всем нам - и мудрецам и дуракам - приходится бороться с жизнью. Я бываю и очень непоследователен: мелочи иногда вызывают у меня раздражение, а катастрофы оставляют равнодушным.

Комментировать Всего 10 комментариев

Спасибо большое за эту частицу настоящего Чарли Чаплина, читать было безумно интересно!

Надо пересмотреть " Огни большого города" в срочном порядке :)

Эту реплику поддерживают: Антон Башилов

спасибо, Илья!

Да, читать мемуары Чаплина было не меньшим удовольствием, чем смотреть его кино. Просто, ему было  – что сказать)

Я тоже поражаюсь магии кино, настоящей магии, и сложно придумать лучшее времяпровождение. Точнее, 2 вида сингл-отдыха всегда были в приоритете- кино и книга. И там и там есть магия. Хотя кино и можно смотреть вдвоем и компанией, все же есть фильмы, которые смотреть нужно строго одному.

И почему у всех великих комиков на самом деле скребут кошки на душе?

да, но кино для меня – самоесамое придуманное человечеством. В нём можно вместить всё, - и слова, и музыку, и картины, и движение. Всё!)

Думаю, у всех абсолютно скребут кошки на душе. Просто кто-то умеет над ними посмеяться, а кто-то, увы – нет.

"Важнейшее из искусств" 

Действительно, есть фильмы, где можно наслаждаться каждым кадром, или музыкой, или человеческой красотой,  или смыслом, или всем вместе! Кино для меня навсегда со мной.

Странно, что никогда не было желания заниматься им, поступить во ВГИК и стать режиссером. Хотя, может в будущем ;)

может, на то оно и магия, чтобы остаться магией и не поступать во ВГИК?))

Шучу, конечно! Нужно удовлетворять свои желания, особенно желания хорошие)

Наверное, боюсь рассеивания магии. Узнав все технические аспекты создания кино ты его смотришь уже не с немного с другой стороны)

и я об этом же выше)

Но интересно больше, чем боязнь утерять магию.

Спасибо за отличную публикацию. В Манхеттене есть кафе Olive Tree (117 MacDougal St New York, NY 10012). Там на большом экране постоянно крутят фильмы с Чарли Чаплиным. Трудно оторвать глаз, когда там бываешь. Еще там был лучши в Нью Йорке украинский борщ. Правда, последний раз я его заказывал лет десять назад. Надо не полениться зайти туда именно и проверить все ли по прежнему в плане боща. Там столи их графитовых досок и на них можно рисовать мелом. 

рада, что понравилось. Спасибо!

Судя по Вашим описаниям – место что надо! Буду в NY…)

Да уж, интересно – спустя десять лет борщ остался таким же вкусным?..)