Все записи
14:01  /  19.05.17

1673просмотра

Виктор Бейлис. Одиночество как святость и как болезнь

+T -
Поделиться:

Я долго медлил и оттягивал дату до тех пор, пока не стало ясно: завтра – или уже никогда. На следующий день выставка закрывалась. Я знал о художнике немногое и даже не мог вспомнить, видел ли я когда-либо его работы. Была какая-то тревожная настороженность, связанная не столько с теми сведениями, которыми я располагал (в конце концов можно было заглянуть заранее в интернет и приготовиться), сколько со смутными догадками, построенными на обрывках биографических сведений, почерпнутых из биографий других людей – художников и музыкантов, и застрявших в памяти – просто так, неизвестно почему. Итак, я вспомнил, что Рихард Герстль, австрийский художник, один из первых экспрессионистов начала двадцатого века (память стала подбрасывать имена: Климт, Шиле, Мунк, Кокошка; нет, не то: почему-то настойчивее всего возникало имя композитора Арнольда Шёнберга – и, как оказалось, неспроста). Что-то еще такое помстилось – о ранней трагической смерти, я мысленно поместил имя Герстля в ряд гениальных мальчишек-художников: Шиле, Чекрыгин. Вот оно – тут: конечно, страдания, и мучительство, и безвременный конец как клеймо особой избранности. Я уже понимал, что мне предстоит противоречивое переживание острого удовольствия и болезненного сострадания. Все, что я напишу далее, я стал выискивать в книгах и гугле уже потом, побывав на ретроспективе работ Герстля, где собраны были почти все его сохранившиеся холсты и рисунки числом не более ста.

Первое, что видит посетитель, входя в выставочный зал, - два автопортрета, один полуобнаженный, созданный в самом начале творческой биографии, вместившейся в несколько лет всего, другой – полностью обнаженный, написанный едва ли не за несколько дней до самоубийства.

Вот он – юный.

 

И вот – предсмертный. Напоминающий, конечно же, о старческом автопортрете Альбрехта Дюрера, о котором Герстль, разумеется, вспомнил, хотя бы потому, что писал обнаженный автопортрет во второй, после Дюрера, раз в истории европейской живописи.

Здесь Дюрер.

Какая тоска и одиночество в первом портрете, какая свирепая ирония – во втором! И это сине-голубое, не от мира сего, что на первом, что на втором!

Есть люди, рождающиеся одинокими, каковы бы ни были обстоятельства, в которых они рождены. Герстль появился на свет в благополучной состоятельной семье и, хотя отец не одобрял художнических наклонностей Рихарда, он никогда не отказывал сыну ни в каких тратах, связанных с учебой и оплатой холстов и красок. У него могло быть все, чего бы он ни пожелал. И в нем кипели страсти. Но одиночество было в его крови, и оно ставило преграды между ним и миром. У него, по всей видимости, даже моделей для портретирования было немного. Потому-то после него осталось столько автопортретов: вот денди, вот джентльмен, вот насмешник, вот дикарь и безумец; ассиметричное лицо, нелепая фигура, сумасшедшие глаза.

Хочется вырваться из круга одиночества, но он сам себе этого не позволит: туда нельзя, там ад, еще более страшный, чем внутри этого круга.

Вот стихи того же примерно времени, принадлежащие Рильке:

Meine heilige Einsamkeit du -

Halte die goldenen Tueren zu,

Vor denen die Wuensche warten.    

Полный и конгениальный (если не более сильный, чем оригинал) перевод Ахматовой:        

О святое мое одиночество - ты!    

И дни просторны, светлы и чисты,    

Как проснувшийся утренний сад.        

Одиночество! Зовам далеким не верь    

И крепко держи золотую дверь,    

Там, за нею, желаний ад.

Рильке пытался написать об одиночестве и в своих стихах, написанных по-русски:

Я так один. Никто не понимает

молчанье: голос моих длинных дней

и ветра нет, который открывает

большие небеса моих очей.

У Герстля не совсем так: ад желаний терзал его внутри круга, и он рвался за золотую дверь, хотя всегда – от рождения – знал: за дверью убьют или, вернее, я сам себя убью.

Я долго стоял возле вот этого «Смеющегося автопортрета», который просто парализовал меня. Я не мог понять, как справлялся с жизнью человек, носивший себя – такого! – в себе?

Так смеяться нельзя. И увидеть такой смех в зеркале – нельзя! И маски такой тоже быть не может. Что это? А это катастрофа! Сопровождаемая сардонической автонасмешкой. И это не цинический дьявольский смех, это пронзительная боль, превращающая лицо в гримасу, которую легко принять за бесовскую ужимку, но от которой – в любом случае – мороз по коже. Кромешная жуть!

Я многое пропущу. Ничего не скажу о пейзажах и ранних «реалистических» портретах.

Упомяну лишь о подспудном неприятии Климта и соперничестве с ним. Достаточно посмотреть портрет Хенрики Кон, чтобы все это понять.

Никакого намека на гладкопись, никакого налета гламура. Исследователи творчества Герстля говорят, что его значение для живописи и его открытия, которые разошлись по полотнам экспрессионистов и не только их, были осознаны лишь лет через пятьдесят после его смерти, а при жизни у него не было ни одной выставки.

Перейду к основной части моих заметок. Это два последних года жизни Герстля -1907 и 1908. Сторонившийся людей, ссорившийся с учителями, избегавший любых контактов с художниками-современниками, Рихард неожиданно сдружился с Арнольдом Шёнбергом, а через него познакомился (и стал общаться!) с композиторами Малером, Цемлинским, Бергом. Два лета подряд Шёнберг приглашал Герстля снять дачу по соседству с ним в Гмундене. Рихард даже начал учить Матильду, жену Шёнберга рисованию. Он сделал несколько семейных портретов Шёнбергов с детьми – и вместе и порознь. Вначале спокойных, потом взвинченных. Это относится также и к портретам музыкантов- друзей и учеников Шёнберга. В 1908 году он создал серию групповых портретов, на которых Шёнберги и их окружение буквально подвергаются избиению кистями художника.

Лица смазаны ударами красок, рты обозначаются черными провалами, хотя все диковинным образом узнаваемы.

Есть несколько более спокойных изображений Матильды, но и они скорее все-таки нервозны.

 

Однажды Шёнберг зашел на дачу к своему другу и неожиданно застал там свою жену в недвусмысленной позиции. Он тотчас ушел, отказавшись выслушать объяснения Матильды. В тот же вечер Матильда вместе с Рихардом покинули дачу и по дороге в Вену остановились в какой-то гостинице, где провели три дня. На исходе третьего дня Матильда получила приглашение Шёнберга вернуться в семью, что и приняла, тоскуя о детях. По приезде в Вену, уже осенью, Матильда восстановила отношения с Рихардом и тайно посещала его студию. Но и эти отношения прекратились, когда Шёнберг выставил свой ультиматум, поддержанный всеми друзьями и учениками Шёнберга, которые исключили Герстля из своего сообщества и запретили ему посещать их собрания.

Герстль еще что-то делал, написал письмо министру культуры, в котором сетовал на то, что у него нет возможности выставлять свои работы. Написал по памяти портрет обнаженной Матильды в саду.

Искусствоведы спорят о том, какая из работ – портрет обнаженной Матильды или обнаженный автопортрет – была последней.  Известно только, что у себя в студии Рихард перед зеркалом ударил себя ножом, после чего повесился.

Родные Герстля упросили врача выдать справку о невменяемости Рихарда, что позволило им похоронить его по христианскому обряду. Правду о его смерти узнали только в 30-е годы – тогда же, когда устроили первую выставку его работ. По-настоящему его оценили лишь в 60-е годы.

Каждый год в день смерти Герстля на его могилу приходила Матильда в сопровождении мужа. Кто-то из близких, посвященный в тайну отношений Рихарда и Матильды, вспоминает, что она говорила о своем возлюбленном: «Из нас двоих он выбрал самый легкий путь». Она умерла 42 лет от роду…

И еще одно. На выставке в затененном месте, где можно посидеть и отдохнуть, тихо играет музыка. Я прислушался. Мне показалось, что никакая другая так не подошла бы к атмосфере этой ретроспективы. Я огляделся. На стене висела табличка с указанием, что исполняется Второй струнный квартет Шёнберга опус 10. Придя домой, я поставил диск, подаренный мне одним из исполнителей, виолончелистом и дирижером, Юлием Туровским (моим кузеном).

Я плохо понимаю атональную музыку, потому из сочинений Шёнберга мне доступны лишь немногие произведения: «Просветленная ночь», «Лунный Пьеро», ряд камерных опусов. Прежде я был невнимателен ко Второму квартету. В нем Шёнберг еще романтик, ну, может быть, экспрессионист, во вторую часть квартета впаян сардонический парафраз песни «Ах, мой милый Августин». Как я вычитал у музыковедов, подлинным переворотом в музыке стали третья и, в особенности, четвертая части квартета, куда введена партия сопрано, написанная на слова Стефана Георге, и где впервые поставлена под подозрение универсальность системы мажор-минор (то есть это первые подступы к атональности).

Высокая трагедия, господа (а если сардонически перевести с древнегреческого tragos – козел и oide - песнь, то: «песнь козла»; впрочем, это последнее я про себя).

Комментировать Всего 2 комментария

Виктор, дорогой, громадное спасибо за публикацию! Сегодня утром перечитала и пересмотрела еще раз... ну очень впечатлена: и текстом, и иллюстрациями. Скопировала всё себе)...

Хотела вынести в заголовок цитату из текста, но... растерялась: так много хорошего! Привожу лишь несколько фраз, которые буквально ощупывала взглядом - так хороши:

"Я уже понимал, что мне предстоит противоречивое переживание острого удовольствия и болезненного сострадания".

"Какая тоска и одиночество в первом портрете, какая свирепая ирония – во втором! И это сине-голубое, не от мира сего, что на первом, что на втором!".

"Есть люди, рождающиеся одинокими, каковы бы ни были обстоятельства, в которых они рождены."

"Так смеяться нельзя."

Еще раз спасибо!

Анечка, как вы трогательны. Впрочем, я это и раньше знал и давно вас люблю

Эту реплику поддерживают: Наталья Белюшина

Новости наших партнеров