Все записи
16:24  /  22.02.18

543просмотра

Виктор Бейлис Потому что ты… Рассказ

+T -
Поделиться:

 

 

 

- Потому что ты - предатель, - сказал мужчина, которого Гришин узнал еще издали, обращаясь к женщине, которая еще издали Гришину понравилась. (Женщина-предатель ведь не может не понравиться, не правда ли? А Гришин сразу понял, что его знакомый не ошибается).

- Ну да, ну да, - улыбнулась она, - ну и что?

- Как так: «ну и что?» – захлебнулся он.

- Так ведь это природное свойство нашего пола. В нем и сила наша и слабость. Если ты придерживаешься ориентации большинства, ты должен был бы слышать об этом… И принять… Ну, вот хочешь, спросим у первого же попавшегося свидетеля, что он об этом знает.

И она, развернувшись, почти уперлась в Гришина, поскольку тот подошел совсем близко, собираясь поздороваться с приятелем (а может, и с какой другой целью).

- О, нет, - сказал Гришин, - я против женщин не свидетельствую. Привет, Толя!

- Что и требовалось доказать, - обрадовалась она. – Так вы знакомы?

- Да, мы знакомы, - не отвечая на приветствие, продолжал разговор Толя, - но что именно доказывает реплика этого недалекого и к тому же случайно подвернувшегося господина?

- Ты не расслышал? Он сказал, что предательство как женское свойство вообще невозможно вменить в вину отдельно взятой женщине (Кармен, Манон Леско, мне). И, кстати, ты не представил мне этого смышленого и, уж верно, неслучайно подвернувшегося джентльмена.

- Даниил Гришин, - неприязненно ткнул приятеля в грудь Анатолий, - а это – Нора Карлина.

- Нора, Толя, а не пойти ли нам вместе на открытие галереи тут недалеко. Там может быть интересно. Я приглашаю.

- Я не могу, - насупился Анатолий.

- А я бы сходила, Толечка, - с энтузиазмом сказала Нора и взяла Гришина под руку.

- Блуди-и-и, блуди-и-и, пока дано-о-о блудить,- пропел Анатолий мелодию из романса Листа и пошел прочь, не оборачиваясь.

- Пока любить ты рад, - продолжил Даня мелодию, возвратив ей оригинальный текст, и локтем прижал руку Норы к себе.

- Я ничего на земле этой юной деве не обещала, - скороговоркой произнесла Нора, - ну, да будет об этом. Впрочем, и тебе я тоже ничего не пообещаю.

- А и пообещаешь, - я ведь уже знаю, что ты –предатель!

И они, как будто заранее отрепетировав, в унисон произнесли, скандируя:

- Никто – никому – ничего – не – должен! – и счастливо захохотали.

 

В галерею, конечно, не пошли. Увидев на пальце Дани кольцо и поинтересовавшись количеством детей (двое), Нора пригласила к себе в однокомнатную квартиру, полученную в результате развода и размена бывшей трехкомнатной.

Долго не раздумывали, даже не выпили, как будто торопились и боялись, что кто-то может их застать.

- Это она куролесит после развода, - сообразил Гришин и, пока она закусывала удила, решил слегка натянуть поводья.

Он понял, что она скорее изображает пылкость, чем на самом деле пылает, и что она скорее не искушена, чем опытна, поскольку она и предлагала, и хотела – все сразу!

Даня ласкал ее ме-е-е-дле-ен-н-но, почти тягу-у-у-че. Она поначалу понукала его, даже подстегивала: «Ну же, ну!», потом приняла предложенный им темп и понемногу оказалась в полном его подчинении. Почувствовав начало легкого аччелерандо, она внутренне напряглась и покрылась испариной, живот ее стал непроизвольно вибрировать, мышцы рук и ног внезапно сократились, и она коротко, но сильно и мучительно вскрикнула, в то время как он был еще далек от окончания и не собирался останавливаться для того, чтобы дать ей передышку…

 Она лежала с закрытыми глазами – потная и обессиленная. Даня встал, принес из ванной полотенце и сам досуха обтер все ее тело. Лег рядом. Посмотрел вопросительно. Она не ответила. Молчали.

- Мне пора, - сказал он. – Может, чаю попьем?

Молча попили.

- Ну, пока? – спросил он.

- Пока, - хрипло ответила она.

И ничегошеньки от предателя в ней в этот момент не было.

 

Они ни о чем не договорились и даже телефонами не обменялись.

 

В этот вечер Гришин еще успел подарить жене цветы и пожелать детям спокойной ночи.

- Сегодняшний день для нее, пожалуй, будет поважнее первого раза, - самодовольно вспомнил он свое случайное свидание и, засыпая, еще успел подумать, что и сам занесет этот день в свои потайные анналы.

Даниил выждал изрядную паузу, прежде чем снова навестить Нору. Уже с порога он увидел, что у нее в гостях Анатолий и что она напряжена и разгневана. Хамила обоим.

- Что оторвало тебя от домашнего очага и детей? – с вызовом спросила она у Дани, хотя реплика явно была рассчитана на то, что ее оценит Толя.

- Ничто не смогло бы оторвать меня от детей, - со сталью в голосе парировал Гришин, - просто сегодня они украшают жизнь тещи.

- А у меня вот сегодня свои краски, - обвела рукой комнату Нора.

Непонятно было, имеет ли она в виду Толю или просто отстаивает свою независимость. Мужчины невольно переглянулись и усмехнулись, не сумев эту улыбку скрыть поглубже.

- И знаете что, - в ярости зашипела Нора, - а пошли-ка вы прочь! Оба! 

Мужчины в ответ разыграли пантомиму: один церемонно поклонился, другой по-военному отдал честь. Они вышли за дверь и, спустившись вниз, сразу у входа молча распрощались.

 

Умахолодныхнаблюдений Гришина:

«На столе – неоткупоренная бутылка шампанского и завернутая в подарочную бумагу с ленточкой и бантиком коробка конфет».

Сердцагорестныхзамет его же:

«Разрешила вернуться!»

Анатолий же за неимением наблюдений ума, в особенности - холодных, горестно-горячо заметил (в сердцах): «Значит дорога в ее дом ему известна».

Нора в сие же самое время имела чувство, будто в тело ей впивается туго затянутый корсет, и она в злобе дернула застежку на платье, словно бы освобождая постылую шнуровку.

 

Эта геометрическая фигура просуществовала довольно долго, и все ее составные части хорошо знали друг о друге и даже оставляли скрытые, порой ядовитые, а подчас и вполне дружелюбные, послания для третьей стороны, но, по какому-то наитию, не сговариваясь, они больше никогда не сходились все вместе. По всему и ясным для всех образом Нора предпочитала Даниила – как в качестве партнера, так и спутника и собеседника, но и Анатолий отставки не получал. Ситуация изменилась, лишь когда Нора неожиданно объявила, что выходит замуж, и захотела всех своих прежних собеседников представить новому супругу.

Супруг оказался добродушным, остроумным малым, демонстративно игнорирующим стервозность и колкость Норы, а главное - разговоры его были настолько своеобразны и увлекательны, что, приходя в дом своей старой приятельницы, мужчины стали думать, будто навещают нового друга. Да и сам он охотно привечал гостей, не заморачиваясь распутыванием прежде смотанных клубков.

Впрочем, однажды Нора позвонила Дане и с нажимом попросила навестить ее, дав понять особой своей интонацией, что предстоит важный разговор. Открыв Дане дверь, она сразу же по-детски отвернула кран, залила щеки слезами и некоторое время махала руками, не умея начать речь. Потом, все еще всхлипывая, с усилием вытолкнула из себя:

- П-понимаешь… он… меня… ув-важает.

И зарыдала-заголосила.

Даниил взял ее лицо ладонями, заглянул в ее заплаканные глаза и потребовал толково объяснить, что случилось.

- Ни…ничего не случилось, - повторяла она, - просто этот гад … меня…ув… уважает!

Даниил еще долго не мог понять, в чем состоит суть ее рассказа и в чем причина Нориного расстройства.

- Он не может… или не хочет… как ты… Он разговаривает… шутит… потом добросовестно исполняет… миссионерский долг, - наконец нашла она сколько-то внятные слова. – И все!

          - Ах, вот оно что! – понял Даня и обеими руками сжал ее ягодицы, одновременно раздвигая их.

          - Yes! – просветленно выкрикнула она и упала ему на грудь.

          Ее лихорадило.

          - Она ждет повторения того раза, - сообразил Даниил и провел рукой от ее лба вниз, задерживаясь на каких-то участках тела и одновременно называя их русскими эквивалентами анатомических терминов.

          Чем дольше его пальцы задерживались где-либо, тем сильнее была ее дрожь, и чем более обсценными становились названия, тем меньше оставалось в ней терпения, и первая волна взрыва накрыла ее еще до того, как Даня расстегнул первую пуговицу на ее блузке…

……………..

 

          Рондо:

 

- Мне пора, - сказал он. – Может, чаю попьем?

Молча попили.

- Ну, пока? – спросил он.

- Пока, - хрипло ответила она.

 

          - Еще придешь?

          - Куда ж я денусь?

 

          Вот тут-то и начался Норин медовый месяц. Все заметили, как гармоничен ее новый брак с Митей Добродеевым и как лучезарно она глядит на супруга, как они с полуслова понимают друг друга и как они заботливы. Дом их прославился своим хлебосольством и полным отсутствием злословия. Те, кто знал Нору прежде, удивлялись тому, что с нее полностью и дочиста сползла малейшая стервозность и истеричность, каковыми в прошлом она была просто-таки знаменита.

          Даниил перечел все это вслух, один, бил в ладоши и кричал: «Ай да Даня! Ай да сукин сын!»

          И всякий раз, восклицая это, он вызывал в памяти вопрос: «Еще придешь?» - на который в тот раз ответил, что никуда уж теперь не денется, и, стало быть, надобно идти и по мере сил способствовать семейному счастью и поддерживать его.

         

          Пока Гришин поддерживал чужое семейное счастье, его собственная семья распалась, - и вовсе не потому, что он мало времени уделял жене: она никогда не имела повода пожаловаться на это, как не могла и упрекнуть Даню, будто он не помогает ей по хозяйству или не занимается с детьми. Он и пылесосил, и прокручивал стиральную и посудомоечную машины, и даже порой готовил обеды. Дети же были на первом месте, и было очевидно, что души в отце не чаяли. Как сама жена без аффектации объяснила, с ней случилась внезапная, ничем заранее неподготовленная, почти неуместная и – согласна! - неприличная любовь. А то, что новый избранник богат, не отменяет его привлекательности и обаяния (ну да, и сексапила тоже!), а только облегчает решение бытовых проблем, например, квартира полностью остается тебе, Гришин. С детьми можешь видеться, когда и сколько захочешь. Ну, не поминай лихом! Ты с ума сошел? Еще раз перепихнуться?!... А давай!!!  Ай да сукин сын! (Нет, это не Даня о себе, это его теперь уже бывшая жена о нем).

          Что ж? Одиноким Гришин себя не чувствовал. Он часто пользовался гостеприимством четы Добродеевых, и Митя нравился ему все больше: говорить с ним можно было обо всем, о чем когда-либо задумывался сам Даня, плюс еще его можно было расспросить о любом новшестве в области точных наук и техники, равно как и обсудить философский смысл последних открытий и изобретений. Он и анекдоты травил с удовольствием, и стихи помнил – от Сумарокова до Сосноры.

          Удивительное дело!  Приходя в дом, когда Мити там заведомо не могло быть, а Даня заглянул, известно для чего, Гришин никогда не чувствовал себя предателем. Более того, Нора не ощущала себя таковым. Они почему-то полагали, что все, что между ними происходит, направлено также и на благо Добродеева (как, вероятно, оно и было на самом деле).

 

          Случалось так, что Митя приводил на чай кого-нибудь из своих чем-либо интересных ему студентов. И разговор тогда получался на редкость увлекательным. Молодые люди глядели на него с обожанием, а как горели глаза студиозов женского полу – просто любо-дорого! Гришин полюбил эти посиделки и вынужден был признать их своим вторым университетом. На этих-то чаепитиях он приметил пытливую и необычайно востренькую брюнетку, удовольствием которой было подловить кого-нибудь из собеседников на неточности, в особенности, если произносились стихотворные строки.

Ежели собеседник начинал что-либо цитировать, она тотчас подхватывала и могла продолжать бесконечно. И добро бы Бродского! Однажды Митя начал из Ломоносова, да споткнулся на первой же торжественной строке:

Бугристы берега, благоприятны влаги…

Он потер лоб, пытаясь припомнить, а она уже подхватила:

О горы с гроздами, где греет юг ягнят, О грады, где торги, где мозгокружны браги, И деньги, и гостей, и годы их губят.

 

Митя желал лишь, поскольку дело был в застолье, назвать брагу «мозгокружной», да слово-то и позабыл, а Верочка вспомнила еще, что Михайло Васильевич виртуозно соединил слова так, чтобы невозможно было определить, где, по предлагаемым новыми грамматиками правилам, «ставить Га, а где стоять Глаголю» («Га, - разъяснила она, - взрывной звук, наподобие нынешнего украинского»).

Добродеев восхищенно посмотрел на Верочку, она перехватила его взгляд, и ноздри ее вздрогнули, как заметил Гришин, тоже глядевший на нее с восторгом, каковой восторг также был отмечен движением крыльев девичьего носика.

- Ого! – подумал Даня, - похвала необходима гению, как канифоль смычку виртуоза, - и вслух произнес:

- Вы позволите, Верочка, я буду гордиться вами, ну, как нянька старая, - и вашей славою и вами…

- Извольте, - отвечала Верочка, - только прежде вам придется со мною понянчиться. Вы ведь ещё только начинающая нянька - без опыта.

- Не скажите, я могу представить рекомендации.

- Посмотрим, долго ли вы продержитесь.

 

Взгляд Норы во время этого диалога стал пристальным и оставался таковым, когда Гришин вызвался проводить Верочку до дому.

- Ну, предъявите же ваши рекомендации, - потребовала на улице Верочка. - Кому это вы были подругой дней ее суровых? Уж не Карлиной ли?

- Как вы, однако, торопитесь, - удивился Даня, - я ведь только подал заявку на вакантную должность старой няни.

- Так ты что, токмо погордиться желаешь-с? И почем ты знаешь, что должность вакантна?

- Должность няни при анфан террибль всегда свободна. Впрочем, ты права: не токмо погордиться желаем-с.

И он резким движением придвинул к себе девушку и крепко поцеловал ее в шею…

Когда Даня, наконец, отступил на шаг и поднял на Верочку взгляд, он увидел, что ее глаза темны, глубоки и бесконечно серьезны, в то время как крылья носа – смеются.

- Вы приняты, - сказала она,- кажется, ребенку новая няня подойдет. А где детская комната?

Гришин уже жил один, и его дом был в пятнадцати минутах пешего ходу. По дороге Верочка позвонила с мобильного телефона маме и сказала, что сегодня задержится и скорее всего ночевать не придет.

- Не волнуйся, меня тут пристроят. Все, пока.

Дома Даня выдал Верочке купальное полотенце и чистую (мужскую) сорочку. Показал, где ванная, и пошел на кухню ставить чайник. Возвращаясь из кухни в комнату, он прошел мимо приоткрытой двери в ванную и увидел, что Верочка стоит у зеркала и расчесывает волосы на лобке, укладывая их как бы на прямой пробор. Почему-то застеснявшись, Даня отвернулся, но был впечатлен как самим занятием девушки, так и смоляным цветом ее волос и их густотой.

Вскоре она явилась – в Даниной незастегнутой рубашке, из-под которой выглядывали лиловые стринги. Продефилировала перед сидящим в кресле Гришиным победительной походкой модели. Обычно Даня начинал свои сессии с того, что нарочито медлил. Сегодня он и не вспомнил об этом приеме. Пока она принимала душ, он растерял все свое терпение. Кроме того, девушка, по всей видимости (хотя что такое можно было увидеть?), была вполне опытна и умудрена: она не то чтобы пыталась руководить или подчинить партнера своим желаниям и предпочтениям, нет, она проницательно угадывала, что нужно именно в этот момент, и соотносилась только с этим. Она не понукала, не торопила, не суетилась, не выставляла табу, а только подстраивалась под спонтанно возникающий ритм и потому была повелительницей времени, вольно выбравшей своего соправителя.

Были у нее и свои приемы. Так, в какой-то момент, она отступила от Дани, сунула руку в свои, еще сидящие на ней прозрачно-лиловые стринги, некоторое время шевелила в трусиках пальцами и бормотала при этом, налегая на взрывной звук Га: « БуГристы береГа… блаГоприятны влаГи…». Тут она достала ладошку, щедро омытую ее кипящими соками, и обтерла ею Данино лицо – лоб, губы, щеки, ноздри, - так, что его всего окутал томительный дурман, тотчас зафиксировавший новую синонимию «благоприятных влаг» и «мозгокружной браги».

Сила, вселившаяся в Даню от названной браги, была так агрессивна, что не позволила ему сохранить в целости Верочкины стринги, несмотря на изрядную крепость соединительных ленточек. На следующий день девушке пришлось уйти в джинсах, под которыми ничего не было, что, впрочем, ее нисколько не смутило и не расстроило, если не считать того момента, когда застежка штанов болезненно защемила густые черные (нерасчесанные и сильно спутанные) волосы.

……..

Утром позвонила Нора. Разговаривала тихо и вкрадчиво. Спрашивала, не перебрал ли вчера водочки и вкусны ли были пирожные? Благополучно ли доставил девушку?

- Верочка – прелесть! – восторженно сказал Даня. – Сколько всего знает! И безупречный слух на стихи!

-Это ты о Ломоносове? Вот и Митя всё восхищается.

 

Нет, ревность Норы совершенно не удивила и не огорчила Гришина, его задело в телефонном разговоре что-то другое. И он не сразу сумел догадаться, что же его оцарапало.

- Ага, вот оно. Вот эта цепочка: Михайло Васильевич – Митя – восхищается. Всё восхищается. Стало быть, сказал не один раз. Уж не декламировала ли Верочка те же стихи в сходных обстоятельствах? Одного ли только Даню ревнует Нора или Добродеев тоже под подозрением? А и Верочка, должно быть, на что-то намекала, спрашивая о рекомендации для няньки от Карлиной. Не с Митиных ли слов? То есть Митя, во-первых, знает, во- вторых, - кому-то жалуется? Кому? Своей ученице? Смешно! Если только юная студентка не стала по совместительству интимным партнером профессора.

Вот как закручено все оказалось.

Гришину предстояло, вероятно, непростое объяснение с обеими его любовницами, но все разрешилось безо всякой натуги. Вскоре выяснилось, что чета Добродеевых ожидает ребенка, и притязания Норы на Даню несколько ослабли, а потом и вовсе затухли. Верочка же легко рассказала Гришину, что да, у нее с Митей было несколько свиданий: ему необходимо было расслабиться, так как с любящей женой он чувствовал себя чрезвычайно скованным, потому что та как-то требовательно и строго на него смотрела и он боялся выказать перед ней свою повышенную, с его точки зрения, чувственность. («Это он, пожалуй, преувеличивает», мимоходом заметила Верочка). Что же касается намеков на то, что Гришин нянчился с Карлиной, то, «видишь ли, Данечка, ни одна женщина для другой бабы – не тайна, и я, например, всегда сразу вижу, кто – с кем».

- А ты – с кем?

Она внимательно и серьезно посмотрела на Гришина и не спеша ответила:

- Сейчас с тобой.

 

Даня предложил на тот период, который она обозначила словом «сейчас», переехать к нему. Она, не раздумывая, отказалась. Приходила, впрочем, часто. Оставалась на ночь. Заряжала его той свободой, о существовании которой он и не догадывался прежде. Приводила подчас друзей обоего пола, которых вечером сама же и выпроваживала. Вдвоем они навещали Добродеевых, интересуясь тем, как развивается беременность не слишком юной уже Норы и не нужна ли помощь по хозяйству. Нора вначале глядела на гостей несколько настороженно, разговаривала вежливо, но холодно, потом постепенно привыкла к тому, что они приходят вдвоем, и даже обращалась к ним порой с различными просьбами.

Митя, как всегда, был весел, приветлив и дружелюбен. Всем запомнился тот день, когда после УЗИ выяснился пол младенца. Ожидался, как и желали супруги, мальчик, и Митя захотел выпить с гостями водки. Обсуждали имена. Митя думал найти для сына какое-нибудь библейское имя, общее для всех европейцев, Верочка предлагала назвать Федором, а Нора говорила: «Когда родится, заглянем в святцы» - и от дальнейших обсуждений отказалась. (À propos: когда в ночь с 18 на 19 марта родился мальчик и посмотрели в святцы, вышло, что следует назвать Федором. «Божидар», - перевел на болгарский Гришин; «Матфей», - настоял на библейском Добродеев, однако же никто никогда мальчика иначе, чем Феденькой не называл). Даню пригласили в крестные, хотя все шутили, что по-настоящему крестным отцом должна бы быть Верочка: имя-то угадала она.

Для обеих пар незаметно и, можно сказать, счастливо прошли два года. Все подолгу играли со щекастым Федькой, наблюдали его первые шаги, как говорила Нора, «на задних лапах», слушали его первый осмысленный лепет. Однажды Митя пришел с прогулки и, смеясь, рассказал, что он с Феденькой на руках вошел в книжный магазин и мальчик, увидев продавщицу, показал ей пальчиком на книжные полки и произнес отчетливо: «читать!»

В общем все было хорошо у всех, а когда хорошо превращается в рутину, это уже не хорошо, а нормально, а когда все нормально – это скорее плохо, потому что «скучно, девушки», а скучно – это даже не плохо, а гораздо хуже: это – тоска. И первой затосковала чуткая ко всему рутинно-хорошему Нора. И первым почувствовал это на себе Митя, которому, наконец, пришлось считаться с уже нескрываемой стервозностью и всякий раз делать скидки на нее и даже пытаться оградить от этого малыша.

Инструментом преодоления тоски был избран поначалу Анатолий, который, единожды пережив и простив предательство, был обречен на то, чтобы уже всегда быть готовым ко услугам. Но, как и прежде, его услуги оценили весьма низко и отодвинули до других времен.

Наступил черед Дани, который почему-то повел себя, как несчастный Иосиф с женой Потифара, что, естественно, вызвало приступ ярости и обострение знакомой всем стервозности. А, положа руку на сердце, скажите все-таки, что делать бедной женщине, снедаемой… и т.д. и т. п.? Гришин, конечно, знал, что надо делать, но не поспособствовал, - эгоист!

Знала, разумеется, и Верочка, она вообще все на свете знала, но она ото всего устранилась, реже стала бывать не только у Добродеевых, но и у Дани. А вскоре и совсем исчезла. Просто как не было. И, как выяснилось, - навсегда. Никто не мог сказать, где она. Телефон не отвечал ни у нее, ни у матери. Еще некоторое время Гришин иногда обнаруживал в ванной жесткую спираль черного волоса и с печалью вертел его между пальцами, но и это закончилось после очередной уборки. (К нашему рассказу это уже не относится, но через много лет Даня у себя в фэйсбуке обнаружил запрос на дружбу от американки Vera S., однако не только не ответил на предложение, но даже и не полюбопытствовал и не заглянул в информацию о пользователе.)

 

Что еще рассказать? Как-то – Федору уже было двенадцать – Нора захотела что-то обсудить с Гришиным. Зайдя, он узнал, что Добродеев с коллегами отправился в палаточный поход, предполагавший восхождение на какую-то не очень высокую гору. Хотел взять с собой Федьку, но Нора не позволила мальчику пропускать школу. Он и сейчас в школе, а Митя возвращается через три дня.

- Понимаешь, - начала она, - но прервалась, чтобы ответить на телефонный звонок.

В трубке что-то говорили, она слушала, слушала, слушала, потом отодвинула трубку от уха и молчала, молчала, молчала…

Даня ни о чем не спрашивал, глядел на нее…

 

- Митя, - сказала наконец, - разбился… в горах…

 

Много лет подряд Гришин делал Норе предложение.

 

- Нет, - только и отвечала она.

 

Горько и твердо.

 

 

Февраль 2018

Франкфурт

Комментировать Всего 7 комментариев

Понравилось

Пойди и пойми этих баб... впрочем, и мужиков тоже).

Да, Анечка, я об этом

Эту реплику поддерживают: Anna Bistroff

Дорогой Виктор, а я бы попыталась понять... (хотя я тоже Анна :) )

Я бы сказала, что для героев истории "предательство", как и "измена", и "верность" - это разные "игры". И когда приходит "смерть", то она не может стать для них "игрой", её приходится проживать всерьёз, и это меняет героев.

Правда, может быть, нужно смотреть как-то иначе... очень интересный, "многоплановый" текст, можно было бы развернуть до повести или романа. Или сериал снять :)

Эту реплику поддерживают: Victor Bejlis

Спасибо, дорогая Анна, за внимание к автору и за внимательное чтение. Конечно, дело не в изменах и предательствах, а дело в "Я" и "Ты", особенно, если они разнополые, - отсюда и название с многоточием. Вместо многоточия можно было поставить "предатель" или "изменница" и много чего еще, но все это отступает. И не только перед лицом смерти, но и в тех случаях, когда добираешься до взимодействия сущностных начал, влекомых друг другу или противоположных, или одновременно и близких и отталкивающихся.

Еще раз спасибо!

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

Отличный рассказ, Виктор! 

Спасибо, Лена, за отзыв. Очень рад