Есть люди, до уровня которых я не дотягиваю. Но, я спешу прикоснуться к ним сейчас. Боюсь не успеть потом. От этого не всегда получается разговор таким, как мне бы хотелось. Я так хочу понравиться этим людям, так хочу, чтобы им было интересно со мной...

Но, есть люди до уровня которых я не дотягиваю. Мне нужно хотя бы лет десять ещё, чтобы… Мне всегда нужно будет ещё лет десять…Книг, что я должна буду прочесть, музеи, что должна буду посетить, фильмы, что должна буду посмотреть…

Самое неудачное – у меня не всегда получается передать тот трепет, любовь, уважение к человеку, с которым делаю интервью. Я – эмоциональный инвалид. Случается. Вся эта любовь остаётся во мне, так и не выйдя наружу и только наедине с собой, когда пишу, я могу убить того самого эмоционального инвалида и написать: Наталья Евгеньевна, для меня большая честь!..

Фотограф Наталия Дзядко

До 14 лет вместе с семьёй жили в полуподвале в сырости и темноте. Вокруг меня почти все жили примерно на таком же уровне полунищеты. Из бедности научилась, наверное, извлекать удовольствие из малого. Например, бабушка варила лапшу в воде, а я съедала сначала эту воду, потом лапшу и говорила: «У меня первое и второе». Сейчас у меня относительный достаток: пенсия, которой хватает на квартиру, электричество, газ, Интернет, а остальное зарабатываю всякой внештатной работой. Главным образом постоянной работой в «Новой Польше». И считаю, что живу роскошно.

В моей семье ласки не были приняты, мама целовала меня только маленькую. Но, знаете, это просто была сдержанность в проявлении чувств, что тоже очень ценно.

Уже вокруг меня в моем поколении было немало матерей-одиночек. Моя мама с двумя детьми, я с двумя сыновьями. И относились к ним, к нам нормально, никакого отталкивания не было. И церковных противоречий у меня на этот счет нет. Я, конечно, рада, что мой старший сын женился на матери своего второго сына, и что они венчались, но я их так же любила, когда они долго просто жили вместе. Как до сих пор живет мой младший сын со своей женой и двумя младшими дочками.

Нет, быть матерью я никогда не боялась. Это вы, наверное, про то, что я в первое время боялась пеленать и купать ребенка – не переломаю ли ему ручки и ножки. А что я боялась своей матери – это, как бояться Бога: бояться опечалить.

Вот я дура была без страха.

Никаких страхов не прибавилось, и бороться с ними не приходится. Вот кроме страха Божьего – не делать плохо, чтоб не огорчить. Но это-то страх нужный.

Чему научило материнство? Ох, очень трудный вопрос. Главное – считаться, прежде всего, не с собой.

С внуками у меня хорошо. Даже с младшими внучками, которых я часто  не понимаю (они говорят только по-французски, а я не понимаю из-за глухоты) у меня очень нежные отношения. Правда, тут я должна сказать, что у меня удобная роль бабушки, появляющейся время от времени из ниоткуда, привозящей подарки, и потом исчезающей. Нянчить – как это положено бабушкам – мне приходилось только своего парижского внука. Со старшими (внуком-поляком и особенно внучкой-москвичкой) у меня очень близкие отношения, можно назвать их дружбой.

У меня вообще много младших друзей – детей и даже внуков моих старых друзей.

Никогда не одна, я всегда среди друзей. Мне эта потребность кажется естественной. Кстати, ни Бродский, ни Ахматова не были мизантропами, и у обоих было множество друзей, которых они любили и ценили. Уединение же, которое отнюдь не признак мизантропии, тоже необходимо. Дружбу оно не прекращает, но позволяет пережить и обдумать то, что не поддается переживанию и обдумыванию на людях. А пишущим – и для стихов. Даже мне, хоть я пишу короткие стихи, без черновиков, но я пишу их обычно при ходьбе или в транспорте, то есть когда я одна. Окружающие незнакомые люди не в счет.

Об Ахматовой не очень умею рассказывать. Я её всегда наблюдала с таким трепетом, что потом почти ничего интересного не могла вспомнить. Анна Андреевна меня любила. Когда я её видела - каждый раз будто незаслуженно получала орден. Но самое главное - с ней я начала становиться человеком. Потому что я была на скользком пути. Очень увлекалась Цветаевой как поэтом и как человеком. Поэт - это что-то необыкновенное, уникальное. Он ходит среди людей и притворяется бессмертным. Такая романтическая, блоковско-цветаевская-Байроновская линия очень опасна. Если её придерживается человек с очень сильным талантом и натурой, возможны прекрасные стихи. Но натуру она может и разрушить.

Уже в эмиграции, приветствуя Бродского с днём рождения, я напомнила ему, что мы оба - Близнецы. Мои именины на два дня позже. Он задумчиво произнёс, казалось бы, банальную фразу: "В мае родились - значит, нам маяться". Но прозвучало это совсем небанально.

Снобом Бродский ни в коем случае не был. Понимать высоту – не значит быть снобом. Высота – то, к чему он стремился, к чему, думаю, все мы стремимся. Но это не «роль», это жизнь поэта.

Стихи мне посвящали и поэтессы, и поэты. Но, вторые, пожалуй, не в качестве «мужчин», а в качестве собратьев-поэтов.

«Массы» и поэзия – это вообще две вещи несовместные. Стихи каждый раз читает один человек, сколько бы этих «одних человеков» ни было. Насчет того слова, которое я не могу повторить – в моем лексиконе оно отсутствует (слово – говно), Пушкин написал (цитирую приблизительно): «Чернь рада видеть,  когда поэт слаб и жалок, как мы». Врете, отвечал Пушкин, не как вы...

Я стихи вообще не пишу. Они сочиняются сами, а моё дело их только записывать. Самое неудобное время, когда меня могут настигнуть стихи – когда нечем и не на чем записать. Стараюсь запомнить и «донести» до ручки или компьютера. А если забываю, то, мне кажется, туда им и дорога.

Никакой особой тяги к современным открытиям у меня нет. Печатала на обычной пишущей машинке, перешла на электрическую, потом на электронную, потом на примитивный компьютер, потом на компьютер посложней. Освоила электронную почту, поиск по интернету – так всё шло одно за другим. Последнее, что прибавилось, – это мой блог в ЖЖ. Интернет-зависимость у меня не больше, чем «книгозависимость»: читаю всё время.

Буковский, когда мы с ним в Москве представляли свои книги, сказал: «Эх, нам бы тогда Интернет...» А я на днях смотрела фильм про нашу демонстрацию и про сегодняшний день, и там была сцена, как людей загребают в автобусы, а над толпой масса поднятых рук с фотоаппаратами, видеокамерами, телефонами, и все всё снимают... А нет ведь ни одной фотографии нашей демонстрации. То есть, мои фантазии – или полуфантазии – не на тему, чтоб мне было сейчас 20-30 лет, а на тему: «Нам бы тогда такие возможности».

В психиатрической тюрьме я каждое утро проверяла себя: «Не сошла ли я уже с ума?» И, зная, что «все сумасшедшие считают себя здоровыми» (на самом деле и это не совсем верно), боялась, что не замечу, как сойду с ума.

Главные страдания, которые я пережила, – это муки в психиатрической тюрьме. Пожалуй, к совершенству они никак не вели.

Про Лунца (Даниил Лунц – один из самых страшных палачей КГБ. Руководил пыточными отделениями советских психиатрических лечебниц. Подписал заключение экспертизы Натальи Горбаневской, которая гласила, что у нее "не исключена возможность вялотекущей шизофрении") я всегда говорю, что я плохая христианка и желаю ему в гробу переворачиваться. У него выполнение заданий КГБ сочеталось с беспредельным личным цинизмом.

Всепрощение приводит, увы, к забвению, к потере исторической памяти. А потеря исторической памяти чревата повторением прошлого.

Вера, конечно, от церкви не зависит. Но, чтобы быть полной... Вот, например, мое личное богословие исчерпывается двумя молитвами – «Верую» и молитвой перед причастием. А в «Верую», кроме всего прочего, говорится: «Верую во единую соборную апостольскую Церковь».

Слово «герой» вообще не люблю, и искать героев сегодня не хочу.

Для меня свобода – понятие незыблемое, но, как всегда, несколько расплывчатое. Превыше всего ценю внутреннюю свободу, свободу личности, но, никак не проявляясь вовне, она становится ограниченной. Поэтому я и за все классические свободы: слова, печати, собраний, объединений и т.д.

Тогда государство не было равнодушно к тому, что люди говорят и думают. Сейчас государство скорее равнодушно к тому, что говорят и думают. Лишь бы не действовали. В общем , и то, и то – не слава Богу, однако первое из них, всерьез говоря, всё-таки хуже. Когда я говорю «не было равнодушно», я имею в виду, что людей принуждали и говорить, и, по возможности, думать то, что положено. Постоянное, изо дня в день, давление, направленное на то, чтобы люди «жили по лжи».

Насколько я была патриотом, настолько и осталась. Люблю старую Москву, Москву моего детства, остатки которой еще сохранились. Люблю среднерусские пейзажи. Но теперь люблю еще и Париж, который стал мне родным, и Прагу, и Вроцлав, и бесконечно разнообразные пейзажи Франции, и Ассизи, в котором я однажды праздновала свой день рожденья, и еще много чего. И по-прежнему, еще со старых времен, нежно люблю Вильнюс. Так что если спросить профессиональных «патриотов», то они меня в патриоты не зачислят. Но любовь к Родине – это не профессия.

Я себя в 20-25 лет не люблю. Я была ужасно зажатой, закомплексованной. Это стало проходить после рождения сына. Мои сегодняшние младшие друзья, как мне кажется, свободнее, и у них гораздо больше возможностей.

Возрастом своим я вполне довольна.

Мы не знаем ни дня, ни часа смерти. И, конечно, стараюсь успеть побольше.

Смерти не боюсь. Мучений предсмертных — да, боюсь. И как сказано в молитве, где мы испрашиваем «кончины мирной, безболезненной, непостыдной».

Не люблю, когда ко мне обращаются по отчеству. Да как-то чувствую себя Наташей, а не Натальей Евгеньевной.